Цена

Интерлюдия. Двое Оно раскрывается не картинкой со стороны — идёт внутрь, через руку, через кость под рогами, через ту нехватку под рёбрами, которую я ношу всю вторую жизнь и которой не дал имени. Я больше не вишу над алтарём с последним вдохом в груди. Я там.

***

Поле. Высокая трава, по колено лошадям, в россыпи жёлтых и синих цветов; они рвутся под копытами и закрываются за конями, как вода. Солнце бьёт сбоку, ветер идёт широкий, и пахнет нагретым стеблем, пыльцой, конским потом, молодой землёй. По полю скачут двое, плечо к плечу, голова к голове, и один держит другого за руку прямо на скаку — не чтобы удержаться, держаться им не за что и незачем, а потому что рука сама идёт к руке. Смех я вижу раньше, чем слышу: рот уже открыт, а ветер уносит звук назад. Я их знаю. Когда-то чужое зеркало уже держало их передо мной: тёмного ближе, светлого за его плечом, обоих живыми в чужом воздухе, таком далёком, что он почти становился памятью. Теперь вода вернула то же самое шире и больнее. Стекло исчезло; поле вошло прямо в меня. Чернобог скачет тёмным крупным мужиком в одежде чужого кроя. В нём всё собрано тяжело: плечи, посадка головы, рука на поводе, тень под грудью, сам воздух рядом с ним. Над лбом гладкая человеческая кость; лицо и тело мужские, плотные, слишком настоящие для храмовой резьбы. Рядом с ним Солнцебог — светлый, с белой бородой, обычной мужицкой, густой и простой, с такими же светлыми волосами, в рабочей одежде. Он держит коня легко, будто дорога сама ложится под копыта, и сила в нём идёт впереди — ведёт коня, руку, саму дорогу. Ход. Прямая линия через поле, ветер и чужую руку в своей. Между ними нет пустого места. Они скачут по цветущему полю, и им хорошо. Просто хорошо быть рядом. Солнцебог пускает коня к низкому ручью, Чернобог идёт за ним без той неподвижной тяжести, с какой однажды встал в зеркале; конь летит низко, вода взметается серебром, тёмный нагоняет и бьёт плечом в плечо, и оба едва держат равновесие, и в этом почти падении живого больше, чем во всех каменных личинах, которые люди потом вырежут благоговейными руками. И я смотрю на их радость так, как смотрит на чужое счастье тот, кто уже видел конец. Я ведь видел. Не словом — костью. Я держал в себе конец их обоих — тот час, когда всё оборвалось, — и ношу его до сих пор. А они скачут, держатся за руки, солнце стоит над ними щедро и чисто, и ни один ещё не знает, какая дорога ему положена. Я знаю за обоих. И отвернуться мне некуда: я и есть это поле.

***

Постель. Тело не успевает испугаться перехода. Трава становится простынёй, ветер — горячим дыханием, солнце — светом на коже. Двое сходятся, и нет ничего, кроме них: два мужских тела, голых, тяжёлых, простых. Тёмный наваливается весом, тем самым, что тянет вниз; светлый принимает его и тянет к себе вверх. Жар. Сбитое дыхание. Кожа к коже, без зазора. Руки, сомкнутые до белизны в костяшках. Светлый запрокидывает ясное лицо, и оно перестаёт быть ясным, делается живым до края. Тёмный вжимается в него лбом, в то место, где у меня рога, а у него гладкая человеческая кость, и держит, держит, будто можно врасти. И мне входит в тело то, чего ни храм, ни белая колонна, ни стёртая надпись на алтаре сказать бы не смогли. Они были любовниками. Солнцебог был для Чернобога тем, к кому тянутся всем весом, и тот выдерживает, отвечает, толкает обратно своей ясной силой. Это входит в меня разом, как соль в открытую рану, и я узнаю это, как узнают своё: я ведь и сам знаю, каково лечь с тем, кто скроен наоборот, держать чужое тело и держаться за него, и не разобрать уже, где ты, а где он. И рядом, у самого алтаря, чужая рука дёргается и сжимается на камне. Бардил. Его тоже берёт. Но я только чувствую рядом его руку: большую, тёмную на белом камне. Она сжимается. Не резко, не от страха, а так, будто что-то дошло до него через ладонь раньше мысли. Я узнаю давнее, то, что годами стояло во мне без имени. Он же видит это впервые. На один невозможный удар сердца нас в этом свете четверо: Чернобог и Солнцебог, целые и любящие, — и мы двое, бык и козёл, с ладонями на одном камне, узнающие в их близости свою. Блядь. Так нельзя смотреть на чужую любовь, заранее зная, что её вырвут с корнем. Я видел эту пустоту. Я знаю, какой останется след, когда одного из них не станет, — ровный, чистый, будто и не было; знаю, что другой не закричит, потому что закричать ему не дадут. А они держат друг друга, живые, тёплые, и им хорошо, и я смотрю и не могу ни уйти, ни остаться.

***

И свет меняется. Поле, постель, голые человеческие тела — всё стягивается и темнеет по краям, и на их месте встают двое других. Те же двое. Только теперь над лбом у тёмного рога, и стать козлиная, и стоит он на согнутых назад ногах, на копытах, в той самой шкуре, которую ношу я. А светлый поднялся быком: тяжёлая голова, мощная шея, широкая грудь. В памяти любви они остались людьми. Перед краем встали козлом и быком. Перед ними свет стал тоньше. Я не вижу, что идёт с края. Видение не даёт ему лица, только след: трава за их спинами становится прозрачнее, день теряет плотность, воздух будто вынимают из мира тихой рукой. Они стоят к этому лицом, оба с мечами, оба ещё целые. Стоят плечом к плечу, козёл и бык, равные, и за их спинами мир, который они для чего-то выбрали; и они закрывают его собой раньше, чем я успеваю понять, чем за это платят. Козёл поворачивает голову, и я вижу свою стать со стороны так ясно, что под рогами становится больно. Бык напрягает шею, и в нём я узнаю ту линию, что храм только что почуял в Бардиле и не взял. А внизу, под нами, в светлой воде, держится на одном плече расколотая бычья личина, лицом к открытому морю. Козёл, бык, расколотый камень — всё сходится в одну линию и бьёт без слова. Свет ложится на два клинка разом. Рядом пальцы Бардила уже разжимались на камне, но ладонь всё ещё не отпускала алтарь. Из бычьей пасти уходил воздух — длинной серебряной цепочкой. Воздух кончился ещё там, у алтаря. Я вспоминаю об этом не головой — грудью, которая давно не дышит. Двое перед краем темнеют, меч светлого ловит последний луч, и видение по этому шву рвётся, потому что дальше его не унести, а в той, другой жизни, где осталось моё тело, вода уже стоит у самых губ —