Дар проклятых

Балтиморская зима 2002 года воняла дизелем и мокрым асфальтом. Натаниэлю было десять, и он уже знал, что такое страх, когда он становится твоим вторым дыханием. Знакомая дрожь в пальцах, когда отец медленно достаёт нож из чехла на поясе - не спеша, с любовью, так мужики в рекламе достают дорогое виски. Только виски Натан Веснински выпивал из горла убитых. В ту ночь мать разбудила его не шепотом, а зажатым ладонью ртом. Её глаза - зелёные, чужие в этом доме - горели так, будто она уже всё решила за них двоих. - Нат, - выдохнула она. - Мам? - он ещё не проснулся, но ноги уже сами нащупали холодный пол. - Ни слова. Обувайся. Мы уходим. Он не спросил куда. Он знал, что «уходим» значит "или мы, или он". Дом на окраине Балтимора, где каждую ночь со второго этажа доносился запах крови и сигарет, больше не будет его клеткой. Натаниэль натянул джинсы поверх пижамы, сунул ноги в кеды - шнурки забились узлами, руки тряслись, мать схватила их, сжала, вдавила свои пальцы в его ладони, будто хотела отпечатки стереть. - Слышишь меня, Нат. Бежим и не оглядываемся. Что бы ни случилось - бежим. Чёрный ход. Ступеньки заледенели. Мать несла рюкзак - она его заготовила заранее, полгода, наверное, складывала по сто долларов, по две фальшивые права, по горсти налички в подкладку куртки. Натан спал наверху, и его храп пробивал перекрытия, как предсмертный хрип. Они выскользнули в ночь. Балтимор дышал сыростью и выхлопами. Мать не взяла машину - у отца навигатор стоял даже на «Тойоте» двадцать первого года, ищейки найдут за час. Только поезда, только автобусы, только пересадочные пункты, где камеры не работают с девяносто восьмого. В промзоне она купила два билета до Филадельфии. Натаниэль сидел на скамейке, сжимая в кармане свой единственный талисман - зажигалку, которую стащил у отца в семь лет. Мясник её не искал. У Мясника было два десятка таких. Он любил прикуривать сигарету прямо от кожи, чтобы посмотреть, как дергается сын. - Не спи, - мать толкнула его в плечо. - Если сейчас вырубишься, я не дотащу. Весишь уже как взрослый мужик. - Я не взрослый, - буркнул он. - Знаю, Нат. Прости. Она заплакала впервые за его память. Не тогда, когда отец прижигал ему лопатку сигаретой о стену. Не когда сломал два пальца на правой руке за то, что Натаниэль промахнулся ножом по мишени. А сейчас, на грязной скамейке автовокзала Балтимора, где под ногами хрустели бычки и шприцы.

....

Два года они мотались по мотелям. Филадельфия, Питтсбург, Кливленд, Индианаполис — города смывались в мутное окно дешевых мотелей «6», где ковролин помнит всё, включая трупы. Мать работала посудомойкой, потом уборщицей, потом снова посудомойкой. Натаниэль ходил в школу, но нигде не задерживался дольше трёх месяцев. Как только на горизонте появлялся «гребанный силуэт отцовского «Кадиллака» — как говорила мать, — они срывались дальше. В двенадцать лет - Огайо. Уютный трейлерный парк, где соседи не задают вопросов, потому что свои вопросы тонут в метамфетамине. Натаниэль уже почти привык не бояться. Он даже завел друзей - двух оборванцев с соседней улицы, которые учили его сдирать катализаторы с машин. - Твой старый - мусор? - спросил как-то Ронни, тощий парень с прыщавым лицом. - Мой старый - мясник, - ответил Натаниэль, и Ронни заржал, не поняв, что это не шутка. В ту ночь мать вернулась с работы в слезах. Не заплаканная - зареванная вусмерть, с дрожащими губами, с поломанным ногтем, из которого сочилась кровь. Она сгребла его в охапку, вдавила лицом в свою шею, пахнущую дешевым шампунем и страхом. - Они нас нашли, Нат. Нашли, суки. Я видела его машину. У заправки. Он меня не видел, но он здесь. - Мам, - Натаниэль отстранился. В двенадцать он уже не плакал. Плакать запретил отец еще в восемь, выбив два молочных зуба за слезы на тренировке. - Мы уедем. Как всегда. - Не как всегда. Теперь они знают наши имена. Я засветила карту в аптеке, дура старая. Они уехали через час. Без вещей, без школы, только рюкзак с наличкой и поддельные права на новое имя. Мать плакала всю дорогу, зажимая руль левой рукой, правой сжимая его ладонь так, что хрустели костяшки.

....

Пятнадцать лет. Луизиана. Самая жара, самое болото, самое дно. Мать уже не работала - спина сдала после бесконечных смен, и они жили на то, что Натаниэль таскал из магазинов и изредка подворовывал кошельки в автобусах. Он научился не попадать на камеры, научился улыбаться так, чтобы ему верили. Голубые глаза отца стали его лучшим оружием - в них верили бабки с пенсией, в них верили продавщицы, в них верили все, кому он врал. В тот день он вернулся с охоты - два бумажника, сто сорок долларов и пачка «Мальборо», которую он не курил, но мать курила, когда нервы сдавали окончательно. Дверь в трейлер была открыта. Не выбита. Не сломана. Открыта ключом. Он замер. Сердце ухнуло в пятки, а оттуда - в грязную жижу, на которой стоял их трейлер. Натаниэль вытащил нож - складной, "Бак" сто двадцать восьмой модели, подарок всё того же Ронни перед расставанием в Огайо. Лезвие щелкнуло сухо, по-деловому. - Мам? - позвал он, зная, что ответа не будет. Что ответом будет тишина, которая бывает только после того, как кто-то уже всё сказал. Трейлер был пуст. Почти. На кухонном столе - развороченная аптечка, разбросанные бинты с бурой кровью. На полу - следы. Ботинок - тяжелых, армейских, каких носил отец. Это были волочения: чьи-то ноги не шли, их тащили. Он нашёл её на улице через десять минут. У мусорных баков. В луже собственной крови, такой тёплой, что над ней поднимался пар в луизианской духоте. - Мам? Мам! Она дышала. Едва. Глаза - зелёные, полные воды и уходящего света - нашли его. Губы шевельнулись. - Нат… беги… - Нет, мам, нет, я сейчас, я скорую, я.. - Не… вызывай… они… найдут… Она протянула руку. В пальцах - ключ. Маленький, блестящий, банковский. Она прошептала цифры - шесть цифр пин-кода, и это была последняя связная фраза в её жизни. Потом только хрипы. Потом только пустота в зелёных глазах, которая оказалась страшнее всего, что он видел у отца. Натаниэль не плакал. Он сидел рядом с её телом полтора часа, сжимая ключ в кулаке, пока кровь матери не перестала быть тёплой. Потом встал, нашёл лопату в сарае соседа-наркомана, тот был в отключке и не проснулся бы даже от выстрела, и копал. Копал до кровавых мозолей, до того, что ногти на руках треснули. Закопал её на пустыре за трейлерным парком. Без гроба, без священника, без всего, кроме своего шепота: - Я убью его, мам. Я убью эту мразь. Клянусь.

....

Год он прожил как зверь. Переезжал с места на место, ночевал в заброшках, работал на бойнях, потому что там не спрашивали документов, а запах крови его больше не пугал. В шестнадцать он стал слишком заметен — высокий, рыжий, с лицом, на котором любой мент прочитает «беглец». Отцовские люди взяли его в Фениксе. Трое. Натаниэль успел одному перерезать горло своим «Баком», но второй заехал прикладом по затылку, и мир погас. Он очнулся в подвале. Балтиморский подвал. Знакомый запах цемента, сырости, старой крови и сигарет. Запах детства. Запах пыток. - Очухался, сучонок? - голос отца прозвучал, как всегда, спокойно, почти ласково. Натан стоял в двух метрах, точил нож. Длинный, кухонный - такие для разделки туш. - А я уж думал, ты там с мамашей своей сгнил в болоте. Натаниэль попытался встать. Руки были прикованы к стене. Цепи - ржавые, старые, но проверенные. Он дернул - бесполезно. - Где я? - Дома, сынок. Соскучился по папе? А папа по тебе соскучился. - Мясник улыбнулся. Улыбка у него была красивая - голливудская, белые зубы, глаза сияют. - Ты мне должен год тренировок. И должок с процентами. Первый раз он резал Натаниэля сам. Неглубоко - так, чтобы больно, но не смертельно. Надплечье, предплечье, ребра. Нож был острым, как лезвие бритвы, и Мясник работал им с хирургической точностью. Он знал, где проходят нервные окончания. Где порез заставит кричать громче. Где - тише, чтобы жертва успела подумать о следующем ударе. - Визжи, - приказал он, когда первый раз достал до мышцы. - Визжи, как твоя мамаша визжала, когда я ей кишки выпускал. Знаешь, она неплохо кричала. Не как та шлюха из Атланты, а с душой, с надрывом. Натаниэль стиснул зубы. Не издал ни звука. - О, - отец прищурился. - Характер. Ну ничего. У меня есть время. И люди. Люди приходили каждый день. Иногда по двое. Иногда Мясник устраивал "смену караула": один мудак с бородой резал ему спину, другой - с татуировкой дракона на шее - прижигал раны паяльной лампой. "Для дезинфекции", - смеялись они. Натаниэль учился отключать сознание. Уходил в темноту за веки, представлял зелёные глаза матери и шептал про себя: "Я убью его. Я убью его". Иногда не получалось. Тогда он орал. Орал так, что голос садился на второй минуте, и дальше шёл только хрип. Мясник записывал это на камеру. "Для семейного архива", - говорил он. Пытки длились год.

....

В семнадцать Натаниэль перестал чувствовать боль. Не научился терпеть - именно перестал чувствовать. Нервные окончания горели, мясо рвалось, кости ломались, два пальца на левой руке Мясник сломал сам, просто так, от скуки, но сознание нашло лазейку. Оно ушло в ту точку, где нет тела. Где есть только план. Только обещание матери. Только бешенство, которое грело лучше любой крови. Отец заметил. - Ты сдох внутри, - сказал он однажды, стоя над ним с окровавленным топором. - Это хорошо. Мёртвые не чувствуют боли. Мёртвые становятся лучшими убийцами. В последний раз они зашли слишком далеко. Четверо человек. Семь часов. Мясник решил проверить "предел прочности". Натаниэль уже не помнил, что именно они делали. Только мелькание лиц. Только хруст собственных рёбер, когда на него встали ногой. Только смех - густой, пьяный, бессмысленный. Он умер около полуночи. Сердце остановилось само - не от потери крови, а от истощения. Просто отказалось качать кровь по телу, которое уже не было телом, а было куском мяса. - Готов, - сказал кто-то из людей. - Перестарался, босс. - Ничего, - голос Мясника звучал скучающе. - Запасных нет, но и этот говном оказался. Вывезите в лес. Закопайте. И чтоб никто не нашёл. Его вывезли на старой "Ниве" без номеров. Положили в багажник, как мешок с дерьмом. Мозг гас последним, выхватывая обрывки: фонари Балтимора, потом темнота шоссе, потом деревья, потом лопаты, потом земля. Его закопали в лесу за городом. Неглубоко - на метр, не больше. Сырая земля пахла червями и корнями. - Жалко пацана. У него глаза были красивые. Как у босса. - Заткнись, Роджер. Лопату давай. Над лесом вставала заря. Балтиморская, грязно-оранжевая, равнодушная. Натаниэль Веснински, девятнадцати лет не исполнилось ещё два месяца, лежал в земле и не дышал.