Цена

Глава 21. Свободное дыхание (продолжение) 21.3 Врата Камень вернулся под ладонь — холодный, тёмный, истёртый. Пальцы стояли на нём широко, как я их положил. Воздух вошёл в грудь с запахом масла и пыли. Справа тяжело дышал Владан. Храм никуда не делся. Дорога тоже. Она осталась внутри не воспоминанием, которое можно разбирать, а умением. Я чувствовал края ходов так же ясно, как свиль дерева под пальцами: один шёл ровно, другой ломался через шаг, третий хранил мой прежний вес, четвёртый звал кого-то иного. Был ход за предел мира, туда, где воздух, верх и низ кончались вместе. С каждым вдохом их становилось больше, пока пространство вокруг алтаря не разошлось без вспышки и треска. Стены остались на месте, личины не исчезли. Между мной и каждой вещью открылось продолжение. В тёмной глади алтаря стояла Серая Спина под дождём. В масляном блеске лампы — нижний храм Крома, цепи и первый рог в священном низу. Белая прожилка камня уходила в долину с моей старой избой на краю. За плечом Владана лежал трогорский пляж, белый песок и синий обрыв. В щели под плитой тянулась степная дорога к городу с медными крышами, над козлиной личиной висело болото под красным небом, а тень свода открывалась в мир, где прозрачным телам земля не требовалась вовсе. Ходов было столько, что человеческий глаз должен был ослепнуть от одного выбора. Я не ослеп. В каждом я различал своё: знакомую дорогу, уже закрытую за мной; опасный разрыв, где форма рассыплется раньше первого шага; чужую точку судьбы; ложный блеск без прохода; место, где я уже заплатил. За всем этим держался чистый выход дальше мира — огромный, свободный, холодный. От него грудь сжало завистью к тем, кто умеет выходить правильно. Я поднял вторую руку. Работать удобнее двумя. Лишние ходы закрывались один за другим. Я находил край и сводил его, как линию реза там, где дерево уже сказало всё. Серая Спина погасла в камне. Долина ушла из белой прожилки. Мир под красным небом сложился в тень, степной город закрылся за поворотом улицы. Внешняя дорога держалась дольше остальных; я провёл ладонью в воздухе, и она тоже ушла. Владан коротко втянул воздух. Остался один ход. Холодная стоячая вода легла посреди храма так близко, что запах тины забил масло. Камыш стоял выше человеческого роста и сухими краями резал серое небо. Мокрые мостки уходили между чёрными сваями; под ними вода держала ржавый блеск, гниль и отражения тёмных строений. Дальше поднимались старые низкие мосты, пролёты заросли травой, плиты и ступени уходили в озеро. За протоками лежал город, построенный на земле и воде разом. Над ним висела тяжесть, от которой свело основания рогов. Под водой лежала ещё одна — глубже ила, ступеней и чёрной земли. Формы я не видел. Только вес, давно тянувший к себе линию, начавшуюся под Трогором. Владан выдохнул рядом, почти без голоса: — Озёрный край. — Знаешь? — Старая вотчина Чернобога. Так говорят. Теперь у места было имя. Что-то было там, под толщей стоячей воды, что-то, что было мне нужно. Я запомнил ход копытами, грудью и тем местом в руке, которым узнаю верную линию до первого реза. Потом свёл края. Болотный воздух ушёл. Камыш стал тенью на стене, тень — обычной тенью от лампы. Запах тины продержался ещё один вдох. Храм снова был храмом, хотя под плитами продолжал идти гул. Пыль сыпалась из шва над алтарём, вода в каменном углублении дрожала, лиловые нити держались в трещинах. На ладони остался белый след, похожий на соль. Владан стоял у стены. Лицо стало серым, ноги держали. Все врата обычный глаз не вместил бы, но главное старик увидел: чужой свет, воду там, где воды нет, и мои руки, одну за другой закрывающие дороги. — Долго я стоял? — Один вдох. — Не похоже. — Для меня тоже. — Я что-нибудь говорил? — Нет. — А делал? Владан посмотрел на мою руку. — Выбирал. Я вытер ладонь о штаны. Белый след размазался. — Что именно ты видел? Владан посмотрел на пустое пространство над алтарём. — Сначала открылось всё. Потом ты начал закрывать дороги. Одну за другой. — Откуда тебе знать, что это делал я? Может, храм мной шевелил. — Руки были твои. — Полвека масло меняешь и уже знаешь все обязанности камня? — Знаю, что видел. Ты работал спокойно, будто резал дерево. Последний ход держал дольше. Там была вода. Озёрный холод ещё стоял в копытах. — Это далеко? — Далеко. За Чернавкой, у старой границы бывшей столицы княжеств. До Волчьей империи там был стольный город. — Тот, что поставили поверх Чернобожьей столицы? — Да. Нижний город веками сползает в болото. Озёрный край начинается там, где его улицы уходят под воду. — Дороге без разницы. — Тебе? — Мне станет не всё равно, когда выйду по ту сторону в тину по колено. Под полом прошёл длинный тяжёлый звук. Храм продолжал работу ниже человеческого слуха. — Там следующий долг, — сказал я. — Следующий после чего? — После Крома. После белого храма. После всего, что я называл чужой работой, хотя руки каждый раз были мои. Слова вышли сами. Я их не любил. Зато они были правдой. Владан сделал шаг от стены. — Ты пришёл узнать, почему под храмом бьётся сила. — Узнал меньше, чем хотелось. — Врата открыл храм. Лишнее закрыл ты. — Тебе обязательно дожать? — Да. — Почему? — Завтра скажешь, что стоял рядом. Что всё сделал камень. Через день решишь, что тебя вообще не было. Я не дам городу моего слова. Тебе врать не стану. — А я себе вру. — Врал. Лиловая нитка в трещине дрогнула. Я шагнул к нему. Владан остался на месте, только поднял подбородок. — Пятьсот лет всё вокруг что-то знает лучше меня. Храмы знают. Мёртвые знают. Теперь ещё ты. — Теперь и ты. Я схватил его за одежду у груди. Сухое тело качнулось ко мне. Сердце билось быстро, прямо под пальцами. Владан не отбивался. Масло, пыль и страх вошли в нос одним запахом. — Не лезь мне в голову. — Я говорю про руку. — Какая разница? — Головой ещё можешь врать. Рукой уже закрыл всё лишнее. Я дёрнул сильнее. Пятки старика скользнули по камню. Лицо оказалось близко — живое, смертное. Одним движением можно было ударить его о стену. Ещё проще — велеть замолчать. Знание пришло сразу, мерзко и легко. Храм слышит меня. Земля под ним открыта. Человек в моих руках слабее. Стоило нажать той же волей, которой я только что сводил края ходов. Владан увидел это по моему лицу и не склонился. — Осторожнее, старик, — сказал я. — С чем? — Со мной. — Вот об этом и речь. Он не повысил голос и не вырывался. Просто висел в моей руке и не позволял свалить выбор на камень. Я отпустил. Владан отступил, ударился плечом о стену и поправил одежду. Рука дрожала; он спрятал её в складке рубахи, чтобы страх не превратился для меня в победу. В храме стало тесно и тихо. Врата ушли, озёрный холод сидел в теле. Я знал направление и мог сколько угодно материть жреца, храм, рога и всю дорогу, приведшую сюда. Знание от этого не слабело. — Ладно, — сказал я. — Что? — Хватит делать вид, что я тут сбоку стою. Слова дались хуже признания. Я повернулся к алтарю. — Дорога моя. Под полом прошёл низкий толчок. Храм услышал. Я вдохнул. Воздух прошёл до самого низа груди и нигде не упёрся. — Пойду в Озёрный край. Владан ничего не спросил. Вода в углублении ходила мелкой рябью, где-то глубже камень тёрся о камень. Белый храм встал из воды у горла бухты. Первый рог остался под Кромом, но его сила вышла оттуда со мной. Второй, видимо, лежал под стоячей водой у бывшей столицы. А этот храм веками сидел под городом, вдавленный чужой кладкой, малый, почти похороненный. Уверенность пришла раньше мысли. Обычный человек знает, сколько всего может сорваться между словом и делом. Во мне исход уже лежал готовой линией; неизвестным оставался только срок. — Первый вышел из воды, — сказал я. Владан поднял глаза к своду, потом посмотрел на алтарь. Под алтарём ударило. — Второй под землёй не останется. Голос был тихим. В чаше плеснула вода, верхний шов треснул, и пыль легла Владану на плечо. Лиловый вспыхнул в трещинах. Плита под копытами поднялась на волос и села обратно. Земля приняла сказанное. Тень от моих рогов накрыла Владана до груди. Старик побледнел. В эту секунду он был смертным при моём камне, и такая расстановка легла слишком естественно. Я почти не заметил, как согласился с ней. — Это ты? — спросил он. Готовый ответ уже стоял в горле — тяжёлый, уверенный, способный положить человеку на шею любое слово и заставить нести. Меня передёрнуло. — Хуй знает. Вот что хуже. Может, назвал то, что уже началось. Может, открыл ход. Может, земля ждала, пока рогатый дурак скажет вслух. Только он выйдет. Я снова говорил с ним сверху вниз. Владан подождал несколько ударов сердца. — Миха. Имя дошло с задержкой, как звук через воду. — Что? — Глаза. У тебя глаза лиловые. В чаше на тёмной поверхности алтаря отражался маленький серый старик. Над ним — моё лицо, рога и густой лиловый свет вместо зрачков. — Блядь. Слово вышло живым. Свет погас сразу. Пыль перестала сыпаться, вода улеглась, лиловые нити ушли из камня, лампы подняли обычное пламя. Гул обрезало так резко, что уши заложило тишиной. Я провёл ладонью по лицу. — Давно? — С того момента, как ты вошёл в храм. — И молчал? — Ждал, когда услышишь имя. — Мог раньше сказать. — Ты бы послал меня. — Сейчас тоже могу. — Сейчас слышишь. Он стоял усталый, испуганный, упрямый; не склонился, не назвал и не соврал. Только что вытащил меня обратно замечанием о цвете глаз. — Спасибо, — сказал я через силу. Владан кивнул, не делая из этого события. — Делай то, что теперь знаешь. Другого имени от меня не жди. — Не стану. Храм стал темнее, чем до моего прихода. Алтарь снова лежал низкой чёрной плитой, холодной ровно на свой вес. Только под городом уже двигалось то, чему я сам велел не оставаться в земле. 21.4 Счёт земли Наверх я вышел в ночь, уже не похожую на ту, в которую спускался. Шаг по белому камню шёл слишком точно. Через подошвы я читал лестницы, старые подпорки под домами, пустые цистерны, трещины, где после бури ещё стояла вода. Лиловая линия тянулась от храма следом и одновременно оставалась под ним, с каждым шагом становилась шире. Глаза давно не светились, но после Владанова «лиловые» я нёс их как чужие. Мат внутри не уходил, и хорошо: держал в человеческом лучше любой молитвы. На улицах люди приседали, трогали ладонями камень, спрашивали друг друга, было ли землетрясение. Женщина тащила ребёнка домой, а тот выворачивался и смотрел вниз по лестнице, туда, где лиловое поднималось по швам. Меня провожали взглядом. Пока ещё узнавали: рогатый резчик вернулся от малого храма. На некоторых лицах уже собиралось другое, и я проходил раньше, чем оно успевало стать словом. Город стал слишком ясным. Я знал, где дом стоит на засыпанном дворе, где древний водосток идёт под стеной, где белая плита прикрывает пустоту. Такое знание приятно ровно до минуты, когда понимаешь: если захочешь, можешь толкнуть. Проверять я не собирался. Бардил ждал в нижней комнате. Успел вымыться, сменить рубашку и поставить еду, хотя тело, видно, делало всё это по памяти, пока голова была повернута к двери. Белая ткань была свежей, рога чистыми. На столе лежали рыба, хлеб, две чаши, вода; дощечка стояла у локтя, мел выровнен по краю. В доме всё находилось на месте, и храмовый холод во мне от этого чувствовался сильнее. Он услышал меня ещё во дворе. Когда я вошёл, сначала посмотрел в глаза, потом на руки. Ноздри раскрылись, ловя масло, пыль, старый камень и болотную сырость, которой в Трогоре взяться было неоткуда. Человеческая ладонь легла на стол пальцами вниз. — Погасли, — сказал я. Бардил чуть наклонил голову. — Глаза. Были лиловые. Владан сказал. Сейчас обычные, насколько это слово ко мне подходит. Уши отвелись назад, шея затвердела. Ноздри замерли на задержанном вдохе. Всё это прошло разом, и он остался сидеть. Я сел напротив. Бардил подвинул ко мне воду. Я выпил и поставил чашу между нами. Только тогда он взял мел. «Что?» — Храм узнал меня раньше алтаря. Открыл дороги. Много. Я закрыл. Оставил одну — в Озёрный край. Потом закрыл и её. Мел замер. — Владан сказал, что выбирала моя рука. Я сперва огрызался, потом схватил его за грудь. Потом перестал врать. Бардил стёр вопрос и написал медленнее: «Туда?» — Да. Ни «когда», ни «зачем» не появилось. Он уже понял, что дорога вошла в дом вместе со мной, и знал другое: сегодня я ещё здесь. Я допил воду. У белого храма даже ночью молотили доски — укрепляли настил у перешейка. Голоса снизу ходили по двору обычным портовым гулом. — Ещё я сказал одну вещь. Первый вышел из воды. Второй под землёй не останется. Дощечка чуть наклонилась. — После этого земля ответила. Или храм. Или я сам на себя произвёл впечатление. Владан спросил, сделал ли я это. Я не знаю. Бардил ничего не написал. — Можешь сказать, что я охуел. Будет близко. Из груди прошёл низкий короткий звук. Потом он поднялся: тело больше не могло сидеть. Прошёл к окну, вернулся, поправил чашу, проверил дверь во двор, снова встал у окна. Так он проживал то, для чего человеческой речи не хватало. Ночь углубилась. Лиловый шар поднялся над крышами своим обычным путём, густой и прохладный. Свет лёг на белые стены. Бардил смотрел вниз, в сторону тёмного храма, потом на меня. Взял доску. «Когда?» — Что когда? Он дописал ниже, нажимая сильнее: «Свет» — Лиловое представление? Не знаю. Может, сегодня город обойдётся без второго чуда. Первое ещё не успел обсчитать. Вода в желобе дрогнула по всей длине. Бардил повернул ухо раньше головы. Из-под пола пришёл гул — широкий, тяжёлый, уже не собранный в стенах одного храма. Камень дома принял его и передал выше. На столе тихо звякнули чаши, белая пыль вышла из старого шва у двери. — Ну вот, — сказал я. — Накаркал. Второй толчок был сильнее. Дом не качнулся, а сел на основание глубже, как человек, принявший новый вес. Внизу закричали: сперва один голос, затем несколько, потом улица. Собаки сорвались разом, где-то разбилась посуда. Лиловый свет поднялся из двора — из щелей между плитами, желоба, трещины у стены. Тусклый, густой, грязный. Белый камень дома взял его и стал чужим. Рога Бардила вытянули по стене длинную тень, рубашка сделалась серо-лиловой, словно её окунули в вечернюю воду. Линии под городом раскрылись. Тёмный храм бил в них; каждый удар уходил по старым улицам, собирал ответ от кладки, подпорных стен и корней. Земля разжималась по швам, существовавшим раньше нынешних домов. Я увидел, как глубоко сидит чёрный верх, как белые стены продолжаются вниз, туда, где Трогор считал их фундаментом. Малый храм оказался верхушкой. Бардил смотрел на меня. Дощечка была в руке. Мел коснулся поверхности, переждал ещё один тяжёлый вдох дома и вывел крупно: «Это ты?» Вопрос встал между нами костью в горле. Можно было ответить: храм, земля, линии, узел. Причин слишком много, ни одну не докажешь. Владан ещё разбирал бы их словами. Бардил спрашивал, где в происходящем моя воля. Я посмотрел на лиловый свет в швах, на свои руки, потом на него. — Я сказал в храме, что он под землёй не останется. Где тут кончаюсь я и начинается камень — не знаю. Бардил ждал. — Но я хотел, чтобы вышел. Тебе врать не буду. Хотел. Он сжал мел в кулаке, и белая пыль выступила между пальцами. Грудь под рубашкой поднялась тяжело. Владан боялся слова и города. Бардил боялся за человека, сидевшего у его стола и уже не помещавшегося в привычную меру. Я встал. Он напрягся всем телом, не отступил — приготовился принять то, чего не понимал. Расстояние сократил я сам. Руки легли ему на спину, на плечи под чистой тканью. Бычья шея оказалась у лица. Рубаха пахла солью, домом, травой, которой он лечил лёгкие после воды, и страхом, которого мне не написал. Первый миг Бардил стоял жёстко. Потом его руки сомкнулись на мне. Одна легла между лопаток, вторая прижала сбоку вместе с дощечкой; край дерева впился в рёбра. Так мы и стояли: между нами доска, под нами город, которому земля выворачивала наружу старую кость. Я уткнулся лбом между основанием рога и ухом. Дом дрогнул. Внизу пошёл треск: поздняя кладка ломалась по краям старого двора, люди звали детей и Чернобога, ещё не видя, что поднимается. Вода в желобе встала тонким валом и опала. Бардил держал меня. Можно было смотреть линиями, считать пласты, трещины и подпорки. Я не стал. В эту минуту важнее было остаться у живого тела, чем понять работу земли. Камень пошёл вверх. Чёрные верхние ряды раздвигали стены. Следом поднимался свод, и пыль стояла над кварталом густой лиловой тучей. Старый храм выходил медленно, как кость, которую тело веками держало внутри и наконец вытолкнуло наружу. Он не рос — земля отдавала всё, что уцелело. Верхушка, куда вчера спускались по двенадцати ступеням, тянула за собой древние стены, обходы, низкие залы, каменную площадку и широкое основание. Поздний город расходился в стороны по прежним швам. Где люди привыкли смотреть вниз, вставал чёрный камень. Одна стена с тяжёлым скрежетом осела, но старые линии отвели вес от жилых домов. Земля знала собственную кладку лучше строителей, пришедших через века. По Трогору прошёл последний широкий толчок. Камень долго тёрся о камень и наконец встал на свободное место. Гул начал уходить. Лиловый побледнел, рубашка Бардила снова стала белой; на плече осталась тень от моего рога. Крики не стихали, зато земля уже держала новый вес. Из высокого окна показывался тёмный край кровли над соседними домами. Под ним проступали влажные белые стены, в земле и чёрных потёках. Бардил чуть отстранился, не выпуская совсем. Посмотрел в глаза. Большой палец прошёл по скуле, проверяя кожу, затем ладонь легла у основания рога. Тёмный ток ещё стоял там, но под его рукой снова стал костью, теплом и болью от нажима. — Здесь, — сказал я. Он понял телом. На дощечке ещё читалось «Это ты?». Буквы размазались о мою рубаху. Бардил стёр их ладонью и новой записи не сделал. До конца ночного гула мы стояли рядом. 21.5 Мара Утром Трогор стоял между двумя храмами. Белый лежал у горла бухты. Мокрый низ уже подсыхал полосами, ракушки белели на колоннах, морская трава висела с камня. Чёрный поднялся внутри города. К старому двору теперь вела широкая лестница, открытая ночным подъёмом земли; нижние стены вышли наружу с землёй в швах и обломками чужих фундаментов на плечах. Чёрный верх стоял над крышами и резал утренний свет прямым тёмным краем. Город не знал, к какому чуду повернуться лицом, и повернулся к обоим. Мы с Бардилом вышли позднее, когда солнце поднялось над крышами. Я хотел увидеть, что земля сделала ночью. Бардил пошёл рядом без доски и приказа; рубашка была жёсткой от высушенной соли. Его люди держались впереди и по сторонам, толпу не разгоняли. Он не хотел делать из нашего выхода шествие. У белого перешейка толпились солнечные служители, портовые, рыбаки, женщины с чашами. К чёрному храму люди шли без разрешения и обряда. Несли хлеб, соль, масло, монеты, ткань, детские деревяшки, воду в маленьких кувшинах. Кто-то резал палец и мазал кровью ступень, кто-то прижимался лбом к камню. Старые северные слова путались с южными; рядом уже стоял мужик, уверенно объяснявший соседям, что всё произошло именно так, как он всегда говорил, хотя вчера боялся спускаться в храмовую яму. От хлеба, масла, мокрой ткани и свежей крови шли разные запахи. Поверх них стоял страх. Вера собиралась быстрее кладки. Владан стоял у входа, серый от недосыпа и пыли, и сдерживал людской напор. Отбирал ножи, велел унести домой петуха, заставлял перевязывать ладони, прежде чем кровь зальёт порог. Женщину с чашей он взял под локоть и вернул наружу. На вопросы отвечал «не знаю», когда не знал, и «убери нож», когда знал достаточно. Моего имени не произносил. Люди приносили имя сами. Меня заметили у первого поворота. Получилось хуже всякого шествия. Шум погас клочьями. Сначала ближние, потом кто-то увидел рога и дёрнул соседа за рукав. Женщина продолжала шептать ещё несколько слов, пока не поняла, что вокруг уже тихо. Мужик с хлебом опустился на колено и сам испугался сделанного. Девушка потянулась к моему рукаву, увидела собственную руку и прижала к груди. Никто не дал дороги. Люди переставали занимать место там, куда я ставил копыто. Проход выходил тесный, грязный, неровный — щель в живой толпе. Приходилось обходить сидящих. Бардил становился плечом, чтобы человека не прижали к стене, его люди удерживали чужие руки от моего тела. Никакая сила под землёй сейчас не двигалась. Это делали сами люди. На меня смотрели, как утром смотрят на тёмную полосу над морем, прикидывая, успеют ли убрать лодки. Прошлой весной я был резчиком из дома Бардила. Потом вытащил с ним белый храм из воды. Ночью под моими рогами земля подняла чёрный. Больше года привычки не выдержали двух чудес. У нижней ступени лежали дары. Хлеб намок от сырости, соль рассыпалась по чёрной ткани, медная монета прилипла к раздавленной ягоде. Деревянная рыбка лежала боком рядом с лодочкой. Чья-то рубаха была сложена аккуратно, рукав к рукаву. Между всем этим я увидел маленького упрямого козла. Край сложенной ткани накрыл задние ноги, у переднего копыта застряла монета. Голова низко наклонена, короткие рога, четыре ноги упираются в несуществующую землю так, что волоком не сдвинешь. На левом роге дерево потемнело от пальцев — Мара всегда держала его там. В щелях ещё сидел белый песок. Я помнил, как козёл тонул на мелководье и как лежал у кромки перед слабой водой, пока я не поднял его выше волны. Теперь он лежал среди хлеба, крови и монет. Всё ещё Марин; взрослые уже натянули на него обряд, как чужую рубаху. Я остановился. Толпа приняла остановку за знак, шёпот пошёл ближе к земле. Владан увидел, куда я смотрю, и лицо у него сделалось злым. — Чей? — спросил я. Никто не ответил. — Я спросил, чей козёл. Плотный мужчина с рыбной чешуёй на рукаве оглянулся, ища поддержку. — Девочки с пляжа. Твой рез. — Я вижу, что мой. Чей? — Мары. Мы привели её. Такой вещи место здесь. Раз ты сам вырезал... Взгляды уже искали девочку. По толпе пошёл шёпот: Мара, его игрушка, первый дар. Из толпы ударил детский голос: — Врёшь! Мара протискивалась сама, локтями и плечом. На колене грязь, волосы растрёпаны, на щеке засохла полоса слёз. Кто-то попытался удержать её; она вывернулась и укусила руку. Мужик ругнулся, девочка выскочила передо мной и схватила за рубаху у живота. Она не тянулась к рогам или к руке, которую уже пытались трогать как святыню. Вцепилась в ткань так, как цеплялась бы на пляже, если бы волна пошла выше колен. Лицо было злое до белизны. — Я не им его давала, — сказала она тихо, только мне. За её спиной стояли взрослые, уже объяснившие себе, почему детская вещь принадлежит храму. Ворами они себя не считали. Просто нашли правильный смысл раньше ребёнка. — Они взяли, — сказала Мара. — Сказали, ты теперь... Что тебе надо. Слово, которое ей сунули, она произносить не стала. — Мне не надо. По толпе прошёл вздох, будто я отменил весь храм. Мара дёрнула рубаху. — Забери. Я мог взять козла. Тогда он стал бы первым подношением, которое я принял. Отдать его Маре при всех было ещё хуже. Толпа уже смотрела на девочку. До вечера возвращение игрушки стало бы новым знаком, а сама Мара — той, кого я выбрал. Я опустился перед ней на одно колено. Толпа шумно втянула воздух. Мара крепче сжала мою рубаху, но не отступила. — Он твой, — сказал я. Она быстро посмотрела на козла, потом снова на меня. — Тогда отдай. Я оглянулся на взрослых за её спиной. Они стояли тихо, вытянув шеи, и ждали, что я сделаю. — Возьмёшь его сейчас — пойдут за тобой. Мара нахмурилась. Пальцы на моей рубахе дрогнули. — Значит, им можно? — Нет. — А он там. Голос у неё сорвался на последнем слове. — Знаю. Она ударила меня кулаком в грудь. Несильно, зато честно. — Ты же большой. — К сожалению. Мара шмыгнула носом и сердито вытерла щёку плечом. — И страшный. — Это полезнее. Она дёрнула меня за рубаху, заставляя снова посмотреть на козла. — Тогда сделай. Вот она, самая тяжёлая молитва: человек, который знает тебя живым, требует справедливости. За храмом не спрячешься. Я посмотрел на козла. Тёмное место от её пальцев было видно даже из-под монеты. — Тебя я отсюда уведу, — сказал я. — Козла оставлю. — Почему? — Потому что ты важнее. Она смотрела долго. Понимать не хотела и была права. Потом вцепилась обеими руками мне в шею. Объятие вышло злым. Мара прижалась лицом к плечу, вся жёсткая, дрожащая. Я положил ладонь ей на спину, вторую на затылок. Под пальцами были спутанные волосы, тонкие лопатки, живое детское тело, которое взрослые уже пытались поставить рядом с даром и объяснить как часть знака. — И тебя им не отдам, — сказала она в ткань. Вот это ударило глубже козла. — Я знаю. Для площади я стоял между двумя поднятыми храмами и весил больше человеческого. Для Мары оставался рогатым хреном, который плохо нырял, строгал лодочки и однажды вытащил её игрушку из воды. Она тянула меня к этому человеку руками, без молитвы и имени. Я оставался на колене, пока дрожь не стала тише. Бардил стоял рядом и держал вокруг нас место своим телом. Владан у входа отвернулся к толпе, велел унести ножи дальше и не дал этим нескольким дыханиям превратиться в обряд. Мара отстранилась первой. Вытерла лицо рукавом, посмотрела на козла. Взрослые следили за её взглядом и уже искали, что он означает. — Дома другого вырежу, — сказал я. Она покачала головой. — Не такого. — Да, не такого. Это было единственное честное обещание. Мара снова взяла меня за рубаху, теперь одной рукой. Я поднялся. Несколько шагов мы прошли вместе: мои копыта, её босые грязные ноги. Толпа сжималась по сторонам, девочка на неё не смотрела. У края площади ждала мать Мары с опухшим от страха и стыда лицом. Она потянулась к дочери, но остановилась, не решаясь. Мара сама отпустила мою рубаху и пошла к ней. Не обернулась. Козёл остался у чёрного камня: низко наклонённая голова, короткие рога, тёмное место от детских пальцев. Я его не поднял. 21.6 Со мной Первые дни дом жил как при осаде. Люди стояли у нижнего входа с утра до ночи. Шептали имя Чернобога в щель галереи, ждали движения за решёткой, оставляли соль и хлеб под самой дверью, будто храма им стало мало. Бардиловы люди отводили их от проходов, не били и не спорили. К вечеру уходили одни, к утру стену подпирали другие; лица менялись, а голос под окном не прерывался ни на час. От врага проще. Враг хотя бы хочет войти. Эти хотели, чтобы я оказался внутри всего сразу: храма, города, их страха, болезни, урожая, моря, детей и мёртвых. Каждый приносил своё и считал, что теперь я должен нести это вместе с ним. Подношения под дверью успевали сгнить раньше, чем доходили руки их убрать: хлеб кисло пах сыростью, соль слипалась в серые комки. Очень быстро осада перестала быть событием — сделалась погодой, тем, что стоит за окном всегда, как прибой или чаячий крик. На второй вечер Бардил поднял дощечку. «Разогнать?» Мы сидели в моём крыле. Под стеной шептали человек двадцать. Одно и то же имя переходило изо рта в рот, теряло человеческую интонацию и становилось шумом, как вода по камням. — Нет. Он ждал. — Бесполезно. Эти уйдут — придут с другой улицы. Можно переломать пару рук, закрыть ворота, вычистить ступени. Белый храм от этого не ляжет обратно в воду, чёрный — в землю. Люди не забудут, что видели. Мел пошёл по доске сильнее. «Ставни?» — Закрой. Бардил захлопнул ставни. Молитвы стали тише, зато комната сразу сделалась теснее. Он постоял у окна, повернул тяжёлую голову к закрытому дереву и через несколько минут открыл снова. Я не просил. Он знал: слишком долго закрытое окно начинает пахнуть клеткой. Работать не получалось. Дерево лежало на верстаке, линия была ясна, резец входил чисто. Потом снизу поднимался чужой шёпот, и пальцы давили сильнее. Дважды я остановился у края скола. На третий раз убрал работу. От храма шла сила. Люди прикасались к камню, клали соль, кровь и хлеб, и всё это не исчезало в кладке. Тонкий поток собирался в старых линиях, проходил под городом и входил в меня через копыта и основания рогов. В груди становилось просторнее. Старые места боли отзывались теплом: срезы у рогов, шрамы первой жизни, память об отнятых ногах, которой в этом теле взяться было неоткуда. Линия, которой я закрывал врата, стояла готовая и послушная. Поток ложился удобно. Именно это пугало. Через несколько часов начинало казаться, что сила всегда была моей. Можно взять ещё, потянуть чуть сильнее — и город под ладонью станет яснее. Сказать слово, чтобы люди ушли от дома; другое — чтобы встали у храма. Назвать порядок защитой Бардила и снова решить за всех. Я уже умел так. В первой жизни, отправляя человека на смерть, я сперва чувствовал удовлетворение от собственного решения, а потом называл его расчётом. Теперь цена могла стать больше, оправдание — красивее. Я чувствовал поток и не тянул. Стоял у него, как у воды, и не входил. Никакой святости; просто слишком хорошо знал это тепло. Иногда сила входила сама — через молитву, прикосновение к камню, чужую уверенность. Тогда я вставал, ходил по комнате, упирался ладонями в верстак, пока дерево не возвращало меру. Дерево не молится. Оно держит рез или трескается. На вторую ночь я вышел во двор. Над крышами стоял лиловый шар, заметно побледневший у края. Белые стены брали меньше цвета, вода в бухте отражала тонкую полосу. Люди тоже увидели: на верхней террасе спорили, что свет уходит в храмы, старые боги возвращают своё, море гасит небо. Каждый знал причину точнее соседа. Я знал не больше. Чувствовал только, как узлы мира перестраивают вес. Сила первого рога, вышедшая со мной из Крома, два поднятых храма Трогора и тяжесть второго рога под стоячей водой уже отзывались друг другу. Между ними проступал общий ход, устройства которого я пока не понимал. От меня он требовал одного короткого согласия. Я его не дал. Вернулся в комнату. Бардил не спал, лежал на боку лицом к двери. Я лёг рядом. Он сразу подвинулся и прижал меня рукой к груди. Горячее дыхание пошло у виска. Эти дни мы проживали телом. Он ставил еду и следил, пока я ем. Вставал между дверью и чужими голосами. Ночью ложился ближе обычного, грудью к моей спине, тяжёлой бычьей головой у плеча. Рука оставалась на животе или груди, там, где можно проверить дыхание. Я просыпался от имени под стеной и одновременно чувствовал его ладонь. Одно делало из меня знак, другое возвращало кожу. На третью ночь стало тесно в собственной плоти. У храма собралась толпа, кто-то затянул старую северную песню, голоса вошли в камень одним ритмом. Рога налились тяжестью, пах стал горячим, хотя до гона было далеко. Сила искала выход в злость, желание, приказ. Бардил почуял раньше, чем я заговорил. Он прикрыл дверь спальни, не тронув засова, снял рубашку и аккуратно повесил на стул. Под ней было знакомое тёмное от солнца тело — живое, тяжёлое, конечное. Он подошёл и положил ладонь мне на грудь. Я схватил его за запястье слишком резко. Бардил руку не отнял. В тёмном взгляде не было поклонения — только вопрос и готовность выдержать ответ. Я потянул его к себе. Близость вышла жёсткой, без красивой осторожности. Мне требовался его вес, которого не было в храмовых линиях. Мужские бёдра упирались в мои, сильные руки держали, дыхание срывалось рядом с моим. Кожа, соль и пот возвращали меня в тело. Бардил отвечал всем собой, удерживал там, где меня несло, давил обратно живой силой. Молитва размывала границы, а он возвращал их прикосновением, тяжестью, болью, собственным желанием. Я снова помещался в шкуре, которую можно обнять, укусить, прижать к постели и отпустить. Потом мы лежали молча. За стеной продолжали шептать. В комнате пахло нами, чистой тканью, морем и древесной пылью из мастерской. Рука Бардила лежала у меня на боку. Поток от храма не исчез. Между ним и мной снова была кожа. Утро пришло светлое и жаркое. Солнечный луч лёг на смятую простыню, на грудь Бардила, на край бычьей морды. Рубашка висела на стуле. За окном женщина повторяла одно имя через длинные паузы. Мы оба не спали. Бардил долго смотрел в потолок. Потом сел и дотянулся до доски. Первый раз поставил мел к поверхности и убрал. Второй раз написал несколько букв, стёр ладонью. На третьем нажал так, что мел треснул по длине. Повернул доску ко мне. «Год я спал с богом.» Точка стояла в конце. Он редко ставил точки. Я прочёл один раз, потом второй. Раньше сразу отшвырнул бы это слово: храм, осколок, рогатый хрен — что угодно. За последние дни его произнесли сотни чужих людей, и от них оно становилось клеткой. Бардил положил рядом наш грубый настоящий год и то, что теперь видел Трогор. Он не спрашивал, бог ли я. Пытался понять, с кем прожил этот год. — Со мной, — сказал я. Он смотрел. — Сначала со мной. Мел в пальцах дрогнул. Я положил ладонь на его грудь. Сердце било ровно, тяжело. Бардил накрыл мою руку своей и несколько дыханий держал, не отводя глаз. Потом написал ниже: «Теперь?» — Теперь тоже. Голова поднялась резко. Он ловил ложь взглядом, запахом и дыханием. — Меня стало больше, чем мне удобно. Может, больше, чем я хотел. Тот, кто лежит сейчас у тебя в постели, никуда не делся. Бардил стёр слово и долго вытирал доску, хотя оно ушло с первого движения. Снаружи женщина закончила молитву. На её место пришёл мужской голос, хриплый и тихий, просил вернуть сына с моря. Просьба вошла в основания рогов малым тёплым толчком. Рука могла потянуться по линии, найти лодку, живого или мёртвого человека. Поток предлагал власть раньше знания. Я оставил ладонь на груди Бардила. «Слышишь?» — Слышу. «Всех?» — Не слова. Вес. Иногда направление. Этого уже слишком много. На доске появилось: «Закрыть дом». — Дом закроешь. Дорогу — нет. Бардил застыл. Мел завис над доской. Ещё одно движение — и там появилось бы «останься». Я услышал бы в этом любовь. Но в его руке слово стало бы засовом на двери, всё это время стоявшей открытой. Оно прошло по руке и не вышло. Мел лёг на простыню. Я сел ближе. — Я не из-за них уйду. Голос снаружи продолжал просить за сына. — И не от тебя. Бардил закрыл глаза, тяжёлая голова опустилась. Из груди вышел низкий сорванный звук с человеческим обломком внутри. — Мыии... Горло не дало дальше. Я взял его за затылок и притянул. Лоб лёг мне в плечо, рог прошёл у щеки. Он дышал горячо, неровно. Дощечка осталась на простыне с нестёртой фразой: «Год я спал с богом.» Через некоторое время Бардил поднялся, нашёл мел и ниже написал: «Дорога» — Да. О дороге он знал давно: с пляжа, со слабой воды, с первого дня в доме, где для меня оставили выход. — Я нашёл её. В Озёрный край. Там следующий долг. Он кивнул. «Когда?» — Скоро. Не сегодня. Бардил посмотрел на окно, за которым молились, потом на меня. «Хорошо» Бардил стёр всё остальное. На доске осталось только «Хорошо». Больше Бардил ничего не написал. Мы ещё долго лежали рядом. Свет двигался по простыне, за стеной шептали чужие люди, в комнате держались запах тела, соли и дерева. Бардил положил руку мне на живот, и под этой рукой я оставался тем, с кем он прожил год. Снаружи город делал из меня знак. Внутри дома он держал меня Михой. 21.7 Оглянись Собирался я недолго. Всё, что накопилось за год и делало этот дом моим, в мешок всё равно не положишь. Резцы легли в старую ткань по руке. Нож — к поясу. Дорожная одежда, деньги, вода, сухая еда на первые дни. Обугленный волчонок вернулся в карман у груди. Всё нужное поместилось в один мешок, как помещалось всегда. В моём крыле стоял обычный утренний свет. Он входил со стороны моря и ложился на верстак. В щелях сидела древесная пыль, на стене висели вытертые по руке инструменты. У двери ждали вода, ткань, масло для копыт. На верстаке лежала дверная накладка с рыбой. Та самая, которую я пытался закончить между двумя храмами. Голова, хребет и одна сторона плавника уже вышли; хвост ещё сидел в дереве. Я провёл пальцем по линии, положил рядом резец и не взял ни то ни другое. Работа принадлежала этому дому. Кто-нибудь закончит. Или не закончит. Я вышел во двор, дошёл до галереи и вернулся ещё раз посмотреть в окно. Белый храм сох у воды. У чёрного входа серая фигура Владана снова отбирала у кого-то нож. По лестнице дети гнали лодочку в дождевом желобе, из порта тянуло хлебом, рыбой и свежей руганью. Трогор уже учился встраивать чудо в торг за дома, портовые споры и проезд телег. Город держал пляж, белый песок, Марину злость, оба храма и всё, что я успел здесь прожить. Без моего надзора ничего не рассыпалось. Знание было новым и неприятно взрослым. Я закинул мешок на плечо и прошёл под высоким каменным проёмом в последний раз. Рога не задели. Бардил ждал во внутреннем саду между моим крылом и внешней галереей. Белые стены скрывали его от улиц. Старое дерево держало узкие тёмные листья, в чаше стояла вода, по желобу шла тонкая струя. Пахло нагретой зеленью, солью, мокрым камнем и горечью листьев. За стеной глухо тянулись молитвы; здесь слова распадались на шум. Он стоял в стороне, нервный и собранный. Рога брали свет по верхнему краю, руки свободно висели вдоль тела. Дощечка лежала на каменной скамье за деревом. Дорогу к выходу Бардил не заслонял. Я подошёл. — Собрался. Он посмотрел на мешок, затем в лицо. Ноздри втянули запах кожи, железа, сухой еды и моего тела — всё, что беру, всё, что оставляю. Рука поднялась и остановилась на полпути. Хотела схватить. Не схватила. Я сам подошёл ближе и вложил затылок в его ладонь. Пальцы легли у основания рога, горячие, тяжёлые. Большой палец прошёл по кости и коже там, где в первую ночь Бардил коснулся меня в подвале и написал: «Я здесь». — Ухожу не от тебя. Он кивнул. Мы обнялись без спешки. Его руки сомкнулись на моей спине крепко, до боли. Я обхватил плечи и тяжёлую шею. Бычья голова легла сбоку, рог прошёл над плечом, дыхание вошло в волосы. Белая ткань под ладонями была сухой и плотной, под ней — живая спина, мышцы, сердце, весь мужчина, которого город видел быком раньше, чем человеком, а я успел выучить целиком. Он хотел удержать. Я чувствовал это в каждом пальце. Бардил разжал руки первым. Отступил на полшага, взял дощечку и мел. Написал медленно, крупно, чтобы глаз не ошибся и рука не стёрла раньше времени. «Оглянись.» Я прочёл. — Оглянусь. Бардил держал доску ещё секунду, потом опустил. Я повернулся к свободному месту между деревом и белой стеной. Открыть ход оказалось проще, чем отойти от него. В храме стояли бесчисленные врата, и я закрывал их рукой; здесь хватило линии, оставшейся после алтаря. Я нашёл её в воздухе и позволил лечь через сад. Сначала изменился запах. К соли, листьям и чистой воде вошли тина, железо, мокрая древесина, долго лежавшая в стоячей воде. Струя в желобе зазвучала глуше, словно через толстую траву. Воздух у стены стал плотнее. Белый камень и дерево оставались видны, никакой световой рамы не возникло. Просто в одном шаге сад перестал быть единственным местом. С другой стороны потянуло мошкой. Между камышами стояла тёмная вода, узкая кочка чёрной земли блестела влагой. Дальше шли протоки, сваи, высокий камыш под серым небом. Воздух там был густой, тёплый, полный гнили и жизни. Под водой тянул следующий долг. Работа мокрая, тяжёлая, без красивой дороги. Подходящее продолжение. Я поправил мешок. Бардил стоял у дерева, дощечка опущена, свободная рука сжата в кулак у бедра. Следом не шагнул. — Дом хороший, — сказал я. Из груди вышел тяжёлый звук, в котором смех сорвался в боль. — Хозяин нервный. Но это терпимо. Он резко выдохнул через ноздри, плечи дрогнули. Живое осталось живым до конца, и слава всем силам, которых я не просил. Я сделал шаг. Под правым копытом ещё лежала садовая плита, под левым хлюпнула мокрая земля. Сырость поднялась по шерсти, мошка села на запястье. Запах моря оборвался, его место заняли тина, железо и гниющая трава. Ещё шаг. Грудь приняла густой болотный воздух без усилия. Сад отдалился, хотя расстояние не выросло. Белые стены побледнели за влажным воздухом, листья дерева смешались с камышом. Можно было идти дальше, не оборачиваясь. Пять веков дороги научили оставлять города за спиной, пока они не делались воспоминанием без края. На этот раз за спиной стояло слово. Я оглянулся. Белая рубашка ещё держалась между листьями. Бардил не тянул руки и не звал. Стоял в своём саду, тяжёлый, живой, с бычьей головой и человеческим телом, у двери, которую оставил открытой. Потом болотный воздух сомкнулся, и Трогор закрылся.