Цена

Глава 21. Свободное дыхание 21.1 Последствия Я выдержал до следующего вечера. С утра взялся за дверную накладку с рыбой, которую оставил перед слабой водой. Дерево высохло, линия никуда не делась, резец входил чисто. Только рыба выходила злая: глаз косил, хребет упрямо тянуло в сторону, хвост никак не хотел ложиться в доску. После третьей стружки, снятой поперёк волокна, я отложил работу и решил, что рука ещё помнит море. Вполне уважительная причина. Особенно если не спрашивать, почему море осталось в лёгких, а толчок шёл из-под пола. Бардил поставил еду. Я ел, пока он сидел напротив, и перестал, когда он отвернулся к окну. За стеклом бухта зализывала последствия бури. Белый храм стоял у самого горла, мокрый снизу, невозможный и уже понемногу обрастающий человеческой работой. На перешейке таскали доски, у проломов ставили ограждения, в отливных ямах блестела вода. Люди подходили к камню, касались и отходили, словно проверяли, останется ли он на месте без их ладони. Трогор делал то, что умел лучше молитвы: приводил чудо в состояние, пригодное для портовой жизни. К вечеру у нового настила уже спорили, кто отвечает за крепёж, рыбаки требовали не перекрывать проход к мелководью, а какой-то ловкий хрен продавал воду из чаши, которую сам же набрал в соседней яме. Только говорили все тише обычного. Город, привыкший орать у весов, на причалах и через две улицы, теперь держал голос так, будто в доме лежал покойник или роженица и пока никто не разобрал, кто именно. Я смотрел на белый храм и пытался делать вид, что больше ничего не происходит. Под рёбрами ровно, без спешки, ложился вес. Первый раз я почувствовал его ещё накануне, когда Бардил уснул у окна с дощечкой на коленях. «Щупал. Не удержал». На сырой доске мел размазался и пачкал ему ладонь. Чудо вымотало его сильнее работы: тяжёлая бычья голова склонилась к плечу, ухо поворачивалось на каждый звук, а глаз не открывался. Я посидел рядом, пока под домом не ударило снова, тихо, так что ни чашка не звякнула. Только основания рогов приняли толчок и удержали. К утру тёмный ток, всю ночь стекавшийся к основаниям рогов, усилился. Теперь я видел, откуда он идёт. Под Трогором проступили лиловые линии: они тянулись издалека, от других тёмных храмов, проходили под бухтой, улицами и старой кладкой и собирались под малым храмом Чернобога. Там сходились в плотный узел и начинали пульсировать, медленно и ровно, как сердце. От этого узла сила шла дальше ко мне, вливалась в основания рогов и с каждым ударом становилась тяжелее. Весь день я делал всё, чтобы никуда не идти. Можно было назвать это усталостью после воды. Остатком видения. Храмовой дурью, прилипшей к рогам после чужого лика. Можно было закончить рыбу, поесть, вымыться и лечь рядом с мужчиной, который больше года строил вокруг меня жизнь как обычное хозяйственное дело: устроил для меня крыло, принёс дерево, научился писать быстро, когда слова нужны, и молчать, когда они только мешают. Все эти вещи были настоящими. Именно поэтому под вечер притворяться стало труднее. Я снова взял резец. Хвост рыбы сидел в доске, ожидая последнего движения. Под домом прошёл тёмный толчок, и рука ушла на волос мимо линии. — Да понял я, — сказал я. — Не глухой. Бардил поднял взгляд. Он сидел у своих весов, разбирал портовые записи и, судя по лицу, давно ждал, когда я перестану ругаться с полом. — В храм, — сказал я. Он поднял голову и посмотрел на белый храм за окном. — В другой. Мел лежал у пальцев. Когда я только поселился в доме, он написал бы «зачем». Теперь только втянул мой запах и провёл взглядом от рогов к двери. Проверял, иду я из дома или бегу от него. Я подошёл и положил ладонь ему на шею. Жёсткая короткая шерсть царапнула кожу; от Бардила пахло чистой водой, солью и нагретым телом. Он поднял голову, взял меня за запястье и плотнее прижал мою ладонь к шее. Подержал так, потом отпустил. — Я скоро, — сказал я и сразу услышал в этих словах обещание, которого не давал. — Или нет. Хуй его знает. Низкий звук прошёл через бычье горло, слишком усталый для смеха и слишком тёплый для раздражения. Бардил ничего не написал. Я вышел во двор. Вечерний Трогор после подъёма храма напоминал мужика, которому в драке сломали нос, облили морской водой и сразу поставили торговать. На нижних улицах таскали доски к причалам. Женщины выметали песок и ракушечную крошку из домов. С мокрых стен стекала вода, дети вылавливали из желобов щепки, кто-то уже требовал денег за испорченный товар. Невозможное стояло у горла города, но рыбу по-прежнему надо было солить, корзины чинить, детей загонять домой. Трогор долго лежать перед чудом не умел — у него затекала спина. Меня узнавали. Раньше смотрели на рога и копыта, потом привыкли: рогатый у Бардила, резчик, тот хрен, который ныряет на пляже хуже детей. Теперь взгляд цеплялся за меня, уходил к белому храму и возвращался. Между двумя точками у людей что-то складывалось. Я шёл быстрее, не давая этому зацепиться за меня. Как только первое копыто ступило на мокрую плиту городской улицы, дар раскрылся шире, чем прежде. Я увидел линии людей — те самые, по которым раньше читал чужую судьбу и которые мог сдвинуть на ширину ногтя. Они шли от каждого встречного вперёд и назад: к сделанному, к ещё не случившемуся, к дому, детям, работе, долгам, любви, болезни и смерти. Пересекались, цеплялись одна за другую, меняли ход от каждого слова и движения. За человеческими проступили линии самого Трогора. Они проходили через стены, фундаменты, причалы, водостоки и старые цистерны, связывали живые улицы с теми, что лежали под водой. Там город был оборван: дома раскрыты морю, дороги занесены песком, ступени уходили в глубину. Рана не зажила — Трогор просто вырос выше неё. Ещё глубже шли линии земли и воды, удерживавшие весь этот склон, бухту и город на нём. Сквозь них уже проступал лиловый ход силы. Я свернул вправо, хотя храм лежал левее и выше. Прошёл две лестницы к порту, обогнул дом с зелёными ставнями, спустился под галерею, где трое портовых ставили новую балку. Никакого великого сопротивления — хотелось хотя бы один раз выбрать улицу самому. Через десяток шагов лиловая жила срезала мой крюк и снова легла точно под копыта. Я остановился. Никуда меня не тащили. Земля только показывала, сколько лишнего я прошёл, чтобы вернуться на её ход. — Ну да, — пробормотал я. — Ты умнее. Дольше лежишь. Камень промолчал. Удобный собеседник: никогда не возвращает твою мысль другими словами. На первой широкой лестнице лиловая жила под городом вышла к поверхности. Цвет просочился сквозь мокрый шов у моего копыта, вытянулся тонкой полосой и пошёл следом. Сперва я принимал его за тень, но тень не перебирается из одной трещины в другую и не огибает края стёртых плит. Я поднимался, а лиловое проступало позади из старой кладки, из желобов, из швов, ещё полных дождевой воды. Не забегало вперёд, не указывало дорогу — просто следовало за мной, не отставая ни на шаг. Всю дорогу я объяснял себе, кто идёт. Резчик — посмотреть кладку. Мужик из дома Бардила — проветриться после слишком тихого дня. Старый козлоногий хрен — убедиться, что под рёбрами стучит обычная дрянь. Я перебирал эти имена, как ключи в темноте, и на середине пути понял, что ни один уже не входит в замок. Дальше шёл молча даже про себя. Старый район начался после трёх узких пролётов. Белизна Трогора здесь истончалась, стены открывали кладку, напитанную дымом, маслом и многими зимами. Вода несла по продавленным ступеням песок, золу, рыбью чешую. Людей становилось меньше. Старик на низкой скамье подался вперёд, будто услышал гул под камнем. Женщина с кувшином остановилась посреди прохода и посмотрела себе под ноги. Лилового они не видели, но проход силы чувствовали телом: холодом в ступнях, тяжестью в суставах, сухостью во рту. Голоса на улице становились тише. А лиловая полоска всё тянулась за мной, переходя со ступени на ступень сквозь мокрые швы. Храмовый двор лежал ниже улицы, в своей каменной яме. Последний золотой свет стоял наверху, на краях белых стен; вниз стекала синяя тень. Чёрный верх храма почти растворялся в ней. Лиловая полоска спустилась во двор следом за мной и влилась в старые швы у его основания, туда, где под камнем проходила жила. У двери стоял Владан — без лампы, чаши и праздничной одежды. Обычная тёмная рубаха, рукава закатаны, на правой ладони серое пятно от масла. У ног стояли ведро и тряпка. Видно, он мыл ступени, когда понял, что сегодня до них дело не дойдёт. Он смотрел, как я спускаюсь, не мигая. По лицу Владана можно было решить, что старик жалел о том, что у него есть глаза. Я остановился за три шага. — Что смотришь, жрец? В храм иду, не на алтарь ложиться. — Вижу. — Что? Владан помедлил, будто проверял слово на языке. — Кто идёт. — Резчик идёт. Мужик из дома Бардила. Рогатый чужак. Выбирай любого и спи спокойно. — Я не выбираю. Он оставил мне все три имени. Его взгляд уходил глубже них. — Вот и не начинай. Лиловая полоска дошла до его сандалии и остановилась. Владан посмотрел на неё, потом на мои рога. — Уже началось. — Я не звал бурю. Не привязывал храм верёвкой и не тянул из моря. Нырнул за камешком и чуть не сдох. Вот и всё моё чудо. Утешать он не стал. Не нашлось у него ни оправдания, ни предначертания. — Вода уже ответила, — сказал он. — И ты пришёл теперь спрашивать камень? — Удобно. Всё можно на храм свалить, а самому стоять чистеньким. — Можно. Если боишься признать, зачем пришёл. Вот это ударило точнее, чем следовало. Лиловая жила легла под правое копыто. — Сука. — Это ближе к правде. Владан не улыбнулся. Он просто устал бояться красиво. Я шагнул к двери. Владан дал полшага — телом, раньше мысли. Так уступают, когда плечи понимают прежде головы, кто входит. Лучше бы поклонился. Поклон я бы ему припомнил. Этот честный полшага припомнить было не за что. Вечерний свет остался за спиной. Я наклонил рога под низкую притолоку и поставил копыто на первую внутреннюю плиту. Под ней отозвался гул. 21.2 Принятие Внутри сразу стало нечем дышать. Воздух стоял плотный, холодный, старый. Первый вдох застрял посреди груди, словно я втянул вместе с ним каменную пыль. Морская соль ещё держалась на губах; под ней поднялись ламповое масло, старое железо, сырость кладки и тот особый храмовый запах, которого больше нигде не бывает. Основания рогов налились тяжестью. Боль была бы проще. Это походило на память кости о том, чего со мной ещё не случилось. Я сделал ещё шаг. Гул ушёл глубже, и я понял: храм ждал меня. Тень легла на стену раньше тела. Поздний свет ещё доставал из прохода, лампы держали ровное жёлтое пламя, из швов снизу поднимался лиловый — и всё сложилось по памяти храма, а не по обычному свету. Рога на стене встали шире настоящих, плечи тяжелее, спина выше. Я повёл головой. Тень задержалась на один удар сердца и только потом повторила движение. — Очень хорошо, — сказал я. — Начали с дешёвых представлений. За спиной сбилось дыхание. Владан ухватился за косяк. Пальцы побелели. Тело на миг вспомнило движение, которому его учили всю жизнь: согнуться, опустить голову, уменьшиться перед тем, чему служишь. Колени пошли вниз. Старик с трудом удержал себя. Я разозлился на него сильнее, чем на храм. — Стой. — Я стою. — Не смей. — Я ничего не делаю. — Вот именно это и не смей. Лицо убери. — Куда? Он видел тень, лиловый шов, пыль и камень, ответивший раньше моей руки. Смотрел всё равно на меня. — Я тебе не ответ на молитвы. — Я не молюсь. — Тогда перестань глядеть, как молящийся. — Потому и молчу. Сказал спокойно, и мне захотелось ударить что-нибудь живое. Камень уже получил своё. — Объясни. Владан отпустил косяк. Пальцы разогнулись не сразу. — Я могу назвать то, что вижу. Но здесь ты услышишь это не от старика у двери. Ты услышишь слово от жреца, перед алтарём, пока храм отвечает на каждый твой шаг. И можешь принять его за чужой приказ раньше, чем сам поймёшь, правда ли оно твоё. — А ты уже понял? — Давно. Он впервые отвёл взгляд. — Но пока ты сам не знаешь, кто вошёл сюда, я не стану решать это за тебя. Мне хотелось бы, чтобы из храма ты вышел собой. На алтаре дрогнула белая пыль и собралась вдоль трещины, как соль после высохшей воды. Я прошёл глубже. Каждый шаг храм принимал отдельно. Под левым копытом плита отдавала сухой дрожью, под правым гул уходил за стены. Из тёмной кладки выступали пять личин: козёл, медведь, вепрь, олень, волк. Между волком и оленем стоял мой лик. Дуб потемнел, взял в себя масло, холод и чужое дыхание. Человеческое лицо смотрело прямо и тяжело; рога поднимались к верхнему краю и обрывались вместе с доской. В прошлый раз храм отвечал на работу. На рез, форму, руки, которые принесли сюда найденное лицо. Теперь руки были пусты. Я ничего не вырезал, не назвал имени, не коснулся дерева. Место отзывалось на то, что я просто вошёл. У стены лежали принесённые вещи: соль в ткани, обломок весла, детская лодочка, кусок сети, медная монета, засохшая ветка с тёмными ягодами. Люди теснили к камню собственную жизнь предмет за предметом, пока угол не запах домами, морем, потом и руками. Никого из просивших сейчас не было. Храм отвечал всё равно. Алтарь стоял в дальнем конце — низкий, широкий, рабочий. Грубые сколы по краям, середина выглажена веками ладоней и лбов. Белые прожилки проходили через тёмный камень, похожие на старые рубцы. Лиловое проступало из глубины камня там, где прикосновения истончили верхний слой. Под алтарём бился тот же узел, который утром проступил под Трогором. Сюда через город, бухту и старую кладку сходились лиловые линии от дальних тёмных храмов. Отсюда каждый удар входил в камень и возвращался в основания моих рогов. Я остановился в двух шагах. — Ты видишь линии? — спросил я тише. — Нет. Только лиловое в швах. Гул держался ровно и низко, как придержанное дыхание. — Потом расскажешь людям? — Если скажу хоть слово, город остальное договорит сам. — А мне? Владан посмотрел на алтарь. — Здесь храм. И ты перед ним. Сейчас любое моё слово станет ответом раньше камня. Он держался у стены, сбоку, не заходя мне за спину. — Зачем ты пришёл? — Понять, почему под храмом собралась сила и бьётся, как сердце. Он посмотрел на алтарь. — Тогда положи руку. — Охуенная работа. Подвёл человека к камню и смотри, как тот сам ломает себе голову. — Я полвека меняю масло, мою пол и хороню тех, кому ответа не дали. Удобства немного. Гул стал ниже. Зубы свело. — Храм помнит, — сказал Владан. — Больше обещать не стану. — А если мне не понравится его память? — Будешь жить с ней. Как жил с остальным. Вот за такую честность людей обычно и хочется придушить. Особенно когда она к месту. — Может, это вообще не я. Может, храм взял рогатого идиота за кость и привёл куда надо. — Тогда лиловое шло бы впереди. Я повернул голову. — А оно? — Следом за тобой. Ты останавливался — оно останавливалось. Шёл дальше — оно шло за тобой. — Храм мог шевелить мной. — Мог. Только лиловое повторяло твой шаг. Через порог вошёл ты сам. Я посмотрел на алтарь. — А дальше? Владан перевёл взгляд с моей правой руки на камень. — Ты дошёл. Дальше сам. Дверь оставалась открыта за спиной. Владан стоял сбоку. Дома ждали верстак, незаконченная рыба и Бардил, оставивший мне выбор вернуться. Я мог уйти, лечь рядом и до утра слушать, как город сходит с ума вокруг белого храма. Только потом пришлось бы жить с тем, что я дошёл сюда и соврал в последнем шаге. Я посмотрел на руку. Этой рукой я брал оружие, отводил чужую ладонь, вёл резец, касался рога, цеплялся за тех, кого не хотел отпускать. Никто не двигал ею вместо меня. Сейчас тоже. — Смотри куда-нибудь в стену, — сказал я. — Не стану. — Почему? — Потом скажешь, что никто не видел. — Старый вредный хрен. — Мне говорили. Я сделал последний шаг. Под плитами прошёл короткий тяжёлый удар. Пыль осыпалась с края алтаря. Лиловые нити поднялись в швах на ладонь выше и замерли. Холод коснулся кожи раньше камня. Я положил руку, и храм ответил весь, до дна.