Дар проклятых

Он остался на два дня. Сказал себе - на два, но в глубине души знал, что может остаться навсегда. Лес принимал его. Не ласково, не по-родственному, а так, как принимают опасного зверя - на расстоянии, с уважением, без лишних нежностей. Лесник, которого звали Эван, он представился только на второй день, когда Натаниэль принёс три ведра воды из ручья, не запыхавшись и не пролив ни капли, оказался молчаливым мужиком. Лет под шестьдесят, может, больше - в лесу возраст не спрашивают, его просто носят. Он не лез с расспросами. Не пытался утешать. Просто давал работу. - Дрова коли, - сказал утром первого дня, кивнув на колоду и ржавый колун. - Там за сараем поленница кривая, я уж забил. Руки болят. Натаниэль взял колун. Тяжёлый, с выщербленной рукояткой. Взял и замер - секунду, не больше. Отец учил его обращаться с топором в семь лет. "Держи крепко, - говорил Мясник, стоя за спиной и вдавливая его ладони в древко. - Представь, что это шея. Чья - не важно. Все шеи рубятся одинаково". Он рубанул. Полено треснуло пополам с сухим, звонким звуком. Потом следующее. Потом ещё. Руки не болели. Мышцы, которые должны были атрофироваться за два года в земле, работали как новые - лучше, чем новые. Будто смерть провела генеральную уборку в его теле, выкинула всё лишнее, а нужное смазала и настроила. - Ты полегче, - сказал Эван, глядя, как летят щепки. - Дров у меня на три зимы. Не надо всё за один день. - Мне надо, - ответил Натаниэль и рубанул снова. На второй день он таскал воду. Ручей был в полукилометре, тропа шла через овраг, и нормальный человек с двумя вёдрами делал бы три ходки за час. Натаниэль сделал шесть. Не потому, что спешил - потому что тело отказывалось уставать. Лёгкие дышали ровно. Сердце стучало, как метроном. Он бы мог бежать марафон, и к финишу только разогрелся бы. - Ты это… - Эван смотрел на него с крыльца, посасывая самокрутку. - Ты вообще человек? - Был когда-то, - Натаниэль поставил вёдра. - Теперь не знаю. Вечером они сидели у печки. Эван жарил картошку с луком - просто, по-деревенски, без соли, потому что соль кончилась, а в город он собирался только через неделю. Натаниэль ел. Желудок принимал пищу, переваривал, требовал добавки. Всё как у людей. Только когда он поцарапал руку о ржавый гвоздь на крыльце - нечаянно, задел локтем, - рана затянулась быстрее, чем он успел выругаться. - Дар, - сказал Эван, глядя в тарелку. - Проклятие, - ответил Натаниэль. - А разница? Натаниэль не ответил. Разницы действительно не было. Даром можно пользоваться. Проклятие можно ненавидеть. А это - это просто было. Как цвет глаз. Как цвет волос. Как память о матери, которая снилась ему каждую ночь - зелёные глаза, каштановые волосы, голос: "Нат, беги". Он больше не бежал. На третью ночь он не спал. Сидел на крыльце, курил "Винстон" из пачки, которую лесник дал на прощание - не спрашивая, зачем, просто сунул в карман бушлата. Лес шумел. Ветки скрипели, как старые кости. Где-то ухал филин, и в этом уханье слышалось что-то человеческое - не то вопрос, не то предупреждение. Он думал о матери. Не о смерти - о жизни. О том, как она вязала ему шарф в Филадельфии, хотя вязать не умела, и шарф получился кривым, с дырками, но он носил его два года, пока не украли на автовокзале в Питтсбурге. О том, как она смеялась - редко, но так, что хотелось смеяться вместе, даже если повода не было. О том, как она сказала перед смертью: "Нат, беги". И он побежал. И прожил ещё два года, пока его не поймали. А потом умер. А потом воскрес. И теперь сидел на крыльце лесной хижины, курил и думал: "Что дальше?" Ответ пришёл сам собой. Точнее, он всегда был там - просто Натаниэль заталкивал его в самый дальний угол сознания, потому что знал: если достанет, обратно не засунет. Отец. Мясник. Натан Веснински. Кличка, которая заставляла дрожать бандитов по всему Восточному побережью. Правая рука японской мафии. Человек, который резал ножами и рубил топорами так же естественно, как другие дышат. Человек, который убил его мать. Человек, который убил его самого. - Я обещал, - сказал Натаниэль в темноту. - Я поклялся над её могилой. "Я убью его, мам". И я убью. Даже если это будет последнее, что я сделаю. А потом поправил себя: - И даже если это будет не последнее. Потому что я, блядь, не умираю. Он докурил, затушил бычок о подошву валенка и вернулся в хижину. Эван спал на своей лежанке, посапывая как старый пёс. Натаниэль не стал его будить. Нашёл на столе клочок бумаги, огрызок карандаша, написал: "Спасибо за всё. Мне нужно идти. Если вернусь - привезу соли и нормальных сигарет. Не поминай лихом. Н." Положил записку на видное место. Забрал бушлат, валенки, зажигалку и полпачки "Винстона". Вышел. Лес встретил его тишиной - не той, что была в первый раз, а той, которая говорит: "Иди. Твоё время здесь вышло". Он пошёл.

....

Балтимор встретил его огнями. Не ласково - равнодушно, как и положено городу, который видел тысячи таких, как он: оборванцев, беглецов, мёртвых на выходных. Натаниэль вышел к окраине около одиннадцати вечера. Дорога заняла несколько часов - лес кончился, начались поля, потом промзона, потом ржавые гаражи, потом первые дома с облупившейся краской и заколоченными окнами. Он шёл вдоль шоссе, не скрываясь. Смеркалось. Машины проносились мимо, фары выхватывали его фигуру на секунду - и забывали. Кому какое дело до парня в валенках и старом бушлате? Бомж. Алкаш. Психически больной. В Балтиморе таких на каждом углу. Он зашёл в город с востока. Район, где он никогда не жил, но знал по картинкам - дешёвые мотели, круглосуточные забегаловки, парковки, на которых торгуют смертью по граммам. Ему нужен был человек. Один. Не в компании. Не в машине. Желательно - с телефоном в руке и без свидетелей. Он нашёл его через полчаса. Парень, лет двадцать пять, в бейсболке и кожанке, стоял у стены круглосуточной закусочной, смолил сигарету и тупил в телефон - дешёвую "Нокию" с подсветкой. Рядом никого. Внутри закусочной - двое у стойки, не в счёт. Натаниэль подошёл сзади. Бесшумно. Он не учился этому - просто тело двигалось так, будто знало, как надо. Ноги ставились без звука, дыхание замедлилось, сердце… сердце вообще перестало биться на секунду? Нет, показалось. Но парень его не услышал. - Извини, - сказал Натаниэль спокойно. Парень обернулся. Увидел рыжего, грязного, с белыми пятнами на лице вместо шрамов. Открыл рот. Натаниэль ударил. Не сильно - так, чтобы отключить, но не убить. Точка под челюстью, куда учил бить отец: "Переднюю дугу не трогай - сломаешь руку. Бей сбоку, резко, как будто закрываешь дверь". Парень обмяк, телефон выпал из пальцев. Натаниэль поймал его в воздухе - на рефлексах, которые не должны были сохраниться после двух лет в земле, но сохранились. Он оттащил парня в переулок, прислонил к мусорному баку, проверил пульс. Живой. Спит. Часа через два очухается, ничего не вспомнит, решит, что просто напился. - Телефон мне нужнее, - сказал Натаниэль и отошёл в тень. Он сел на корточки за контейнером, подальше от света фонарей. Телефон - старый, с кнопками, без GPS, без лишнего. Идеальный для его целей. Натаниэль закрыл глаза. Память у него всегда была хорошая. Отец говорил, что это единственное, что ему досталось от матери, кроме цвета глаз. Номера телефонов, адреса, лица, имена - всё хранилось в голове, как в картотеке. И номер дяди - Стюарта Хэтворда - он запомнил в десять лет, когда мать в последний раз звонила брату из телефонной будки в Филадельфии. Она набрала тогда номер дрожащими пальцами, но соединение прервалось. Связи не было. Или её оборвали. Мэри Хэтворд так и не поговорила с братом перед смертью. Натаниэль набрал номер. Длинный, международный. Гудки пошли сразу - короткие, английские. Один. Второй. Третий. - Алло? - Голос спокойный, низкий, с лёгкой хрипотцой. Взрослый голос человека, который привык, что ему звонят в любое время суток и по любому поводу. - Дядя Стюарт? - Натаниэль говорил тихо, но чётко. - Это Натаниэль. Нат. Сын Мэри. Пауза. Долгая, тяжелая, как давящая тишина перед бурей. - Не может быть, - голос дяди изменился. Стал жёстче, собраннее. - Мэри мертва. Я проверял. - Я знаю. Её убили. Я был рядом. - Ты… - Стюарт запнулся. Это было на него не похоже - британская мафия не заикается. - Ты жив? Они сказали, что ты тоже мёртв. Два года назад. - Они ошиблись, - Натаниэль криво усмехнулся в темноту. - Я жив. Более или менее. Мне нужна помощь, дядя. Я не могу говорить подробности. Не по этому телефону. Но мне нужно к тебе. Стюарт молчал секунд пять. Слышно было только дыхание - ровное, контролируемое. - Где ты? - Балтимор. Восточная окраина. Могу добраться до аэропорта. - Не надо аэропорта. Коммерческие рейсы - это бумажный след. Скажи адрес. Я отправлю людей. Через два часа будет вертолёт. Довезёт до частного терминала. Оттуда - самолёт. - У меня нет адреса. Я на улице. - Тогда найди ориентир. Что-нибудь заметное. Заправку, мотель, круглосуточный магазин. Я перезвоню на этот номер через десять минут. Не отключайся. - Хорошо. Он сбросил. Вышел из переулка, огляделся. В двух кварталах горела вывеска мотеля "Sleepy Hollow" - неоновая, с перегоревшей буквой "y". Достаточно заметно. Телефон зазвонил ровно через десять минут. - "Sleepy Hollow", восточная часть, - сказал Натаниэль. - Напротив заправки "BP". - Жди. Не разговаривай ни с кем. Если кто-то подойдёт - уходи. Мои люди будут через час с небольшим. - Откуда я их узнаю? - Они узнают тебя, - голос дяди стал чуть мягче. - Нат… ты в порядке? - Нет, - честно ответил Натаниэль. - Но это не срочно. - Держись. Я всё решу. Связь прервалась. Натаниэль спрятал телефон в карман бушлата, закурил последнюю сигарету и сел на бордюр напротив мотеля. В голове была пустота. Хорошая, рабочая пустота, как у хирурга перед операцией. "Я еду к дяде, - подумал он. - К единственному, кто может помочь убить отца. И я не расскажу ему про воскрешение. Пока не расскажу. Пусть думает, что я просто выжил. Это проще". Он ждал. Город жил своей ночной жизнью - где-то орала сигнализация, где-то смеялись пьяные, где-то плакал ребёнок в открытое окно. Натаниэль сидел неподвижно, как памятник, и не чувствовал холода.

....

Люди Стюарта приехали через час десять минут. Чёрный джип без опознавательных знаков, тонированный в ноль. Из него вышли двое - оба в костюмах, оба с короткими стрижками, оба с лицами, которые не запоминаются. Профессионалы. - Натаниэль Веснински? - спросил тот, что слева. - Он самый, - Натаниэль поднялся. - Дядя прислал? - Мистер Хэтворд просил передать, что ждёт вас в Лондоне. Прошу в машину. Они не задавали вопросов. Не смотрели на его бушлат, валенки, грязное лицо и белые пятна на коже. Посадили на заднее сиденье, дали бутылку воды и сухой паёк. Натаниэль съел всё, не чувствуя вкуса. Джип довёз их до вертолётной площадки на окраине. Там уже ждал вертолёт - чёрный, без опознавательных знаков, с работающим двигателем. Натаниэль сел, пристегнулся. Вертолёт взлетел. Он смотрел в иллюминатор на огни Балтимора, которые становились всё мельче. Город, где его убили. Город, где остался отец. Город, куда он вернётся - с армией дяди, с новым телом, с холодной яростью в груди. - Я убью тебя, Мясник, - прошептал он, глядя на уходящую вниз россыпь огней. - Клянусь мамой. Клянусь своей смертью. Клянусь тем, что я теперь. Вертолёт шёл на посадку через сорок минут. Частный аэродром, освещённый редкими прожекторами. На взлётной полосе стоял самолёт - небольшой, "Гольфстрим", с трапом, уже опущенным. Натаниэль пересел. Внутри самолёта было тепло, пахло кожей и дорогим виски. Ему предложили выпить - отказался. Предложили поесть - взял сэндвич и съел в три укуса. - Взлетаем через пять минут, - сказал пилот. Натаниэль откинулся в кресле, закрыл глаза. Сердце стучало ровно. Лёгкие дышали. Где-то глубоко внутри, там, где прячется страх, было пусто. Не потому, что он стал храбрым. А потому, что страх умер вместе с ним в том подвале. Самолёт взлетел. Натаниэль не спал. Он думал о дяде, которого не видел девять лет. О том, как тот встретит племянника, которого считал мёртвым. О том, сколько вопросов придётся задать и на сколько из них придётся врать. "Не сейчас, - сказал он себе. - Всему своё время. Сначала - оружие. Потом - правда. Если она вообще кому-то нужна". За бортом было чёрное небо и редкие звёзды. Где-то внизу, через океан, его ждала Англия. И дядя. И новая жизнь - или новая смерть. Натаниэль усмехнулся. Какая теперь разница? Он всё равно вставал.

....

Самолёт шёл на посадку сквозь молоко. Не облака - именно молоко, густое, влажное, лондонское, которое не разгоняют ни солнце, ни ветер. Натаниэль смотрел в иллюминатор и не узнавал неба. Американское небо было другим - резким, контрастным, даже в пасмурный день оно давило синевой или свинцом. А здесь всё было размыто. Будто кто-то взял акварель и провёл мокрой кистью по всему миру. Он не спал весь полёт. Не мог. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел одно и то же: землю, червей, собственные пальцы, которые разрывают могилу. Не кошмар - память. Память, которая теперь всегда с ним. Пилот объявил о снижении за двадцать минут. Натаниэль пристегнулся, хотя ремень уже был затянут. Взял стакан воды, который ему принесли, сделал глоток. Вкуса не почувствовал. - Мистер Веснински, - стюардесса - высокая блондинка с идеальным макияжем - улыбнулась профессионально, ни на грамм искренне. - Мы приземлимся через пятнадцать минут. Мистер Хэтворд будет ждать вас на лётном поле. Он кивнул. Ничего не сказал. Голос мог дрогнуть, а он не хотел, чтобы кто-то видел его слабость. Даже такую - глупую, человеческую, которая называется "страх перед встречей". Он не видел дядю десять лет. Из которых два он был мёртв. А до этого - ребёнок, который бегал по американским мотелям, прятался от отца-мясника, спал в обнимку с матерью в дешёвых трейлерах. Стюарт Хэтворд тогда был голосом в телефонной трубке, который мать слушала украдкой, зажав динамик ладонью. "Всё хорошо, Стю, - шептала она. - Мы справляемся. Не приезжай. " Стюарт не приехал. И Натаниэль никогда не винил его за это. Дядя был главой британской мафии - у него свои войны, свои фронты, свои трупы. Не мог же он бросить всё и рвануть через океан спасать сестру от психопата с топором. Но сейчас, глядя, как за иллюминатором проступают огни Лондона - мутные, размытые дождём, - Натаниэль вдруг почувствовал злость. Тихую, глухую, которую он прятал от себя все эти годы. Где ты был, дядя? Где ты был, когда она умирала в луже крови у мусорных баков? Где ты был, когда я лежал в подвале и считал удары ножом? "Не сейчас, - приказал он себе. - Сначала помощь. Потом счёт". Самолёт коснулся полосы. Мягко, почти нежно, как кошка прыгает с забора. Натаниэль отстегнулся, встал. Ноги не затекли. Тело вообще не знало усталости - ещё один подарок от той, с белыми глазами. - Прошу следовать за мной, - стюардесса открыла дверь. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Лондон. Март. Восемь утра по местному, но небо было таким тёмным, что хотелось включить свет. Моросил дождь - не ливень, а та вечная английская изморось, которая пробирает до костей не холодом, а тоской. Натаниэль спустился по трапу. И остановился. Стюарт Хэтворд стоял внизу. Один. Без охраны, без помощников, без прислуги. Только чёрный зонт в руке, который почти не спасал от дождя, потому что ветер дул с такой стороны, что вода залетала под козырёк. Дядя не изменился. Ну, может, чуть больше седины в каштановых волосах, чуть жёстче складки у рта. Те же зелёные глаза - Хэтвордовские, материнские, которые Натаниэль видел только на фотографиях последние девять лет. Тридцать лет. В расцвете сил. Глава британской мафии, человек, которого боялись пол-Лондона и уважали другую половину. И он плакал. Натаниэль увидел это сразу. Несмотря на дождь, несмотря на расстояние. Лицо Стюарта было влажным - не только от воды. Глаза красные, нос покраснел, губы дрожат. Он не сдерживался. Не пытался казаться сильным. Просто стоял под дождём, смотрел на племянника, которого считал мёртвым два года, и плакал. Зонт упал на асфальт. Стюарт сорвался с места. Он бежал. Глава мафии бежал по лётному полю, как обычный человек, которому вернули сына. Ботинки шлёпали по лужам, пиджак намок за секунду, волосы прилипли ко лбу. Натаниэль не успел сделать шаг - дядя уже вцепился в него мёртвой хваткой. Объятия были такими сильными, что у нормального человека затрещали бы рёбра. Натаниэль не трещал - его рёбра не трещали уже два года. Но он почувствовал, как дрожит Стюарт. Как его пальцы впиваются в бушлат, будто боятся, что племянник исчезнет, испарится, окажется галлюцинацией. - Нат, - голос дяди сорвался. Взрослый мужчина, глава преступного синдиката, говорил как ребёнок. - Нат, прости. Прости меня. Прости. Натаниэль стоял неподвижно. Руки висели вдоль тела. Он не знал, что делать. Его не обнимали девять лет. Мать обнимала - до смерти. Отец никогда. А теперь вот дядя, которого он не видел почти десять лет, плачет у него на плече и просит прощения. - Я не помог, - бормотал Стюарт в его плечо, в грубую ткань бушлата, пахнущую лесом и землёй. - Я не понял, что она звонила не просто так. Она же всегда говорила "всё хорошо", даже когда было пиздец. Я должен был догадаться. Я должен был приехать. Вытащить вас. Убить этого ублюдка. А я… я ждал. Думал, разберётесь. Идиот старый. - Ты не старый, - сказал Натаниэль. Голос прозвучал ровно, почти без эмоций. Он не умел уже плакать. Слёзы кончились там, в Луизиане, у мусорных баков. - А должен был быть старым, - Стюарт отстранился, но не отпустил. Взял лицо племянника в ладони - холодные, мокрые, дрожащие. - Посмотри на себя. Ты же пацан. Тебе девятнадцать. А выглядишь на все тридцать. Глаза как у моего отца перед смертью. Пустые. Нат, что они с тобой сделали? Натаниэль молчал. Не мог сказать правду. Не сейчас. "Они меня убили, дядя. Они меня убили, и я воскрес. Меня ели черви, и я вылез из могилы. Моя плоть гнила, а теперь заживает за секунды". Как это сказать? Как это вообще произнести вслух? - Потом, - сказал он. - Не здесь. Не сейчас. Стюарт кивнул. Сглотнул. Вытер лицо рукавом - жест такой обыденный, такой человеческий, что Натаниэль чуть не улыбнулся. Но не улыбнулся. Разучился. - Поехали, - дядя поднял зонт, сунул его в руку племяннику. - Держи. Ты и так промок до нитки. - А ты? - А я уже мокрый. Хуже не будет. Они пошли к машине - чёрному "Рендж Роверу", который стоял у края лётного поля, мигая аварийкой. Шофер - лысый мужик с бычьей шеей - открыл дверь, не задавая вопросов. Стюарт залез внутрь, потянул Натаниэля за собой. В машине было тепло. Пахло кожей, дорогим табаком и ещё чем-то - домом. Натаниэль не знал этого запаха, но инстинктивно понял: так пахнет место, где нет страха. - Домой? - спросил шофер. - Домой, - ответил Стюарт и взял руку Натаниэля в свои. Не спрашивая разрешения. Просто сжал пальцы, как когда-то мать. - Мы поедем долго. Лондон в пробках. Если хочешь спать - спи. - Я не сплю, - сказал Натаниэль. - Совсем. Не могу. Стюарт посмотрел на него долгим взглядом. Зелёные глаза - точь-в-точь как у Мэри - сканировали лицо племянника, читали то, что не высказано вслух. - Я отвезу тебя к лучшим врачам, - сказал он тихо. - К лучшим психиатрам. Если захочешь. - Врачи не помогут, - Натаниэль посмотрел в окно. За стеклом плыл Лондон - серый, чопорный, с красными автобусами и старыми зданиями, которые помнили ещё Диккенса. - Это не к врачам. - А к кому? - К оружейнику, - сказал Натаниэль. - Сначала к оружейнику. Стюарт не ответил. Только сжал его руку крепче.

....

Дом Стюарта стоял в тихом районе, где не было случайных прохожих. Трехэтажный, из серого камня, с высокими окнами и кованой оградой. Снаружи - никаких признаков роскоши. Только табличка на воротах: "Частная территория. Видеонаблюдение". Внутри - всё по-другому. Мраморный пол. Хрустальные люстры. Лестница с коваными перилами, которая вела на второй этаж, а оттуда - на третий. Прислуга - двое мужчин в чёрных жилетках и женщина в строгом платье - выстроилась у входа, но Стюарт махнул рукой: "Идите. Потом". Он провёл Натаниэля по коридорам сам. Говорил негромко, указывая: здесь гостиная, здесь столовая, здесь библиотека, здесь мой кабинет - туда не заходить без спроса. Голос дяди звучал ровно, но в нём чувствовалась дрожь - непрошеная, человеческая, которую он не мог подавить. - Твоя комната на втором этаже, - сказал Стюарт, открывая дверь. - Я велел приготовить. Не знал, что ты любишь, но там есть всё необходимое. Если что-то не так - скажи. Поменяем. Натаниэль вошёл и замер. Комната была большой - больше, чем все мотели, в которых он жил с матерью, вместе взятые. Кровать с белым бельём, письменный стол, мягкое кресло у камина, гардеробная, отдельная ванная. На подоконнике - живые цветы. На тумбочке - стакан воды и пачка сигарет. "Мальборо". Красные. - Я не знал, ты куришь или нет, - сказал Стюарт. - Решил на всякий случай. - Курю теперь, - Натаниэль взял пачку. Сломал целлофан. Зажигалка лежала тут же - серебряная, с гравировкой "S.H.". - Теперь много курю. - Ванна готова. Я распорядился. Одежда в шкафу - не знаю, какой у тебя размер, взял на глаз. Если не подойдёт, скажешь. Натаниэль кивнул. Посмотрел на дядю. Стюарт стоял в дверях, мокрый, уставший, с красными глазами, и смотрел на него так, будто боялся уходить. Боялся, что племянник исчезнет, как только дверь закроется. - Я не исчезну, - сказал Натаниэль. - Иди. Переоденься. Ты промок. - Ты тоже. - Я уже нет. У меня тело… быстро сохнет. Стюарт хотел спросить - что значит "быстро сохнет?" - но не спросил. Только кивнул и закрыл за собой дверь.

....

Натаниэль разделся перед зеркалом. Смотрел на себя - впервые за два года. Нет, впервые за всю жизнь. Раньше он избегал зеркал. Слишком похож на отца. Слишком много шрамов. Много напоминаний. Отец любил оставлять отметины на видных местах - на шее, на лице, на запястьях. "Чтобы ты видел, кто ты есть, - говорил он. - Моя собственность. Моё мясо". Теперь шрамов не было. Только белые полосы и пятна - гладкие, безболезненные, похожие на старую краску, которая облупилась. Они не уродовали. Они просто были. Как память. Как татуировка, которую не свести. Он провёл пальцем по груди. Там, где раньше зиял глубокий порез от отцовского ножа - семь швов, кривых, домашних, - теперь была бледная полоса шириной в полсантиметра. Кожа молодая, розоватая. Будто ране было не семь лет, а семь месяцев. Или семь дней. "Что ты со мной сделала, ведьма? - подумал он. - Ты меня пересобрала? Ты меня заново родила?" Ответа не было. Он залез в ванну. Вода была горячей - почти обжигающей. Нормальный человек взвизгнул бы. Натаниэль не почувствовал боли. Только приятное тепло, которое разливалось по мышцам, расслабляло их, заставляло тело вспоминать, что оно когда-то было живым и нормальным. Он отмокал час. Смыл с себя лес. Смыл землю, которая въелась под ногти - хотя откуда она взялась, если он два дня мыл руки? - смыл запах могилы, который, казалось, не выветривался. Потом ещё полчаса стоял под душем, просто смотрел, как вода стекает по его новому телу, и не мог налюбоваться. Не потому, что был красивым. Он не был красивым. Рыжие волосы, ярко-голубые глаза, бледная кожа - да, он нравился девушкам когда-то, до всего этого. Но сейчас он смотрел на себя и видел оружие. Идеальную машину для убийства. Тело, которое не болит. Тело, которое не ломается. Тело, которое не умирает. "Дар или проклятие? - спросил он себя снова. - Скоро узнаю". Он вытерся махровым полотенцем - мягким, пахнущим лавандой - и пошёл к шкафу. Стюарт не прогадал с размером. Почти. Джинсы оказались чуть узковаты в бёдрах, но это мелочи. Чёрная футболка села идеально. Свитер - тёмно-серый, кашемировый - он надевать не стал, слишком жарко. Ноги сунул в носки и мягкие домашние тапки. Нашёл в гардеробной кожаную куртку - не свою, явно дядину, старую, потёртую на локтях. Надел. В зеркале стоял другой человек. Не тот, кто вылез из могилы три дня назад. Не тот, кто спал в лесу у печки. Девятнадцатилетний парень с пустыми глазами, который выглядел так, будто только что вышел из дорогого бутика, а не из ада. - Хорош, - сказал он себе. - Хорош, блядь. Теперь главное - не сойти с ума раньше времени. Он сел на край кровати. Закурил - в комнате, хотя знал, что не надо. В окно? Нет, пусть дым идёт в потолок. Плевать. Дядя не выгонит. Сигарета обжигала горло. Приятно. Больно не было - не было вообще, но этот лёгкий дискомфорт напоминал, что он всё ещё человек. Или почти человек. Он думал. Рассказывать или нет? Стюарт не дурак. Он заметит. Рано или поздно заметит, что племянник не стареет, не болеет, не умирает. Заметит, что раны затягиваются быстрее, чем он успевает предложить пластырь. Вопрос только - когда. И как он отреагирует. "Если расскажу сейчас, - размышлял Натаниэль, выпуская дым в потолок, - он подумает, что я ебанулся. Психиатр, клиника, таблетки. Если расскажу потом, когда он сам увидит - будет хуже. Потому что он поймёт, что я врал. А врать дяде, который тебя приютил и плачет над тобой, как над родным сыном - это хуйня полная". Он затушил сигарету. Встал. Прошёлся по комнате. Половицы не скрипели - идеальный английский дом, где всё работает как часы. "Может, вообще не рассказывать? - подумал он. - Может, просто делать вид, что я обычный выживший. Что я просто не сдох в том подвале. Что я сбежал, прятался, вот он я. Никакой магии, никаких ведьм. Просто везучий мудак". Но сам не поверил. Слишком много "странного" в его новом теле. Слишком много моментов, которые не объяснишь удачей. Он подошёл к окну. За стеклом моросил дождь. Лондонский сад - аккуратные клумбы, стриженые кусты, мокрый гравий на дорожках. Вдали - чёрная ограда и ворота. Всё чужое. Всё не его. - Решу на месте, - сказал он себе. - Посмотрю на его реакцию. Если спросит - отвечу. Если нет - подожду. Он вышел из комнаты и пошёл по коридору. Пол был тёплым - подогрев, наверное. Стены увешаны картинами - пейзажи, портреты, какие-то старые гравюры. Прислуга попалась один раз - женщина в чёрном платье поклонилась и прошептала: "Добро пожаловать, мистер Веснински". Он кивнул, не замедляясь.

....

Кабинет Стюарта был на первом этаже, в конце длинного коридора. Дверь - дубовая, тяжёлая, с бронзовой ручкой. Из-под двери пробивался свет. И голоса - дядя говорил с кем-то по телефону. Низко, быстро. Натаниэль замер у двери. Не потому, что хотел подслушивать. Это привычка. Привычка, которую вбила в него жизнь в бегах. Когда ты прячешься от мясника, у тебя нет права на громкие шаги и честные намерения. Ты слушаешь. Ты всегда слушаешь. За дверью, за стеной, за углом. Потому что тот, кто услышал первым - живёт. Остальные умирают. Он прижался плечом к косяку, чуть склонил голову. Дыхание сбил до минимума. Тело замерло - ни шороха, ни скрипа. Его и мёртвого-то не слышали, а живого - тем более. Голос дяди звучал жёстко, с металлическими нотками. Но не по-английски. Стюарт говорил на французском - бегло, с почти идеальным произношением, только чуть картавил на "р", как настоящий парижанин. Натаниэль слушал. И понимал. Французский он выучил в тринадцать. В Кливленде, в подвале у старой француженки, которая сдавала комнаты беглецам за наличку и не задавала вопросов. Мать работала у неё посудомойкой, а Натаниэль сидел на кухне и слушал, как мадам Бернар ругается с поставщиками. Через три месяца он заговорил на её языке лучше, чем она сама. Ему нужно было выживать. А выживание начинается с языка врага - и друга. - …non, je m'en fous du prix. - Стюарт говорил в трубку, расхаживая по кабинету. Шаги глухие, ковёр. - Trouvez-le. Maintenant. S'il est vivant, je veux qu'il soit à Londres avant vendredi. S'il est mort - son corps. Пауза. Дядя слушал собеседника. Натаниэль представил, как на том конце провода какой-нибудь французский головорез кивает и вытирает пот со лба. Глава британской мафии - не тот человек, которому отказывают. - Et je veux les noms. Tous ceux qui ont touché à ma sœur. Tous. Tu me comprends? Tous. Натаниэль закрыл глаза. В груди что-то сжалось - не боль, нет, он не чувствовал боли. Тоска. Тяжёлая, глухая, как колокол. Дядя искал убийц матери. Спустя два года. Спустя целую вечность. Искал - значит, не забыл. Значит, не смирился. Натаниэль не двинулся. Стоял за дверью, переваривая услышанное. Французский. Дядя говорил на французском. Это было неожиданно - хотя почему? Аристократы, мафия, старые связи. Мог и на итальянском, и на немецком. В его мире языки - оружие. Сам Натаниэль знал четыре. Немецкий выучил в Питтсбурге, когда они с матерью снимали угол у пожилой пары из Гамбурга. Фрау Шмидт была злой как собака, но говорила только по-немецки, и если Натаниэль хотел есть, он учил. Японский - позже. Самый сложный, самый нужный. Язык отца. Язык людей, которые держали Мясника на коротком поводке. Натаниэль учил его, чтобы понимать врага. Чтобы знать, когда тебя собираются убить. Чтобы прочитать приказ раньше, чем палач занесёт топор. Испанский - частично, натаскался в Техасе, хватило, чтобы заказать буррито и сказать "руки вверх". Но французский… французский он знал хорошо. Достаточно, чтобы перевести каждое слово дяди. Он постучал. Три раза. Коротко. Негромко. Привычка - не привлекать лишнего внимания. - Войдите, - голос Стюарта снова изменился. Теплее. Усталее. Человеческий, не мафиозный. Натаниэль толкнул дверь, но не вошёл сразу. Остановился на пороге, загораживая проход. Посмотрел на дядю в упор - ярко-голубые глаза встретились с зелёными. - Ты говоришь на французском, - сказал он не вопросом, а утверждением. Стюарт замер. В руке - бокал с виски, янтарная жидкость чуть колышется. В камине потрескивают дрова. За окном моросит дождь. - Да, - осторожно ответил дядя. - Я говорю на нескольких языках. Это необходимо. - Я знаю, - Натаниэль шагнул в кабинет, но дверь не закрыл. - Я слышал. Твой разговор. Стоял за дверью. Стюарт поставил бокал на стол. Не резко - аккуратно, но в движении проскользнула напряжённость. Глава британской мафии не привык, чтобы его подслушивали. Даже племянники. - И что ты услышал? - "Нет, мне плевать на цену. Найдите его. Сейчас же. Если он жив, я хочу, чтобы он был в Лондоне до пятницы. Если мёртв - его тело. И я хочу имена. Всех, кто тронул мою сестру. Всех. Ты меня понимаешь? Всех". - Натаниэль произнёс это на французском. Чисто, без акцента, с той же интонацией, что и дядя. Даже картавость на "р" скопировал. - Ты ищешь их. Тех, кто убил маму. Стюарт молчал несколько секунд. Смотрел на племянника - пристально, изучающе, будто видел впервые. Потом медленно кивнул. - Ищу, - сказал он просто. - Два года искал. Два года, блядь. Каждый день. Каждую ночь. Мне почти удалось. А потом ты позвонил. - Я не специально подслушивал, - Натаниэль сделал шаг вперёд. - Это привычка. Когда ты девять лет в бегах, ты учишься слушать. Везде. Всегда. За каждой дверью может быть смерть. Или отец. Разницы нет. - Я понимаю, - Стюарт обошёл стол, приблизился. Остановился в метре, не нарушая дистанцию. - Ты знаешь французский. Ещё какие языки? - Немецкий. Японский. Частично испанский. - Натаниэль пожал плечами. - В мотели не ходил в школу. Учил то, что помогало выжить. Стюарт усмехнулся - горько, без веселья. По тени пробежало что-то похожее на уважение. Или на боль. - Твоя мать говорила только по-английски. И ругалась на ирландском, когда злилась. А ты - четыре языка. В девятнадцать лет. В бегах. - Пять, - поправил Натаниэль. - Английский родной. Считаем? Тогда пять. - Тогда пять, - повторил дядя. Помолчал. - Ты поэтому стоишь за дверями и слушаешь? Поэтому вошёл и сразу сказал, что понял разговор? Чтобы я знал, что ты не слепой и не глухой? - Чтобы ты знал, - сказал Натаниэль, - что я не тот племянник, которого можно обмануть. Или отправить в комнату с игрушками. Я видел смерть. Я был мёртв. Я вылез из могилы. И теперь я здесь, чтобы убить отца. Не надо от меня ничего скрывать, дядя. Ни языков. Ни планов. Ни имён. Стюарт смотрел на него долго. Очень долго. В зелёных глазах плескалось что-то тяжёлое - то ли гордость, то ли страх. Наверное, и то и другое. - Садись, Нат, - сказал он наконец. Голос сел, охрип. - Садись. Поговорим. И больше никаких дверей. Никогда. Ты слышишь? - Слышу, - Натаниэль закрыл за собой дверь. На этот раз - намеренно. Плотно. - Я всегда слышу. Он прошёл к креслу, сел. Напротив дяди. Глаза в глаза. Готовый ко всему. Камин горел. Дождь за окном не стихал. Лондон жил своей жизнью - где-то внизу шумела прислуга, где-то за стеной тикали часы. А в кабинете, в тишине, прерываемой только треском поленьев, начинался разговор, который изменит всё.