THE AMAZING PSYCHIATRIC WARD

Ее звали Риббит. Когда она вошла в столовую, рыжая, растрёпанная, в идиотской вязанной шапочке-лягушке, с сияющим лицом — будто находится не в дурке, а в школьном кафетерии — никто не обернулся. Только солнце пробивалось сквозь пыльное стекло и запутывались в ее волосах апельсиновой карамелькой. Джакс сидел на подоконнике. На своем собственном — он забронировал это место, как только впервые появился здесь. Скованный, ощетинившийся и готовый уколоть каждого здешнего жителя, кто посмеет к нему приблизиться, парень удостоил ее продолжительным оценивающим взглядом и отвернулся к стене, чтобы не видеть ответной оценки. Он был новеньким. Быть новеньким где-либо — это всегда парад унижений, когда каждый стремится тебя осмотреть, как экспонат, допросить или, не дай бог, подружиться. Он ненавидел допросы, ненавидел дружить, и, возможно, просто ненавидел людей — не только тех, что окружали его в этом новом доме. Она скачущей походкой подлетела к подоконнику и уселась рядом. Черные глаза вязанной лягушки уставились на парня с неподдельным интересом, как и ее собственные — странным образом на несколько тонов более темные и глубокие для такой солнечной улыбки. — Ты чего такой мрачный? — беспардонно спросила она, будто не видела над ним огромную воображаемую табличку “НЕ ПОДХОДИТЬ” — А ты чего… в этой дебильной шапке? — он ответил наскоро, не успев придумать колкость получше. — Чтобы бесить таких как ты. Джакс развернулся, чтобы послать рыжую, но споткнулся об ее обезоруживающую улыбку. Улыбку не насмешки или гордости за удачную шутку. В ней было понимание. Как будто она уже знала все. Каждый его ответ. Как будто она десятки, сотни раз видела таких, как он, если сама не была из их числа. — Ну, я… имею ввиду, по правилам ведь нельзя. Разве санитар не должен был у тебя ее отобрать? — Кто? А, ты про этого фрика в шляпе? Должен был, наверное. Я сказала, что буду драться и укушу его, если он хоть пальцем ее тронет. "Фрик в шляпе." Джакс искренне усмехнулся. Он не знал о личности конферансье многого, но с первых секунд своего появления будто животным чутьем уловил скрытую под ярким конфетти опасность. И это чутье пока работало как тормоз, не позволяя дерзить в сторону Кейна, шутить о нем, и даже, чего уж скрывать, думать о нем такое. Прямолинейность девочки-лягушки была рискованна и восхитительна. — А он тебе что? — Сказал, что это похвально, поржал и отпустил. — А если ты ее распустишь, совьешь из нитки верёвку и повесишься на ней? — Ну тогда пусть сам и огребает, — Она пожала плечами, — И вообще, что за бред? Я похожа на суицидницу? — Не знаю. — честно ответил он, —Тут все с прибабахом. Рыжие волосы, короткие, нелепо торчащие из под шапки, на солнечном свету отдавали огненным сиянием. На ее носу щедрой россыпью были разбросаны веснушки, напоминающие корицу на латте. Комплект одежды, которую она носила, был слегка с зелёным оттенком — темные штаны в клетку, как и у всех здесь, рубашка с завязанным бантиком, карманами и короткими рукавами, и тапочки с лягушачьими мордочками. Вместо рубашки она обычно носила какую-нибудь футболку с принтом. Чаще всего это были глупый мем или название рок-группы. — Я Риббит. — она протянула руку и Джакс ответил на жест с некоторым удивлением — рука девушки была “чистой”, без шрамов, порезов, ожогов и прочих следов самоистязаний. Теплая. Живая. — Такое погоняло мне дал этот псих. А тебе? — Джакс. Сам выбрал. Не хочу быть “мистером кроликом” или ещё какой-нибудь хуйней. — А я в курсе. Мне Рагата ещё вчера сказала, что у нас новенький. Сказала “К нам поселили парнишу в заячьих тапках, ты его лучше не трогай, он немного агрессивный.” Ну, я подумала, наверное нужно попытаться. Наверное нужно выбить из него шанс. — Я не даю шансов. — Он хмыкнул, — Я тебе не благотворительный фонд. — А я не прошу денег. Риббит сидела рядом с ним больше часа. Она много, безостановочно болтала о всяком: о том, что на ужин будет пресный суп, что в комнатах не открываются окна, потому что все ручки откреплены, что Кейн — старый поехавший идиот с манией величия — с последним Джакс полностью соглашался, что шапочка это подарок от сестры, которая где-то далеко-далеко… и неизвестно было, речь шла о расстоянии, или о чем-то, что нельзя было ни измерить, ни пересечь. Он слушал, щёлкая зажигалкой, иногда вставляя резкие как удар хлыста шутки. Она не обижалась. Вообще ни на одну. Иногда парировала — так, что он сам смеялся, и смех его выходил лающим, неуклюжим, будто он забыл, что вообще умеет смеяться по-настоящему. Она пахла мылом. Простым, дешёвым, больничным мылом, но на ней оно пахло иначе — как будто она умудрялась оставаться чистой даже в этом месте, которое пачкало всех. — У тебя грустные глаза, мистер кролик, — сказала она на прощание, спрыгивая с подоконника. — Хотя сам ты смешной. — Да пошла ты, — кинул он ей в след. Она хихикнула. И поскакала к выходу — как скачет лягушка по кувшинкам. Риббит остановилась и обернулась перед тем как выйти. Будто то, что здесь осталось, было столь важным и столь эфемерным, что стоило того, чтобы это запомнили. И исчезла. Зажигалка щелкнула в его пальцах. Он пронес ее тайно, зацепив об резинку трусов. Он знал, что если Кейн достанет ее, он либо отберёт, либо сделает так, чтобы штучка больше иногда не зажглась. Джакс смотрел на двери, за которыми она скрылась, и некая неуловимая мысль крутилась на уме, как тень на периферии. Что-то было с ней не так, что-то в улыбке, в голосе, в ее “далеко-далеко” было отчаянно кричащим, но что именно — он не слышал, а сама мысль утекала сквозь пальцы как вода. Он вспоминал о ее пустых руках и думал — как же ей повезло не знать и не чувствовать этой боли, хотя и догадывался, что боль ей знакома не понаслышке. Только иная — спрятанная под кожей, невидимая, растущая в темноте, до тех пор, пока не станет слишком поздно. Джакс смахивал эту мысль в дальний угол, не желая искать темные пятна в первом в его жизни лучше света. Он двинул колёсико пальцем и в его руках вспыхнул маленький, дрожащий, но живой огонек. Тогда ещё он был живым. Сегодня, впервые за долгое время, Джакс не курил. Медовое солнце из его воспоминания растаяло, сменившись блеклым подобием — его свет был будто до дыр застиран и оттого сер. Он сочился сквозь то же пыльное окно, падал на тот же подоконник — но теперь уже наполовину опустевший. Солнце было мертво. И он был мёртв. Пока не физически. Физическая смерть оставалась вопросом времени. Хотелось надеяться, что скорого. Помни нашла его на том же месте — он сидел, глядя в окно, третий час подряд. Она бы никогда не призналась, что искала. Ей вообще тяжело давалось беспокойство о других после вчерашнего, но она проигрывала себе же безуспешно. Джакс не обернулся. Он слышал шаги — тихие, неловкие, такие, будто идущий старается занимать в мире как можно меньше места. Только одна походка в этом месте звучала так. А потом она остановилась. — И чего ты там мнешься? — он попытался выдавить насмешливую интонацию, — потерялась? — Ничего я не мнусь. — Ты стоишь над душой. — Я просто задумалась. — О чем? Помни смутилась, нервно сжав пальцами края рубашки — Стоит ли спросить, что случилось, или лучше оставить тебя в покое. Он мрачно усмехнулся, осмотрев девушку. С высоты его роста она казалась очень маленькой, а ее большие глаза хлопали ну совсем уж по-детски. — А что, по твоему, случилось, Пом-пом? Я живу свою лучшую жизнь. Как и вчера. Как и год назад. Как всегда. — Рагата беспокоилась, что ты не ешь. И, видимо, не куришь. Не знаю, что произошло, но выглядит это паршиво. — Рагате заняться нечем. Можешь так и передать. — он пожал плечами и вернулся к окну, вновь вооружившись зажигалкой. Между его худых прожженных пальцев, она вертелась, как юркий зверек. Потом издала глухой щелчок. Пусто. Щелчок — пусто. Пустота, занимавшая место предполагаемого огня, не ускользнула от зоркого взгляда детектива помни. — Она сломана? Поэтому не куришь? — Она обезврежена. Давно. — Я могу попытаться достать свою, если знаешь, где хранят отобранные вещи. Джакс поднял бровь, уставившись на девчонку. — Свою? Ты, что-ли, тоже куряга, Пом-пом? В жизни бы не сказал. Как тебе вообще сигареты продают? — Ну. Мне и не продают… вообще, я ношу, то есть, носила ее с собой просто по привычке. Подобрала где-то на заброшке, там же и баловалась ею. Ну, знаешь. Сожгла... пару бумажек. Не больше. — Мало того, что по заброшкам шатаешься, так ещё и пироманка. А ты не такая уж и лохушка, какой хочешь казаться. Она улыбнулась кончиками губ, расценив это как неловкий, но комплимент. Хотя, конечно, в будущем нужно будет задуматься над тем, как она позволяет людям к себе обращаться. — Я не пироманка. А если бы я ею была, от той комнаты, куда меня заселили, остались бы только обгоревшие стены. А лучше — от всей больнички этой. Джакс замер. Смутное воспоминание о комнате всплыло при ее словах раньше, чем он успел оценить порыв. — …Не нравится комнатa? — Не знаю. Она как будто… принадлежала кому-то другому и не успела ещё выветриться. Вот такое ощущение. — Помни сцепила пальцы в замок и вздохнула, — Не знаю, кем был этот бедолага, но рада, что его выписали. Выписали. Слово прозвучало так беззаботно и невинно. Как будто бы она могла знать, как все было на самом деле. Как будто… у нее вообще было право об этом говорить? Он хотел было возразить, но в голову без предупреждения ударил свет непрошенного воспоминания. Сначала врезался свет, потом — сквозь писк раздался гул оживленного утра столовки. Джакс уныло ковырял ложкой по дну пустой тарелки. Риббит пыталась выпросить у Рагаты дополнительную порцию — медсестра мужественно сопротивлялась первые две минуты — потом сдалась. На ее подносе — тогда ещё подносы разносили сами пациенты и за едой нужно было подходить — оказалась порция мутного, почти прозрачного супа. Рядом в очереди теснились другие голодные пациенты. Одного из них зоркий глаз рыжей приметил сразу — как примечают себе подобного из толпы одинаковых. Такое было сложно упустить. Парень, слегка полноватый, неуклюжий, носил совершенно карикатурный клоунский нос на резинке, а на голове — дурацкий жёлтый колпак. Волосы, то ли серые, то ли темно русые и собраные в короткий торчащий хвост. На лице — сдержанная театральная улыбка загнанного актера, которого застали в гримёрной после номера надоедливые фанаты с камерами. Когда Риббит уже схватилась за ложку и приготовилась хлебать бульон, за спиной по стороне стойки выдачи случился бабах. Бабах взорвался фейерверком из звона падающих ложек, хлюпания воды по полу, и глухого падения тела о кафель. Вымокший, нелепый клоун растянулся на полу безоговорочно капитулировав перед гравитацией. Поначалу можно было подумать, что он повредил что-то настолько, что не может двинуться: он не предпринимал никаких попыток встать. Когда встревоженная медсестра уже готова была подойти, когда Риббит вскочила со своего места и направилась к месту происшествия, его спина затряслась в сбивчивом смехе — и самым страшным было то, что смех был абсолютно здоровым и человеческим. — Та-дааа… — он выдохнул, наконец поднимая голову и пытаясь опереться на локти, скользящие по мокрому от супа полу. Но над ним тут же возникла любопытная тень. Он видел не очень четко из-за солнечного засвета, но разобрать силуэт и особенности мог вполне. Невысокая рыжая девушка в лягушачьей шапке смотрела сверху вниз вполнаклона, задумчиво почесывая подбородок. Затем она улыбнулась и выдала: — Шесть баллов из десяти. Техника падения отличная, но не хватает драматизма, — она протянула парню руку, — Вставай давай. — Спасибо. — он ухватился за руку и поднялся, отряхивая с рубашки остатки вареного картофеля, — а для семи баллов что нужно было сделать? — Для семи нужно было перекатиться через голову. Или успеть поймать суп. — Суп был дерьмовым. — В разговор с нарочито незаинтересованным видом вмешался Джакс, — Ты ничего не потерял. Промокший клоун поднял голову и — вместо того чтобы смутиться — улыбнулся, но уже не дежурно, а даже почти тепло. Через некоторое время он уже делил место за одним столом с девочкой в зелёной шапке и с юношей в кроличьих тапках, и что более забавно — вписывался в эту компанию своим не менее нелепым видом. — Здесь меня назвали Кауфмо. — он представился, — Я — бывший профессиональный циркач. Настоящий, прошу заметить. Джакс закатил глаза, но усмешка не сползала с лица. — По тебе видно. Я Джакс. Эта дурная — Риббит. — Сам дурной. — она пнула его локтем в бок, — А почему “бывший“? — Потому что здесь. — Да ладно тебе. — девушка махнула рукой, — здесь такой же цирк. Здесь вакансия клоуна открыта перманентно. Один такой тут вообще всем командует. Так что не парься, продолжишь свою карьеру. Может даже будешь выступать в трио! Кролик, лягушка и… клоун. Наверное клоун, да. Если король одобрит. Риббит хмыкнула. Кауфмо пытался понять, о чем она говорит. Но не мог. Его прибытие в С&А было слишком спонтанным, слишком несогласованным, и он пока не успел ознакомиться с местными… достопримечательностями. Только предполагал. — Король? — он переспросил. — Королёр, если точнее. — уточнила Риббит, — Здешний сумасшедший. — Здесь все сумасшедшие, идиотка, — влез Джакс. — Да завались. — она лениво парировала, возвращаясь к теме, — Он самый сумасшедший. И всех новеньких обычно тащат в его палату. Готовь жопу, скоро и у тебя будет аудиенция. — Вы про Кейна, что-ли? — Да нахуй Кейна! Этого ты уже видел. Тут есть один пациент, седьмая комната, на втором этаже. Старый седой дед в одеяле. С короной из картонки. Кличка, которую даёт тебе наш Маэстро — это одно. Королер дает титулы. Смотрит на тебя, видит что-то свое в другом мире, и говорит что увидел. Или просто несёт бред. Без этого титула кличка недействительна. Это как печать. Типа. Чтобы ты знал какую роль играешь в этом цирке. Кауфмо присвистнул. — А у вас какие титулы? — Я уже говорила. Риббит-Лягушка и Джакс-кролик. В его голове мы, походу, животные. — Ты и без него животное — кролик хихикнул, за что получил ещё один тычок в бок. — А как ваш санитар к этому относится? — Относится!— девушка ответила не задумываясь, — Он же эти “печати” и ставит. Не захочешь идти — отведет за ручку. И будет стоять и слушать, поправляя Королеру одеялко если он переволнуется. Тьфу, бля. Маэстро носится с королером как… не знаю. — Как с любовником. Они ебутся. В соседнем крыле есть поехавшая, у которой все стены палаты в фанфиках. Догадаешься, какого содержания?— Джакс невинно похлопал ресницами, ожидая реакции подруги. — Заткни-и-ись, — зашипела она, — не пугай новенького. Но новенький, похоже, не испугался. Он только задал вопрос — единственный, который бросался в мысли сильнее остальных. — Зачем ему это все? Риббит пожала плечами. — Затем, что он псих. Тут кто больше псих тот и главнее. Может, его, в отличие от тебя, в профессию не взяли по шизе — вот и отыгрывается. Может, он просто за время работы тут кукухой поехал. Но он не идиот. Он… как коллекционер. Собирает вот эти все цирковые штучки — клички, актеров, их личные вещи… машет тут своей волшебной палочкой и хочет, чтобы все было по его правилам. Это часть его, мм… как бы сказать… — Так и скажи: у босса фетиш на власть, вот он и дрочит на этот цирк. И в прямом и в переносном смысле. — Джакс! Они перепирались ещё несколько минут, посвящая новенького клоуна во все прелести нового дома. А когда все закончилось, троица подняла тост — кружки с остывшим чаем — за то, чтобы этот дурдом когда-нибудь взорвался к черту. Они тогда договорились, что Кауфмо станет тренировать на них свои дурацкие шутки, а они будут его жёсткой фокус-группой. Тогда. Сейчас перед глазами была совсем другая публика. Публика, которая щелкала перед лицом пальцами. — Ты чего завис? — спросила Помни, после очередного щелчка. Джакс тряхнул головой, развеивая назойливые воспоминания, и взгляд его снова покрылся беспросветной черной дымкой. — Да так. Ничего. Она заметила резкую смену в его настроении и попыталась разбавить шуткой. На редкость неуместной. — Ты говоришь это с таким видом, будто человека убил. Тишина заполнила коридор на бесконечно долгие несколько секунд. — Двоих. — он медленно повернул голову в сторону Помни, сверля ее своими угольно черными глазами, в которых что-то только что угасло. — Чего, прости? — Двоих. Может быть, троих. Убил. Помни замолкла, замерев на месте. — Это… это не очень смешно, Джакс. Ты слишком затянул шутку. — А я и не говорил, что это шутка. Это… замечательная такая постановка в трёх актах. Только я тебе ничего рассказывать больше не собираюсь. Ясно? Я ничего тебе не говорил. Она нервно засмеялась. — В-всмысле не говорил? Мы ведь общались буквально только что. Даже почти по-человечески. Сначала ты был сам не свой, а потом… я... — Ну началось. — Джакс спрыгнул с подоконника, грозно топнув тапками-зайцами, — Я был в порядке. А потом ты почему-то решила, что можешь придти и начать действовать мне на нервы. Мы не общались. Я просто… надурил тебя, идиотку, поняла? А ты поверила. Все. Пиздуй. — Ты не можешь просто взять и— — А ты что, будешь мне что-то запрещать? Смешно. Спектакль окончен. Выступила на троечку. Но ничего, я, как главная звезда, спас положение. А теперь свали-ка в свою нору и не отсвечивай. Пока я не… — Что? — Пока и тебя тоже не убил. — он прошипел, глядя ей в лицо и ожидая увидеть в них страх и капитуляцию, но глупая девчонка продолжала хлопать своими удивлёнными глазами, не веря ни единому его слову. Джакс выдохнул, и злость рассеялась, уступая место натянутой привычной улыбке, теперь уже с оттенком усталости, — Или пока тебя не “выписали”, как того клоуна. — Какого ещё клоуна? — Ты живёшь в его комнате. Могла бы и догадаться уже. Он наверняка оставил там несколько пасхалок. Одни только надписи на стенах оттирать пришлось весь день. Идиот. Помни сделала мысленную пометку — внимательно, черт возьми, исследовать свою комнату, и начала: — Ты несёшь какую-то чушь, — сказала она. — Ты никакой не убийца. Ты просто сидишь тут с таким видом, будто тебя самого сейчас убьют. Или ждёшь этого. Я не знаю, чего ты ждёшь — может, Кейна, может, ещё чего — но ты всё ещё сидишь и всем своим видом показываешь, как тебе, бедному, плохо. И когда я подошла, ты почти десять минут говорил со мной нормально. А потом ты почему-то решил, что надо бы меня послать. За что? Он смотрел на неё. Зажигалка молчала в кармане. — Есть причины, — сказал он глухо. — Есть причины, почему я не в комнате. Почему не ем. Почему не курю. Но я не буду тебе их называть. Не сегодня. Не тебе. Всё. Проваливай. Уходи. Последнее предупреждение. — Ну и… и ладно, — разочарованно ответила она, отступая на шаг и опуская руки. Он фыркнул презрительно и пошел прочь из коридора. По пути прошел мимо открытой двери в шестую — и что-то внутри него сжалось. На стене, над изголовьем кровати, если знать куда смотреть, все ещё виднелись едва уловимые следы черного маркера, въевшегося в самую плоть жёлтых стен. За несколько дней до своего ухода, Кауфмо исписал все их. Лейтмотив был прост и лаконичен — сначала “найти выход”, потом “выхода нет”. Неизвестно было, оставлял ли он послание потомкам, или пытался убедить себя. Над кроватью — снова рисунок двери. Тот, который рисовала Помни будучи вмазанной. Кауфмо тоже рисовал двери. Сотнями. Только он верил, что одна из них обязательно откроется. И ему для этого даже не нужно было быть под кайфом. Джакс тряхнул головой, отгоняя воспоминания, но они впились в него вместе с запахом ворованного из кабинета босса печенья и болезненно вспыхнули перед глазами помимо воли. Кауфмо репетировал. Довольно часто, почти каждый день. То ли чтобы загрузив себя работой не думать о своем безрадостном положении, то ли по прихоти маэстро, который относился к клоуну как к своему младшему коллеге, глупому и безнадежному. Тем не менее, он старался как мог. Он не особо рассказывал о том, как именно попал сюда. Никто из троицы не рассказывал. Как будто бы это было слишком лично, но в то же время парадоксально совершенно не нужно. Если бы они знали свои диагнозы, скорее всего, их тоже никогда не касалось бы обсуждение. Но ни Кейн, ни Рагата никогда не говорили пациентам прямо, кто чем болен. Во время репетиции, как правило, в палате номер 6, коридор оглашался смехом, визгом, грохотом и бог знает чем еще — это было время, когда стены оживали, а лампы переставали гудеть так давяще. Заходящее солнце освещало и без того желтые стенки, делая их золотистыми. — ...Я тут, кажется, понял одну вещь... — Кауфмо бродил взад-вперед перед кроватью, на которой по разным сторонам восседали скрестивший ноги Джакс и обнявшая колени Риббит, — Мои номера ему не нравятся, потому что в них не хватает искры. Азарта, если хотите. Риска. — Ему не нравятся твои номера, потому что ты посмешище, а не клоун. — беззлобно бросил Джакс. — А разве это не одно и то же? — Ну, как сказать... Он никогда не обижался на такие шутки. Возможно, сам настолько же плохо к себе относился, и потому ничего не говорил. Никто особенно над этим не задумывался, пока не стало поздно. Риббит вертела в руках веревочный розовый бантик и, казалось, понемногу уходила куда-то вглубь себя. Куда-то далеко-далеко. — И что ты решил сделать, чтобы показать этот, прости господи, азарт? — Джакс зевнул. — Ничего такого. Просто запланировал финальный номер с жонглированием... некоторыми хрупкими вещицами. Кауфмо воссиял, прищурившись в ехидной ухмылке. Он ловко запустил руку в белой перчатке куда-то в карманы и выудил оттуда маленькую банку, в которой что-то шуршало. А затем еще одну. И еще. Оба зрителя фокус группы были готовы поклясться, что в этих карманах даже одну уместить было невозможно, но никто уже не удивлялся — это ведь бывший циркач, конечно, он умеет делать такие фокусы. Баночки со стеклянным стуком опустились на прикроватную тумбу. Девушка оживилась и глаза ее впервые за вечер удивленно расширились. За стеклом лежали маленькие аккуратные печеньки с шоколадной крошкой. На дно осыпалось хрупкое песочное тесто, но они все еще выглядели очень мило и очень аппетитно. — Ты спятил… — Риббит вздохнула, но с ее лица не сходила живая, хоть и какая-то слабая улыбка. — Кейн тебя убьет. Я на это печенье с первых сессий смотрю. Это же единственная интересная вещь в его кабинете. Как и единственный смысл вообще ходить на терапию. — Погоди, — Джакс привстал, вытягивая шею и рассматривая выложенные банки, — ты что, спиздил их у босса? — Ничего я не спиздил. — Кауфмо почесал затылок, — Просто одолжил реквизит. На время. Тихонько. — Тихонько? Тихонько ты мог умыкнуть одну штучку, но не три банки! Если кто спросит, я к этому отношения не имею. — Да ладно тебе... — девушка легонько толкнула его локтем, но толчок вышел совсем слабый. — Ну взял и взял. Ты что, боишься Кейна? Раньше от ее ударов оставались синяки. Сейчас ничего не чувствовалось вообще. Джакс даже не ткнул ее в ответ. Давно перестал. Он было поежился, но тут же расправил плечи, вздернув подбородок. — Нет конечно, дура. Я боюсь, что кому-то эти банки поочередно засунут в жопу. И учитывая их количество, тут на нас всех хватит. А я, в отличие от вас, не являюсь любителем анальных развлечений. — Ну ты и меня тогда не приплетай. — Она сложила руки на груди, бросив бантик, — Кауфмо сам прекрасно справится. Я уверена у него в арсенале есть фокусы про расширение не только карманов... Если ты понимаешь, о чем я. — Я, вообще-то, прям перед вами стою, бля. — наигранно обиженно проворчал клоун, плохо скрывая смех, — Идиоты. Ешьте лучше. Только немного оставьте хотя бы. Когда банка открылась, сладкий шоколадно-ванильный запах заполз в комнату и впоследствии поселился в ней навсегда. Троица дружно захрустела печеньем. Джакс вместе с Кауфмо вдвоем сточили одну банку. Риббит пришлось уговаривать сьесть хотя бы две штуки. Отправляя печеньку в рот, она прикрывала глаза от давно забытого удовольствия и жевала медленно, растягивая. Сладости здесь выдавали только за заслуги. Родственники с гостинцами не посещали почти никого. Кауфмо уронил банку и, скорее всего, где-то под кроватью до сих пор лежало забытое, запылившееся печенье. Когда солнце почти закатилось за горизонт, а гул в комнате стих, девушка нехотя встала с кровати, отряхивая крошки со штанов, и шагнула к двери, остановившись в проходе. — Ладно, парни, я пойду, наверное. Завтра снова к нему. Нужно выспаться. В последнее время все никак не получается. — Опять к нему? — Джакс возмущенно обернулся ей в след, — Ты же недавно вот была. — Недавно не сработало. — Она устало вздохнула, — Ты же знаешь нашего Маэстро. Он не отстанет. Он говорит, что я расклеиваюсь без контроля. — А как по мне, — вставил свои пять копеек Кауфмо, — ты расклеиваешься как раз из-за лишнего контроля. — Братан дело говорит. — Джакс кивнул, — Его эксперименты с дозами таблеток еще куда бы ни шло, но проверки комнат и эти постоянные сеансы это уже бред. Может, попросишь его оставить тебя в покое? Если хочешь, мы— — Может, и попрошу. Он хотел что-то сказать, но не успел. Дверь закрылась. Он остался в комнате, пропахшей печеньем, с Кауфмо, который молча собирал банки. И было в этом молчании что-то нехорошее. Что-то, что он тогда не смог распознать. Она не попросила. Джакс из настоящего сжал пустую зажигалку в руках так сильно, что засохшие корки на его прожженных костяшках полопались снова, но он не замечал боли и быстро зашагал вниз по лестнице. Куда угодно. Нужно куда-то уйти. Нужно побыть одному. Только не в комнату. В комнате… Он попросил за нее. Джакс помнил, что стоял у двери минут пятнадцать. Кабинет Маэстро был ему знаком не так хорошо, но запах — сладкий, конфетный, приторный — он узнал сразу, как только толкнул дверь. — Какие люди и без приглашения, — пропел Кейн, не поднимая головы от бумаг. Его пальцы сомкнулись на градуснике, как на дирижёрской палочке. — Дверцей ошибся, дружок? Или, наконец, хочешь пообщаться? — Я по делу. — Джакс прикрыл дверь и встал спиной к ней, не желая приближаться к столу. — Насчёт Риббит. — О. Присаживайся. — Кейн указал термометром на кушетку, но Джакс мотнул головой. — Я постою. — Как угодно. Так что там с нашей милой лягушкой? — Отстань от неё, — буркнул Джакс. — Ты её душишь. Своими сеансами, своим контролем. У неё сил больше нет. Кейн отложил бумаги, и Джакс заметил на папке стикер с развесёлой нарисованной лягушкой. — Ты заботишься о ней, — произнёс Маэстро, и его голос стал мягче. — Это похвально. Не ожидал от тебя, честно. Приятно знать, что в твоей колючести ещё способно прорасти семя благородства. Джакс стиснул зубы. От этого тона, ласкового, почти отеческого, у него мурашки бежали по спине. — Но ты не знаешь о ней ничего, — продолжил Кейн. — И ты не знаешь, почему у неё ни на что нет сил. Твоя дражайшая подруга в тяжёлой депрессии. Удивлён? Поверь на слово, дружок — самые светлые люди обычно страдают больше всех. А Риббит очень добрая и хорошая девочка. — Так и на кой черт ты её мучаешь? — Я её лечу. — Кейн встал, обошёл стол. — Мои сеансы — единственное, что держит её на плаву. — он выдержал паузу, догадываясь о цели визита, — Ты хочешь, чтобы я отступил? Я могу. Могу убрать контроль, дать ей пространство. Но тогда ответственность за неё ляжет на того, кто меня об этом попросил. — Он остановился в шаге от Джакса и улыбнулся. — Уверен, что хочешь этого, дружок? Джакс сглотнул. — С ней ничего не случится. Она… в порядке. Просто устала. — Конечно. — Кейн кивнул. — Я отступлю. Ради тебя. Ради неё. Я доверяю тебе, как ее лучшему другу. Только помни об ответственности, хорошо? Джакс вышел из кабинета с чувством не выполненного долга, а утроившейся тяжести. Маэстро заботливо навесил на его плечи вес, суть которого он пока не мог осознать в полной мере, хотя и сам вызвался его принять. Осознал позже. Слишком поздно. Он не заметил, как линолеум под его тапками сменился кафельной плиткой. Ноги сами принесли его к самому безопасному месту в мире — к уборной, соединённой с душевыми узким проходом. Джакс залетел было в кабинку, но не нащупал на двери ручки — он забыл, что закрываться в них было нельзя. Шпингалеты, засовы и прочее были вырваны также безжалостно, как и ручки окон. Кто-то уже забыл почему, кто-то просто не знал, но… Были инциденты. Парень вздрогнул, чувствуя как сердце ускоряется в несколько раз от этой мысли. Он вышел, склонился над раковиной, включил воду и подставил голову под ледяную струю, будто перепад температур и влажность могли сбить его мысли с ужасающей, запретной территории. Она приближалась. Он знал, что она приближалась, но не был готов. — Не сейчас, — он судорожно шептал, глядя в свое жалкое, испуганное отражение, — Пожалуйста, только не сейчас. С его спутанных, промокших волос в наполняющуюся раковину медленно спускались капли. На обляпанном зеркале под блеклым светом виднелось множество отпечатков пальцев. Его не мыли так давно, что, скорее всего, один из этих отпечатков принадлежит ей. Однажды она пришла к нему поздней ночью, разбудив чутко спящего Джакса робким “к тебе можно?”. Он избегал пускать кого-либо в свою комнату — та была слишком розовой изнутри, но Кейн не желал его переселить — но в этой ситуации отказать возможности не было. Она принесла с собой тусклый фонарик и дуршлаг с мелкими дырочками. Вместе они собрали из него кустарное подобие проектора — только вместо золотистого звёздного неба он показывал бледные, помигивающие стройные ряды просвеченных отверстий. Риббит смотрела на дырочные звёзды как на настоящие, со слабой, мечтательной улыбкой на лице, которую омрачали круги под ее глазами — от ставшего вечным недосыпа. Ее огненные волосы угасли вместе с ней и спутались, но она все равно собиралась с силами и иногда расчесывала их, выдирая целые клоки. — Так а чего пришла то? Не спится? — задал он глупый вопрос, чтобы разбавить тишину. — Да так. Захотелось навестить мистера кролика. Поговорить. — О чем? О звёздах? Или о Луне? Если о том, какая она сегодня красивая, то лучше даже не начинай. — Дурак, — Она хихикнула, — ты мне не нравишься. Ты злой, несмешно шутишь и воняешь. — Я моюсь. А мои шутки это лучшее, что вообще есть в этом дурдоме. Он улыбался. Настолько искренне, насколько мог. Она вздохнула, неловко теребя простынь. Она держалась. Даже сейчас, она не могла просто сказать “я устала” или “мне очень плохо”. Вместо этого девушка протопала к другу среди ночи, в пижаме и в простыне, принесла дуршлаг и села рядом. И даже это, было видно, давалось ей с трудом. — Ты… когда нибудь делал что-нибудь, о чем жалеешь? — Риббит посмотрела на него с отчаянной надеждой, что этот вопрос не будет осмеян. — У меня в жизни одно сожаление, лягушка. Жалею, что родился. Да и то, вроде как, не моя вина. — Я серьёзно. — Я тоже. А ты? Делала? Она вздохнула. Это должен был быть грустный смех, но вышел лишь выдох. — Я оборвала связи со своей семьёй. Ещё до того, как сюда попала. Они очень… очень верующие. А я не очень. Я, скорее, ни во что не верю. Оказалось, им тяжело было любить ту, что не вписывается. Даже сестра, которая, вроде как, была на моей стороне, вскоре перестала интересоваться. Не помню, когда мы в последний раз созванивались. Ничего не помню. Я просто надеюсь, что они по мне не скучают. Потому что у меня нет сил по ним скучать. Нет сил… и все равно не отпускает. — Сепарация это тяжело, Риб. Тебе нечего стыдиться. Это... это они должны жалеть, если уж на то пошло. — Спасибо, — она прошептала, — я надеюсь. Я… не заставляю, но если захочешь высказаться тоже… я всегда выслушаю. Джакс молчал какое-то время. — Нечего мне рассказывать. Я бомжевал, пока меня сюда не загребли. Шатался по улицам и спал где придется. Потому что из дому сбежал. Знаешь, эти истории про подростковый бунт? Вот только это был не бунт никакой. Повздорил с матерью и ушел сам. Навсегда. Риббит понимающе кивнула. — Ты любил ее? Свою мать? — Не знаю, можно ли это так назвать. После ухода отца она будто пыталась… найти замену ему во мне, что-ли. Нет, ну, неосознанно, в плане… сынок, будь опорой, сынок, то, сынок, это… может быть, она меня любила. А я не знаю. Когда я все таки осмелился ей все высказать, она вылила на меня ушат говна, а потом…, — он поежился, будто от холода, — обняла меня. А я… н-ненавижу такое. Я вырвался, толкнул ее и… очутился на улице. Там и был все время. Пока не оказался здесь. В.. вот. — Винишь себя за это до сих пор? Джакс чувствовал, как его колено начинает трястись, положил на него руку и выдохнул. Равно. Тоскливо. — Каждый день. Риббит очень медленно, устало опустила голову ему на плечо, и Джакс вздрогнул, но не отстранился. Он даже на несколько секунд прикрыл глаза и почувствовал тепло — спокойное, обволакивающее своей мягкой тишиной. Она завязала ему на руке тот бантик со своей рубашки. Она любила бантики, их можно было заметить на многих ее предметах одежды. Получилось неуклюже и криво. Он посмотрел на руку и страх ударил его под дых. Страх, что она слишком близко. Что он слишком близко. Расстояние было столь малым, что он вспомнил, что больше не может дышать. — Ты это, — он с неожиданной резкостью отодвинулся, резко изменив тон на шутливый, — не думай, что я теперь твоя подушка для слез и душевных разговоров. Я не умею в поддержку. Я умею только в сарказм и... все портить. Она плавно склонила голову набок. В глазах было непонимание. — Я и не просила побыть подушкой. Я просила… просто побыть рядом. — Ну вот! — он усмехнулся, отряхивая остатки искренности с лица, — Вот, ты побыла. Стало лучше? — Нет. — тихо сказала она, — Не стало. Риббит ушла, забрав с собой звездный свет и оставив в комнате тягучий шлейф бесконечного разочарования. Холодная вода, к которой лицо уже привыкло, перестала быть отрезвляющей. — ХВАТИТ!, — Джакс сдерживал поступающий к горлу ком и старался сбить, счесать, выгнать из своей головы мысли и воспоминания, — Я ничего не сделал! Я ничего не мог сделать! Это вообще было не мое дело! Хватит, хватит, блять, ХВАТИТ! Он надеялся, что в кабинках туалетов, которые он не успел проверить, никого сейчас нет. Иногда — очень редко, в качестве поощрения для всей группы, — они выходили на прогулки. В один из своих последних дней, Риббит выпросила для всех возможность подышать свежим воздухом, и как только все вышли, с неба медленно закапало. Она любила дождь. Тучи не требовали от нее ни оптимизма, ни улыбки, ни даже притворяться, что все в порядке. Джакс обошел с ней здание С&А по кругу, скорее, из обязательства, чем из желания побыть с подругой. Он стал до того нервозным и избегающим, что при любой возможности исключал контакт с ней до минимума. Когда он в очередной раз скрылся за углом, ее взгляд упал на землю, где среди разных камней гравия лежало мелкое,зелёное, блестящее стекло — осколок бутылки, изумрудно блестящий в свете молнии. Она ничего не сказала. Она опустилась на корточки, и стекло отправилось в ее карман. Когда пришли друзья, Риббит сказала, что рассматривала уже улетевшего жука. Заполнившаяся раковина грозила начать потоп, и Джакс дрожащей рукой перекрыл воду. Из зеркальной глади (ее блеклого заменителя, мутного и похожего скорее на фольгу, чем на серебренное стекло) обрамленной следами чьих-то потных пальцев, на него смотрел загнанный трусливый кролик в своем самом паршивом виде. Он моргнул, и вместо кролика снова увидел свою расквашенную физиономию — сходящий в желтизну фингал под глазом, опухшие глаза и нелепые веснушки. Нельзя было торчать здесь слишком долго. Иначе какая-нибудь Рагата со своим беспокойством придет проверить, все ли у мистера кролика в порядке. Или вечерний обход будет скоро. Уже вечер? Или ночь? Он не вполне понимал. Он пялился на свое отражение, тяжело дыша, и спрашивал только о том, почему ни она, ни кто-то ещё не пришли тогда? Он панически боялся себя спрашивать, почему он сам не пришел. Почему не поверил чутью, почему не забеспокоился, почему, когда вот-вот готов был извиниться, назваться дураком и снова протянуть ей руку — почему он просто проигнорировал эту мысль. Почему он позволил ей умереть? Джакс с силой уткнулся лбом в зеркало, в надежде разбить либо его, либо свой череп, но встретился лишь с жалким суррогатом стеклянной панели — гибкая пародия на зеркало предусмотрительно заменяла ее. Она неспособна была распасться на осколки. Она была гладкой и обезвреженной. Как и все здесь, лишённое углов, острых краев и веревок. Но несмотря на это она все равно умерла. * * * Она прошла в душевую незамеченной, крадясь, как мышь. Лампа над этим проходом уже вторую неделю работала еле-еле, периодически надолго затухая, и бдящая в углу камера в эти моменты была слепа. Риббит сняла шапочку. Сложила ее аккуратно и положила на полку — повыше — чтобы уберечь ее от того, что она собиралась сделать дальше, и сохранить чистой. Прикрыв дверь, она опустилась на мокрый кафель, опираясь спиной о стену. Кафель прожёг спину холодом через тонкую ткань рубашки. Штаны неприятно промокли, но это сейчас не имело никакого значения. В ее руке блеснул осколок. Он был красив и безоговорочно остр — не скальпель, конечно, но при желании прорезать кожу можно было и ржавым тупым резаком. Осколок был холодным — оттого страннее было чувствовать, как стекло стремительно нагревается в пальцах. Она выбрала для начала левую руку особо не задумываясь. Правой проще было работать. Со второй разберётся, как только закончит эту. Первый надрез был пробным — слишком быстрым, слишком поверхностным — проба пера. Стекло оставило тонкую полосу, как царапина от кошачьего когтя, на поверхности которой неохотно проступила кровь. Риббит почти не прилагала силу, но края вышли ровными, а царапина — не рваной. Она качнула головой, сдавила в пальцах осколок и прижала его к запястью, где под тонкой кожей угадывались переплетения вен. Пальцы дрогнули. С минуту она просто сидела, сбито дышала и смотрела на изумрудный блеск над ее артериями жизни. Она закрывала глаза и представляла, как делает надрез, каждый раз собиралась сделать это на “раз, два, три” — и каждый раз не делала, прокручивая в голове образ снова и снова. Тело не решалось умирать. Она с силой нажала на осколок, продавливая им глубокую борозду в руке, и полоснула вдоль, удивляясь, сколь много силы нужно было приложить, чтобы прогрызться остриём достаточно далеко вглубь. Кожа разошлась, и из под нее смотрела зияющая бездна. Своими руками она прорубила в теле дыру, и через эту дыру на нее взирало белое , пустое мясо. Долгую, бесконечную секунду оно было белым, а потом на краях начали стремительно скапливаться крупные бусины крови. Бусины быстрым потоком слились сначала в озеро, заполнившее прорезанную в руке борозду, затем в реку, хлынувшую через край. Запахло мокрым старым железом — будто кто-то лизнул монету, подобранную с улицы. Боль настигла не сразу — вначале был лишь адреналин. Она пришла позже — тупая, ноющая, пульсирующая — почти в такт крови, льющейся из разреза. Риббит сменила руки. Из левой уже успело достаточно натечь, штанины ее были уже пропитаны не только водой, но и сворачивающейся сгустками красной жижей. Времени терять было нельзя — левая рука в любую минуту могла повиснуть безвольным, обескровленным грузом, а ей предстояло вскрыть ещё и вторую. Второй разрез шел тяжелее — осколок скользил в окровавленных пальцах, с первого раза она снова промахнулась, вместо продольной полосы проехав наискосок. Она чертыхнулась шепотом и с удвоенным рвением вонзила осколок ещё раз, вгоняя его до упора и рывком ведя вдоль руки. Стекло встретило сопротивление — то ли кожа была плотнее, то ли сжимающие осколок пальцы слушались все хуже, но ее замутило: не от вида крови, а от ощущения. Ощущения, что она режет что-то мягкое, живое, податливое. Себя. Что это не собственная рука, и она сопротивляется. Что ее тело хочет жить, даже когда она сама не хочет. Но она была сильнее. Кровь хлынула теперь уже из обеих рук — именно хлынула, прорываясь толчками, как пульсирующий, густой, ленивый фонтан. Истерзанные вены качали остатки, подгоняя их к прорванным, варварски перерезанным трубам. Она была теплой, омерзительно теплой, почти горячей, но быстро стыла в холодном воздухе отсыревшей душевой. Кровь текла по руке, обвивала грязные пальцы, капала с рук на кафель, собиралась в лужицу и медленно но верно бежала к стоку. Кап-кап. Риббит выронила осколок — одна рука уже перестала слушаться и болела гораздо сильнее — может быть, она задела сухожилие. Она откинула голову назад и легла спиной на кафель теперь уже полностью. Какое-то время на ее лице было сморщенное выражение сдерживаемой боли, но потом пришла тишина и спокойствие. С каждым “кап” секундная стрелка, отмеряющая ее жизнь, неумолимо приближалась к концу отсчёта. Холод шел теперь уже не от кафеля, а откуда-то изнутри — должно быть, страшно чувствовать, как холодеет твое тело, но ей было все равно. Она просто надеялась, что никто не решит войти сейчас. Последним, на что она посмотрела, перед тем как закрыть глаза, была ее шапочка-лягушка на полке, смотрящая на хозяйку своими безжизненными вязаными глазами. Он нашел ее тогда первым. Он не плакал. Потом пришли остальные. Кауфмо тоже не плакал. Он нашел ее лежащую в луже крови, с прикрытыми глазами и слабой улыбкой умиротворения. Просто стоял и смотрел. Нельзя было сказать, что что-то сломалось тогда. Что-то сломалось ещё давно. Возможно, когда он оттолкнул ее. Или когда попросил. Или когда в тот день, в столовой, вообще решил ей ответить. Кейн забрал ее шапочку к себе в кабинет. В качестве экспоната для своей негласной коллекции. Он у каждого что-то забирал. Всегда. Джакс не смог ему возразить. Он вылетел из туалета, покачиваясь, как пьяный. Его шатало и стучало в висках — белый шум в голове больше не заглушал его собственный внутренний голос. — Это не я. — прошептал он в пустоту коридора, посмеиваясь, — Я ничего не делал. Я не резал ее. Я не виноват. Я просто попросил. Я просто, блять, ПОПРОСИЛ! Он прижался лбом к стене, съехав по ней вниз. Внутри стремительно ломалось что-то — не кость, не хрящ — стержень, держащий на себе весь его непоколебимый образ все эти годы. — Я не буду. Я не сорвусь. Я в норме. Я не как эти психи. Я не буду. Я в порядке. Он будет. — Это Кейн! Это все Кейн. Он позволил ей умереть, не я. Я ничего не сделал. Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ! Его голос сорвался. Он ударил кулаком по стене — раз, два, может, три, с силой и не пытаясь смягчать удар. Боль немного привела его в чувство. Боль всегда приводила его в чувство. Может, поэтому он ждал Кейна. Может, поэтому позволил случиться фингалу под глазом, разбитому носу и многим другим прелестям. Может он хотел быть наказанным за свою бесконечную вину, которой не мог даже посмотреть в глаза. — Ну давай, — он хихикал, царапая стену ногтями и обращаясь куда-то вне, — давай, сделай что-нибудь, ты же здесь, блять, док, — Джакс снова вдарил по стене, — дай мне какие-нибудь таблетки, вколи что-нибудь, как в тот раз. Выключи эту хуйню. Иначе я убью кого-нибудь. СЛЫШИШЬ? Я УБЬЮ КОГО-НИБУД— Он открыл подернутые пеленой глаза и увидел величественно возвышающегося над собой Маэстро собственной персоной, и понял, что последние несколько минут распинался, как идиот, прямо у него под дверью. — Дружок, — произнес тот спокойно и мягко, как говорят с разбушевавшимся животным, — Не нужно так кричать. Пациентам и без твоей помощи снятся кошмары. А если все же очень хочется, можешь зайти. У меня очень хорошая звукоизоляция. Джакс, сжавшийся в углу, смотрел на него полными ярости, затравленными глазами и не понимал, почему к нему обращаются с такой интонацией. — Пойдем, — Кейн протянул руку, не чтобы схватить, а чтобы помочь встать. Парень пялился на нее в недоумении, ожидая, что его скорее схватят за шкирку и швырнут внутрь без спроса. Он отдернулся и встал сам; пошатываясь, чем вызвал у босса усталый вздох. — Твои руки… — док продолжал, разглядывая разбитые костяшки, — что с ними, мальчик мой? Ты подрался? — Со стеной. — Джакс буркнул себе под нос. — Судя по всему, стена выиграла. — он осторожно улыбнулся, придерживая за локоть своего нерадивого пациента, — Ничего. У меня есть бинты. И чай. И что-нибудь вкусненькое. Джакс молчал. Его трясло. Он не мог понять, что происходит. Не дожидаясь от него ответов, Маэстро легонько коснулся его плеча, направляя в сторону дверей своей обители. — Ты пришел вовремя, дружок. Я успел уже подумать, что придется искать тебя самому. У нас будет… долгий сеанс. Очень долгий Я вижу, тебе это нужно. Он открыл дверь, пропуская гостя вперёд, и уже в спину добавил — тем же мягким, почти ласковым тоном, заставившим воздух похолодеть: — И, пожалуйста, постарайся в этот раз не пачкать пол кровью. Я его только что вымыл.