Цена

Глава 20. Слабая вода 20.1 Зачем Утро пришло слишком чистым. После ночи, в которой город ещё шумел слабым ветром, хлопал ставнями и скрёб канатами о камень, рассвет лёг на Трогор ровно и светло, будто кто-то вымыл бухту до дна и велел ей молчать. Небо было пустое, бледно-золотое у края воды и почти белое над крышами. Море стояло гладкими длинными полосами. Паруса на дальних лодках висели без силы, а у причалов вода плескала так тихо, что слышно было, как мокрый канат ползёт по камню под собственной тяжестью. Порт ещё спал наполовину: один старик у сетей перебирал узлы, двое мальчишек тащили корзину с рыбой и ругались шёпотом, будто громкий голос мог испортить утро. Из нижних лавок тянуло смолой, вчерашним дымом, чешуёй и горячим хлебом, который только начали вынимать из печей. С виду день был удобный. Светлый. Почти добрый, если смотреть глазами человека, которому сегодня идти торговаться за сыр или чинить парус. Тело моё этому свету не верило. Соль на губах лежала плотнее обычного, как засохшая кровь. Воздух входил в грудь ровно, но где-то посередине задерживался, будто его надо было проталкивать дальше силой. Камень под копытом отвечал глуше, чем вчера, хотя дождя ночью не было и сырость успела уйти с верхних ступеней. В доме Бардила тишина держалась странно: выжидательная, сухая, слишком внимательная для раннего часа. Так молчит собака перед тем, как поднять голову к двери. Так молчит дерево перед сильным ветром, когда лист ещё стоит, а корень уже знает. Я ел мало. Рыба была плотная, хлеб свежий, вода чистая — всё поставлено вовремя, как весь этот год. Я проглотил два куска и отложил нож. Бардил сидел напротив, вымытый до злости, с доской у локтя. В раннем свете бычья голова казалась тяжелее обычного; рога брали узкую золотую полосу из окна, шея под кожей ходила сдержанно. Снаружи он был собран как всегда. Внутри, я видел, весь стоял у воды. Он взял доску не сразу. Сперва вытер морду тканью, хотя есть ещё почти не начал. Проверил, нет ли капли на рукаве. Отодвинул чашу так, чтобы не задеть локтем. Потом мел лёг в пальцы, коротко скрипнул. «Зачем?» Я посмотрел на слово и понял, что он спрашивает не о лодке. Лодка уже была решена. Слабая вода легла; срок пришёл. Он спрашивал о том, что весь год торчало между нами, как белый купол у горла бухты. Он год видел, куда я смотрю с пляжа, из окна, с его галереи, с верхней улицы. Год видел, как я учусь нырять, как возвращаюсь с белым песком в шерсти, как отмываю соль с копыт, как молчу после солнечных храмов, где красота стоит, а внутри пусто. И всё равно спросил. Правильно спросил. В такое дело нельзя входить на чужом «пора». — Не знаю, — сказал я. Бардил не шевельнулся. Только ухо повернулось чуть в сторону, как будто под моим ответом он услышал дыру. — До конца не знаю, — поправился я. — В этом и вся мерзость. Если бы знал, взял бы с собой карту, молитву, троих умных и пару идиотов для веса. А так есть только старый храм, который год стоит у меня под рёбрами. Он стёр «Зачем?» не спеша. Написал ниже, не поднимая головы: «Опасно». — Знаю. Мел снова пошёл по доске. Буквы вышли крупнее. «Не знаешь». Я хотел огрызнуться сразу. Очень удобно огрызаться, когда правду говорят коротко. Но в горле стояла соль, и от неё слова шли честнее, чем я собирался. — Вот потому и лезу, — сказал я. — Знал бы заранее — может, и сидел бы дома. Бардил поднял на меня глаза. — Я видел белые храмы, — продолжил я уже тише. — Красивые, чистые, полные людей. В них свет, прохлада, золото, жрецы, всё как положено. А внутри — гладкая сухая кость. Этот другой. Он весь год торчит в воде, как утопленник с открытыми глазами. Смотришь — камень. Чуешь — будто дырку чем-то заткнули, и под этим ещё есть воздух. Может, там пусто. Может, он просто не может ответить. Мне надо понять, что из двух. Слов получилось больше, чем я люблю по утрам. Бардил слушал без движения. Ноздри у него раздулись на короткий вдох; шея напряглась и снова отпустила. Он ничего не написал про «останься», ничего не написал про «ждать». Стёр доску начисто, положил мел и встал. Через несколько минут мы уже шли вниз. Дом проводил нас без красивого прощания. Верхнее окно моего крыла держало на подоконнике ранний свет; верстак стоял в стороне, накрытый тканью, под ней лежали резцы, дерево, начатая маленькая дверная накладка с рыбой, которую я собирался закончить вечером, если вечер вообще будет. У двери стояла вода. Я прошёл из крыла молча, и за спиной осталась пустая комната со светом на верстаке. Бардил нёс часть вещей сам. Не слуги, не люди порта, не те, кто привык подхватывать у него груз раньше, чем он покажет. Сам. На плече — свёрнутая сухая ткань и одежда, в руке — доска, под другой рукой — кожаный мешок. Я видел, как при каждом шаге внутри мешка глухо перекатывается тяжёлое. Камни. Пояса для ныряльщиков. Кожа, ремни, гладкие грузила, карманы, грубые швы — всё то, что делают люди, у которых нет красивых слов для глубины, зато есть привычка возвращаться из неё живыми. У нижней двери нас встретил один из его портовых. Бардил поднял ладонь ещё до того, как тот открыл рот. Мужик остановился, опустил глаза на доску и ждал. Бардил написал коротко, повернул. Тот прочёл, кивнул, ушёл в сторону, не задав ни одного вопроса. Вот так он держал свой город: мелом, рукой, поворотом головы, и люди понимали, где им место. Сегодня он резал из этого порядка лишние глаза. Порт лежал ниже, мокрый и тихий. Слабая вода делала людей осторожнее, даже тех, кто не верил ни в какие знаки, пока знак не бил их бортом по зубам. У причалов лодки стояли как привязанные животные, которые вдруг перестали тянуть повод и от этого выглядят опаснее. Вода между ними не пенилась, не рвалась, только слегка поднимала и опускала борта, будто дышала в себе. На камне темнели мокрые следы канатов. Смола в утреннем воздухе была густой, почти сладкой, и под ней сидел старый рыбный дух порта — чешуя, потроха, соль, человеческие руки. Обычный день здесь начинался с шума, с чужих плеч, с первой драки у весов, с бабьего голоса, который перекрывает чайку и мужика разом. Сегодня даже чайки держались выше. Они кружили над водой и кричали коротко, рвано, будто под ними лежало мясо, к которому нельзя спуститься. Люди видели Бардила и отступали без вопросов. Дощечка в его руке сказала им больше, чем любой приказ вслух. У одного грузчика уже открылся рот; Бардил только повернул голову в его сторону, и рот закрылся. Порт умел читать такие утра. Порт жил дольше каждого отдельного умника. Лодка ждала у малого причала, рабочая, тёмная от воды и смолы, без украшений. Низкий борт, короткий парус, крепкое весло, верёвки уложены так, что рука найдёт нужную в темноте. Под тканью у носа лежали пояса. Рядом — кувшин с водой, сухая одежда, нож, запасной моток каната, свёрток с едой, доска в вощёной обёртке и мел в маленькой костяной коробке. Подготовка была тихая, злая и точная. Бардил шёл не смотреть на храм. Он шёл работать. Когда мы отвалили от причала, я увидел Владана. Он стоял выше, на каменной площадке у старого склада, откуда видно горло бухты. Серый, сгорбленный старик в простой храмовой одежде. Сухие руки спокойно лежали одна на другой у живота. Солнце било ему в лицо, высвечивало впалые щёки, редкую седину, глубокие складки у рта. Он принимал этот свет неподвижно, как принимают погоду, возраст и срок. Смотрел Владан на воду перед лодкой. На ту гладкую полосу, где бухта сегодня лежала между двумя ветрами и притворялась покорной. Взгляд у него был ровный, тяжёлый, уже ушедший дальше причала, дальше порта, дальше обычного человеческого дела. Таким взглядом старики смотрят на дорогу, когда первый шаг уже сделан и все слова опоздали. Он стоял тихо. Маленькая серая фигура над белым портом, камень под ногами, солнце на лице, море впереди. Лодка ещё только брала воду под днище, а возле старого склада уже лежала та тишина, какая бывает у порога: живой человек ещё рядом, голос ещё мог бы достать, но дорога уже приняла его вес. Владан проводил нас взглядом до горла бухты. Потом порт закрыл его за нашими спинами. Бардил поставил парус. Лодка тихо ушла от порта. 20.2 Ход Парус сначала висел пустым. Другая рука начала бы дёргать, ругаться, ловить ветер силой. Бардил не суетился. Он стоял у кормы, босыми ступнями чувствуя доски, бычью голову держал низко, так что рога шли почти в линию с парусом. Чуть повернул лодку. Не резко — на малую долю, какую на земле и не заметишь. Ткань дрогнула. Потом в неё вошёл ветер. Не ударил. Вошёл ровным полным дыханием, как грудь наполняется после долгого сдержанного вдоха. Парус округлился, верёвка легла Бардилу в ладонь, и лодка пошла. Не быстро. Верно. Вода под бортом шуршала негромко; камень причала пополз назад; белый город стал подниматься за спиной уступами, окнами, галереями, тёмными щелями улиц. Ухо Бардила повернулось раньше головы, ловя тонкий скрип снасти. Ноздри повели воздух. Он читал сразу всё: парус, соль, тень течения, камень под водой, то, как лодка отдаёт на малую боковую тягу. На суше его сила давила в пол и в людей. Здесь она стала точностью. Я сидел ближе к носу, держал борт. Вода под нами лежала гладко, а под этой гладью в дно толкало ровной тяжёлой тягой, которой утром не было. Слабая вода звучит для дурака почти утешительно. Словно кто-то открыл дорогу, убрал зубы у течения и сказал: иди. На деле она только спрятала зубы глубже. Поверхность лежала гладкая, мягкая, с редкими длинными вздохами. Лодка шла легко, слишком легко для горла бухты, где в обычный день воду скручивает между двумя каменными плечами так, что даже птицы пролетают выше. Но под килем чувствовался ход. Тёмный, нижний, не желающий показываться глазу. Иногда лодку тянуло вбок без волны, без ветра, просто вся вода под нами вдруг решала, что нам туда. Бардил поправлял раньше, чем я успевал напрячься. Верёвка коротко скользила в его ладони, весло касалось воды одним широким движением, и лодка возвращалась на ход. Под нами проступал старый Трогор. Сначала белые плиты лежали неглубоко, почти под рукой. Вода была такой ясной, что глаз всё время ошибался в расстоянии. Ступени уходили под днищем ровными рядами, потом разъезжались, ломались, прятались под белым песком. Обломки колонн лежали в стороне, гладкие, как вымытые кости. Старые дороги тянулись через дно, пересекались, обрывались в щелях, где стояли тёмные водоросли. Резной камень с полустёртым зверем мелькнул у борта и ушёл назад; рыба стояла над ним так неподвижно, будто стерегла чужую работу. Дальше мелководье кончилось. Белый край обрывался сразу. Плиты ещё были — и их уже не было. Под лодкой открылась светлая пустота, такая прозрачная, что сначала казалось: это и не глубина вовсе, просто вода забыла дать глазу опору. Небо отражалось сверху, солнце входило сверху, белый камень уходил сбоку вниз — а дна всё равно не было. У пляжа, где я год учился нырять, через тридцать шагов день начинал тухнуть под животом; синий обрыв забирал свет, и тело знало, что ниже холод, темнота и предел. Здесь день не гас. Он стоял в воде до такой глубины, куда обычному дню лезть не положено, и глаз раз за разом тянулся найти дно и соскальзывал в светлую пустоту. У тёмного обрыва тело сжималось загодя, само. Здесь оно не сжималось, и от этой несжатости под ложечкой тянуло холодом. — Хорошее место, — сказал я. — Для тех, кто хочет умереть красиво и с видом. Бардил не обернулся. В груди у него коротко толкнулся низкий звук, почти смех, но рука на верёвке не дрогнула. Храм вырос впереди медленно, хотя весь год казался издалека одной белой раной у горла бухты. Сначала купол. Рваный, с проломом, из которого торчали обломанные рёбра камня. Потом обходы вокруг него — полукруглые, с колоннами, с резными поясами, изъеденными солью. Потом стены, уходящие вниз, в светлую толщу воды. Вблизи стало ясно, насколько он огромен. Из города он белел точкой, игрушкой для глаза. Рядом с ним лодка сделалась щепкой, а мы — двумя мокрыми дурнями, которые решили потрогать горло спящего зверя. Камень был белый, но не весь одинаковый. Там, где море годами било прямо, он стал серым, ноздреватым, солёным до крошки. В щелях висели тёмные водоросли, по нижним карнизам ползли ракушки, в выбоинах стояла вода. А в живых местах, куда соль не добралась до конца, резьба оставалась такой точной, что у меня пальцы сами вспомнили резец. Фигуры на фризах не были плоскими знаками. Там были тела: конская грудь, напряжённая перед рывком; ястребиная шея, выведенная так тонко, что даже обломанное крыло ещё держало полёт; лев, которого соль съела почти до ребристой тени, но челюсть у него всё ещё помнила силу; бычья морда, расколотая через глаз и рог, с трещиной, куда уходила тень; гепард — почти целый, узкий, длинный, с мордой к открытому морю, будто века воды не убедили его отвернуться. Я смотрел на них и думал о мастерах. О руках, которые выводили эту живую каменную плоть, не зная, что когда-нибудь по ней будет ходить соль. О том, как долго надо было работать, чтобы храм выдержал море и всё равно оставался храмом, а не грудой белого мусора. Остатки золота держались в глубоких выемках; местами видны были гнёзда под цветной камень, давно выбитый или вымытый; солнечные круги на поясах то вспыхивали, то гасли от ряби. Узкие отверстия в куполе и стенах сперва казались ранами. Потом я увидел, что часть из них вырезана рукой, а не бедой. Круглые окна, наклонные каменные глотки, длинные прорези — всё было направлено к свету; воздух тут шёл вторым делом. Храм был построен так, чтобы солнце входило внутрь не как получится. По воле мастера. Я видел в этом ремесло другого размаха. У дерева тоже есть свои ходы света: резец снимает лишнее, грань ловит лампу, тень ложится туда, где нужен вес. Тут та же мысль была сделана в камне и воде. Кто-то много веков назад рассчитал, как день будет двигаться по куполу, как луч пройдёт через прорезь, ударит в колонну, отскочит к золоту, ляжет на алтарь. Потом пришло море, сожрало нижние ярусы, выбило камни, заселило щели рыбой, а расчёт всё ещё работал. У меня от такой работы всегда сводит пальцы: хорошая чужая рука бесит, потому что сразу показывает, где ты сам мелок. Бардил подвёл лодку к мокрому камню у верхнего пролома. Парус он отпустил за миг до того, как ветер мог стукнуть нас боком; ткань мягко опала, лодка ткнулась к стене и тут же попыталась отойти. Вода не шумела, не пенилась, только тянула, как тянет за край одежды рука, которую не видно. Бардил встал, упёрся ногой в доску, верёвкой взял каменный зуб. Человеческая рука на канате стала жёсткой, вторая коротко показала мне: теперь. Камень был скользкий. Соль резала ладони мелкими невидимыми зубами. Я зацепился пальцами за край пролома, подтянулся, копыто сорвалось и ударило по борту. Лодка качнулась. Бардил удержал её корпусом и верёвкой; шея у него напряглась, морда пошла вниз, но рука не выпустила ход. Я выругался, нашёл копытом выступ, перевалился на мокрый камень и лёг на живот, вцепившись в край. Потом подал ему руку. Он взялся — тяжело, крепко, горячая ладонь в моей мокрой, — и вылез следом, бычья голова прошла под обломком с такой точностью, будто он заранее промерил каждый каменный зуб. Внутри я ждал темноты. Её не было. Мы стояли наверху, в проломе купола, и под нами открывался зал, залитый светом. Не солнцем снаружи, не отражением воды на поверхности — внутренним светом храма, проведённым через камень. Лучи входили сверху в круглые окна и узкие прорези, падали в воду столбами, разбивались о белые колонны, возвращались от стен, ловились в остатках золота, скользили по знакам и снова уходили вниз. Вода резала свет на полосы, колебала, умножала. Колонны стояли в ней рядами, длинные, белые, уходящие так глубоко, что их основания казались частью другого неба. Солнечные круги на стенах вспыхивали от движения воды и гасли, как дыхание. Я год учился уходить в пляжную синеву, где через несколько гребков тело уже просило обратно к дню. Здесь глубина светилась. Храм был таким высоким, что его высота стала водой. Далеко внизу лежал алтарь. Белый, чистый до невозможного, и на нём держался свет, будто камень сам знал, что делать с лучами. Вокруг ходили тонкие серебряные рыбы, на полу лежал светлый песок без грязи. А со стен сквозь толщу воды смотрели личины — целые. Снаружи море веками ело храму морду. Здесь, под водой, он уберёг своё нутро нетронутым, и от этой сохранности под рёбрами вставало холоднее, чем от любого тлена. Глазами это место почти дышало. Дар молчал. Я стоял на краю пролома, мокрый, солёный, с царапинами на ладонях, и смотрел вниз на свет, золото, алтарь, целые личины, чистую воду. Всё это должно было звучать. Такой храм обязан был гудеть под кожей, тянуть, отвечать, брать за рога, как тёмные храмы берут, когда под ними ещё есть вес. А тут — тонкая тёплая пустота, будто я приложил ухо к груди человека, у которого кожа ещё хранит жар, а сердце уже давно не толкает кровь. Бардил стоял рядом и тоже смотрел вниз. Дышал ровно, без страха, но шея под бычьей головой стояла твёрдо, и пальцы на краю пролома легли плотнее, чем нужно для опоры. Свою воду он знал. Этой воды он не знал. Алтарь светился внизу, красивый до злости, почти живой для глаз и почти глухой для того, чем я слышал камень. 20.3 Свет под водой — Буду нырять, — сказал я. Голос внутри пролома прозвучал глухо. Камень съел лишнее, вода забрала конец фразы. Бардил повернул ко мне голову медленно, всей тяжестью шеи. Потом достал доску из вощёной ткани, вытер край рукавом, написал: «С тобой». Я прочёл и устал ещё сильнее. — Нет. Он даже не стал стирать. Просто держал доску, и от этого слово стало тяжелее. Я шагнул ближе, взял его за плечо. Под ладонью была тёплая рубашка, под ней — человеческая мышца, плотная, сильная. Бычья голова склонилась чуть в сторону; один глаз смотрел на меня прямо, другой держал пролом и воду боковым зрением. — Это моя дорога, — сказал я. — Моё дерьмо, мой храм под рёбрами, мои рога, которые чуют лишнее. Я не знаю, что там. И если тебя там убьёт, я не хочу жить с тем, что сам привёл. Бардил выслушал. Дождался, пока я договорю. Потом снял мою руку со своего плеча. Не резко. Спокойно. Так, как снимают руку там, где за тебя уже почти решили. В этом жесте меня и взяли. Весь год он оставлял мне выход. Дверь без внешнего засова. Слово «останься», не сказанное там, где оно стало бы цепью. Свои руки — при себе, когда ими можно было решить быстрее. Дом, людей, порт, власть — всё это он держал вокруг меня и ни разу не сомкнул. А теперь я стоял с ладонью на его плече и делал то же самое с другой стороны. Решал за него, прикрываясь заботой, как прикрываются самым удобным враньём. Я отпустил. — Сука ты упрямая, — сказал я. Он чуть повёл мордой, и в груди у него коротко дрогнул смех. — Надо коснуться алтаря, — сказал я. — Того, внизу. Мел пошёл по доске. «Зачем». — Хочу пощупать, живой он там или просто красиво лёг. Вот уж ответ для умных людей. В нормальном мире за такое снимают с работы, забирают ножи и выдают миску каши до просветления. Бардил посмотрел на меня так, будто понял примерно это же. Но доску убрал и потянул к себе кожаный мешок. Пояса с камнями он достал один за другим. Плотная кожа, вытертая солью и чужими руками. Карманы с гладкими серыми грузилами, широкие ремни, грубые швы, петли, пряжки, которые можно найти пальцами в воде. Вещь для людей, которым надо уйти вниз, сделать дело и вернуться, если море позволит. Он разложил один пояс передо мной, второй — перед собой. Потом показал пряжку, петлю, короткое движение кистью. Дёрнул — груз должен уйти. Ещё раз. Не объяснил. Показал так ясно, что тело запомнило раньше головы. Мы стали раздеваться. Бардил снял белую рубашку и сложил её на сухой выступ внутри пролома. Даже здесь — аккуратно. Ткань легла на камень, и под ней остался только он. Кожа под рубашкой была тёмная от солнца, горячая, с влажным блеском у ключиц. Бычья голова и мощная шея делали его странным, тяжёлым, невозможным, а ниже шеи стоял молодой мужик: широкая грудь, живот, сильные руки, бёдра, ноги, всё рабочее, живое, плотное. Вес бычьей головы не уродовал это тело. Он собирал его иначе. Делал мужскую красоту не легче, а тяжелее, грубее, опаснее для взгляда. Там, где у человека была бы просто шея и лицо, у него стояла живая звериная тяжесть: рога, морда, горячее дыхание, тёмные ноздри, кожа у основания рогов, напряжённая так, будто само тело всё время помнило, сколько стоит держать такую голову высоко. Наедине со мной власть осталась без вывески. Голая кожа ничего у неё не отняла; порядок держался уже в самом теле. Я тоже снял всё. Одежда легла рядом с его рубашкой. Свет из воды ходил по камню и собирал меня кусками: рога, плечи, грудь, шрамы, живот, руки, ниже — козлиные волосатые ноги, тёмная мокнущая шерсть, копыта, соль на коже. В сухом человеческом взгляде всё это легко назвать кривым. Слишком удобно: бычья голова на мужском теле, козлиный низ под человеческим торсом, чужая мера, чужая сборка. Но здесь, в проломе над затопленным залом, этот взгляд ничего не стоил. Вода внизу ломала наши отражения на куски, и по ним ходил жар. Его тёмная грудь под бычьей шеей. Мои рога над мокрыми плечами. Его сильные руки, мои козлиные бёдра. Шерсть, кожа, соль, камень, дыхание. Два взрослых полузвериных тела на краю солнечной глубины. Два тела, в которых мир когда-то что-то сдвинул, смешал, недодал, переделал по своим старым законам, а они всё равно выросли живыми, мужскими, желающими. Не чистыми для чужой картинки. Зато настоящими настолько, что от этого хотелось смотреть и злиться на собственный взгляд. Бардил смотрел тоже. Не долго. Не так, чтобы дать воде и страху место для глупости. Но достаточно. Его ноздри дрогнули, грудь поднялась глубже обычного. Я почувствовал этот взгляд не на лице — на груди, на животе, на шерсти у паха, на копытах у края камня. Не липкий, не хозяйский. Тяжёлый. Живой. Такой, от которого тело вспоминает себя быстрее, чем голова успевает матернуться. — Смотришь? — спросил я тихо. Он поднял глаза к моим. В груди прошёл короткий низкий смешок, и вода внизу будто дрогнула раньше ветра. Потом он подошёл ко мне с поясом. Ремень обошёл талию, лёг ниже рёбер, камни сразу потянули вниз. Пальцы Бардила проверили пряжку, затяжку, петлю сброса. Кожа его ладони скользнула по моему боку, задержалась у нижнего ребра, прошла ниже, туда, где живот уже переходил в звериную шерсть. Рука двигалась точно, проверяя ремень. От этой деловитости становилось страшнее, чем от ласки: рука знала тело, и тело знало эту руку. Под его пальцами я сразу вспомнил постель, жар, бычье дыхание у шеи, тяжесть его рук на моих бёдрах, ту странную меру, где звериное в нас не мешало желанию, а делало его честнее и грубее. Рука ушла. Сейчас было не до этого, и от этого кровь толкнулась сильнее. Я затянул пояс на нём. Ремень лёг на талию, пересёк тёмный живот, камни стукнули друг о друга под пальцами. Бардил стоял неподвижно, только дыхание из ноздрей било мне в плечо горячим, влажным, слишком близким. Проверяя петлю, я коснулся его бедра; мышцы коротко напряглись. Бычья голова меняла всё расстояние между нами. Когда он наклонялся, рога входили в свет, морда оказывалась рядом с моей шеей, и тепло его дыхания ложилось на кожу не как человеческий выдох, а как знак: рядом стоит звериная сила, впаянная в мужское тело и не просящая прощения за свою форму. Я провёл пальцами по ремню ещё раз, хотя уже проверил. Он это понял. Не отстранился. Мы оба молчали. Слова тут только мешали бы. Они начали бы делать вид, что могут уменьшить воду, глубину, желание, страх и тот глупый факт, что два тела могут хотеть друг друга даже на краю места, где одно неверное движение оставляет их в храме навсегда. Бардил набрал воздух глубоко, всей широкой грудью. Ноздри у него плотно дрогнули, шея стала каменной, бычья голова опустилась чуть ниже, собирая вес. На миг он стал похож не на хозяина порта и не на любовника, а на древнюю фигуру с фриза, сошедшую с камня неправильно живой. Вода встретила нас теплом. Я прыгнул первым и приготовился к холодному удару, к тому резкому сжатию кожи, с которого начинается всякая глубина. Удара не было. Тёплая вода обняла тело сразу, мягко и плотно, и от этого стало хуже. На пляже внизу холодело быстро: день гас в синеве, вода брала жар с кожи, и тело понимало, куда лезет. Здесь тепло держалось вокруг, как в комнате после смерти, где тело уже вынесли, а постель ещё помнит его жар. Этот жар не звал. Он стоял остатком. Белый камень держал чужое ушедшее тепло и отдавал его воде медленно, веками, как будто не мог остыть до конца. Соль ударила в глаза. Пояс дёрнул вниз. Рога сразу изменили равновесие: голова пошла тяжелее, плечи потребовали другой работы. Копыта в воде были бесполезной тёмной шуткой. Козлиные ноги гребли зло, неловко, уже выученно. Бардил вошёл рядом тяжело, большим тёмным телом; вода взяла его бычью голову мягче, чем суша. Руки пошли широко и сильно, без суеты. Тёмная грудь скользнула под светом, рога рассекли воду, пузырьки сорвались от морды и поднялись к пролому. В воде его полузвериная тяжесть стала другой: не меньше, не легче — свободнее. Суша заставляла его всё время держать бычью голову против мира. Вода приняла этот вес и на миг сделала его почти естественным. Он был прав: в воде он не был топором. Топором тут снова был я, только год учёбы сделал из топора хотя бы рабочий инструмент. Мы уходили вниз в свет. Первый десяток гребков тело ещё пыталось вести обычный счёт: сколько взял воздуха, как работают плечи, где Бардил, сколько осталось до алтаря. Потом храм начал сбивать внутренние меры. Свет под водой не должен был так стоять. Он делал расстояние лживым: колонна казалась близкой, рука тянулась — и между пальцами и камнем оставалось ещё целое пустое тело воды. Алтарь то приближался, то снова уходил, как вещь во сне, где шаги есть, а дороги нет. Я заставлял себя смотреть на работу: гребок, выдоха нет, плечо ниже, рога ровнее, Бардила не потерять. Красота пусть ждёт тех, кто дышит. Лёгкие начали считать сразу. Один гребок. Второй. Пояса тянули, экономя силы и одновременно обещая смерть, если рука забудет петлю. Лучи стояли вокруг нас белыми и золотыми столбами. Они ложились на кожу Бардила, на его рога, на мою шерсть, дробились по пузырькам, скользили по колоннам. Внутренние личины смотрели со стен целыми глазами. Под рябью конь переступал, ястреб держал крыло в тонкой золотой сетке, лев открывал и закрывал пасть, гепард тянулся по камню длинным телом. Бык над нижним обходом был цельный, с мощной мордой и тяжёлой шеей. От него сорвался отсвет к Бардилу. Свет дрогнул на его рогах, пошёл по бычьей морде, лёг на шею, на плечи, на тёмную грудь. Бардил сбил гребок, дёрнулся всем телом, словно его окликнули из глубины. Я увидел это и понял: храм его чует кожей. Как чуют своего по крови, по запаху, по старой форме, пережившей богов и людей. И не берёт. В слепом старом камне что-то нашло знакомую линию, коснулось её и не смогло удержать. Потом всё снова стало водой, светом и кончающимся воздухом. Алтарь приближался слишком медленно. Он лежал внизу белый, широкий, с почти стёртым солнечным кругом на плоскости. Песок у края поднялся от нашего движения; рыбы ушли в стороны, мгновенно и без паники. Мы не стояли на полу. Висели у камня, удерживаясь тяжестью поясов и работой рук, а тело уже рвалось вверх, к поверхности. Лёгкие сжались. В висках застучало. Свет начал резать глаза больнее соли. Я вытянул руку. Пальцы легли на алтарь. Камень был тёплый. Рядом легла рука Бардила — большая, тёмная на белом камне. Не поверх моей. Рядом. Одновременно настолько, насколько два тела в воде вообще способны сделать что-то одновременно, когда воздух уже кончается и смерть стоит у горла. Алтарь ответил. Ответ не ударил наружу красивым светом для будущей легенды. Он прошёл внутрь — через ладонь, через воду, через рёбра, через основания рогов, через чужую руку рядом. Вода между нами на миг стала жилой. Тёплый камень, слабая вода над головой, его тёмная рука на белом алтаре, моя рука, свет на бычьей личине, соль в глазах, горящие лёгкие — всё совпало краями так точно, будто храм, год молчавший с открытыми глазами, наконец нашёл, чем сказать. Белый камень ушёл из-под ладони. И мир провалился в видение.