THE AMAZING PSYCHIATRIC WARD

В отличие от дождя, злое утреннее солнце не стало размениваться на комплименты. Оно просто появилось, также незаметно и неожиданно, как появляется головная боль после бессонной ночи. Лучи просачивались через плотную ткань темной занавески, вгрызаясь в само пространство кабинета и избавляя его от остатков вчерашней сырости, пропитавшей все здание. Оно было злым, но обеспечивало необходимый сценический свет, напоминающий Маэстро о том, кто он такой и где находится. Оно касалось стекла гранёного стакана на столе и, играя в нем всеми цветами радуги, воскрешало в памяти ехидное напоминание о неприемлемой, совершенно идиотской человеческой слабости, следы которой он даже не удосужился скрыть. Кейн смотрел на Маэстро с другой стороны зеркальной глади с выражением крайнего удручения на его уставшем, нынче не таком лучезарном лице. Но ему было плевать. Он деловито зачесывал назад непослушную седую прядь, вечно норовившую упасть на лоб, и в целом наскоро пытался уложить растрепавшийся хаос на голове. Фон для цилиндра должен быть если не идеален, как всегда, то хотя бы просто хорош. Лента, опоясывающая головной убор, не будет такой сияющей, если под ней будет бардак. Но бардак все равно был; нелепый, абсолютно не к месту проступающий в каждой мелочи, на которую падал глаз, он будто насмехался, потому что знал, что сегодня имеет над своим владельцем полную власть, ибо тот уже и без того значительно опаздывал на своей ежедневный цирковой марафон. Времени на то, чтобы бороться с хаосом, у него не было. На рубашке отвратительными заломами смялись складки. Халат, подол которого успел высохнуть, соответствовал, и теперь уже был не гордо-стерильно-бел, а просто… просто бел. Будто всю жизнь, всю энергию, которая несла его и развевала на ветру, выжали вместе с дождевой водой в старое железное ведро и вылили в окошко. Кейн поправил значки и бейдж. Отодвинул верхний ящик шкафа и пробежался пальцами по коллекции своих платков. О, это было единственное, что могло спасти положение сейчас. Ворох ярких, горящих факелами всех различных цветов, аксессуаров врезался в глаза, и он выбрал самый нейтральный из всех — темный, с маленькими мультяшными шмелями, наскоро повязывая его на шее. Зеркало, безмолвно покоящееся в своей деревянной витиеватой раме, отразило уже более приемлемый результат. То, что оно показало, уже подходило под определение “Маэстро” гораздо больше. — Подумать только. — он вздохнул, поправляя подрагивающими пальцами платок, — из-за тебя я опоздаю на своей собственный спектакль. Тот, кому была адресована фраза, не отвечал. Ему нечего было ответить. Ему было стыдно. Пригладив ворот халата, Кейн попытался улыбнуться. Вышло неуверенно, будто тоскливое, раздражённой выражение глаз выдавало фальшь даже больше, чем обычно. Ничего. Нужно было только дать время и веселая скобочка приклеится к лицу намертво. А пока… Он шумно прошагал к окну и открыл его настежь. Сверху, с кухни, разносился приглушенный голос мисс Рагаты, мурлычущей что-то себе под нос, и звон тарелок и ложек. Завтрак заканчивался. Без него. В кабинете пахло сладко — ирис, ноты шоколада, розовой жвачки, попкорна, но сегодня ещё и… дурманяще. И если со сладостью все было замечательно, то дурман в лице невыветрившегося спирта портил картину. Что подумает дражайшая труппа, члены которой вчера даже не вспомнили о существовании своего конферансье? Возможно, подумает, что он тоже человек. И ошибётся. Кейн коснулся ручки двери, ощутив под пальцами в перчатке холодное дерево. Подмигнул своему отражению напоследок — и бодро шагнул наружу. Коридор встретил Помни тишиной. Он дрожал в фантомном чувстве вчерашней сырости, но был тих, будто сами стены прислушивались и выжидали чего-то. Тишина была сонной, неторопливой и почти расслабленной, но сам факт того, что она была, уже наводил на нехорошие мысли. Помни поежилась от неприятного, липкого беспокойства и прикрыла за собой дверь — на удивление, уже вставленную обратно в петли и даже не скрипящую. Должно быть, уже починили. Оперативно. Девушка выходила из столовой. Собиралась пойти к себе — слишком расслабилась и забыла взять свои утренние лекарства, заботливо оставленные Рагатой. Неизвестно, действовали ли таблетки или девушка просто начинала потихоньку осваиваться в этом дурдоме, но некоторые вещи, раннее вызывавшие у нее ужас и падение в вязкое болото дереализации, теперь тянули максимум на лёгкую нервозную дрожь. Когда Помни, погруженная в свои мысли, завернула за угол, она врезалась во что-то. Вернее, в кого-то. И до того, как понимание пришло, в нос ударила смесь мягких запахов — сначала повеяло детским праздником в парке развлечений, затем — пыльным баром, где звенели бокалы полные пойла для взрослых, замешанного со льдом. Она проехалась своим испуганным личиком по невесомой ткани платка со шмелями и испуганно отшатнулась, едва удерживая равновесие. — Осторожнее, Звёздочка. Кейн придержал ее за плечи, предотвращая падение, и Помпом уставилась на его руку широко раскрытыми то ли от страха, то ли от неловкости глазами. Хватка его была вовсе не грубой, но крепкой, и ясно давала понять, что в ней может быть достаточно потенциальной силы, если это будет необходимо. Пальцы даже сквозь латекс перчаток были чуть холодными, а улыбка казалась чуть кривой. Помни отдернулась с неожиданным для себя рвением и собиралась отойти подальше, но он уже смотрел на нее. Пристально. Изучающе. Оценивающе. — Простите. Я случайно. — Случайно? — Маэстро грустно усмехнулся — А я думал, ты вдруг решила, что тебе срочно необходимы обнимашки. Он произнес это с такой лёгкой, поддразнивающей интонацией, что сложно было понять, это искреннее предложение, издёвка или очень странная форма флирта. — Нет! — она поздно поняла, что ответила слишком резво, — То есть… я просто шла к себе. За таблетками. — За таблетками? — Маэстро склонил голову, сверкнув искоркой некого профессионального интереса в глазах, — Забыла принять сегодняшнюю дозу? Рагата, наверное, беспокоилась бы, если бы узнала. Ты ведь… получаешь все свои препараты в прежнем количестве, Помпончик? Вопрос прозвучал бы невинно, не будь он произнесен этим человеком. Сам факт, что вопрос такого характера был задан, уже кричал о том, что в голове Кейна есть сомнения на этот счёт. А если они есть, он влезет в это своими длинными вездесущими пальцами, расковыряет и вытащит правду на свет. — Да. — Помни не понимала, почему она соврала, — Все как обычно. — Вот и славно! Я рад, что ты ответственно подходишь к лечению, звёздочка. Не все здесь такие сознательные. — Маэстро легко одобрительно похлопал ее по голове, как щенка, а затем его взгляд стал серьезнее. — Кстати, о сознательности… — заговорил он, не отводя глаз, — Как тебе наш Королер? Ты ведь сидела с ним вчера. Был ли он в порядке? Помни сглотнула. “Ты ведь сидела с ним вчера” Откуда ему было знать об этом? И если он знает, то насколько много? Но что более интересно, почему он спрашивает? Хочет убедиться, что без него все шло не так? Или пытается разузнать как все на самом деле было в его отсутствие? — Он был расстроен. Из-за шахмат. Но потом… успокоился. Кажется. Кейн снисходительно улыбнулся. — Достаточно. Помни, девочка моя, ты не могла бы войти на секунду в столовую, перед тем как уйдешь? Я хочу сделать важное объявление и ты должна его услышать тоже. Особенно ты. Конечно же, варианта отказаться не было предусмотрено. Она поплелась вслед за его необычайно тихими, но такими же пружинистыми шагами. Она здесь уже была. Ела холодный завтрак с ржавым чаем. Перекидывалась парой слов со своими невольными сокамерниками. Даже помогла Рагате раздавать еду…. И снова здесь. За его спиной. Будто провинившаяся школьница, которую вернули в класс. Маэстро хлопнул в ладоши, обращая на себя внимание немногочисленной публики и начал, но без энтузиазма своих обычных бравад: — Тысяча извинений за опоздание, мои дорогие суперзвезды. — начал Кейн, и его голос звучал почти устало, — Даже с лучшими из нас случаются маленькие неудачи! Доброго утра вам. Рад видеть всех в добром здравии после вчерашнего небольшого, — он помедлил, щёлкая пальцами, чтобы нащупать слово, — антракта. Слово упало на самое дно тишины, медленно, как камешек брошенный в реку. Помни казалось, что воздух столовой выжидающе похолодел. Никто не смотрел прямо, никто не смотрел на него. Кроме Джакса. Он сегодня был на удивление весел. В черноте его зрачков сверкал потаенный вызов. В руках сверкнул дирижерский градусник — и Кейн начал вертеть его между пальцами. Сегодня из инструмента будто вытряхнули всю его задорную энергию, как стряхивают ртуть при новом измерении температуры. Он был безвольным. Не танцующим, как раньше. — По нашей милейшей традиции, которую вы все горячо любите, я должен объявить, каким будет наше сегодняшнее приключение. Но я не буду, — он выдержал драматическую паузу, —С великим сожалением сообщаю, что сегодня… приключение отменяется. Зубл тихо, почти беззвучно выдохнула с облегчением. Никто ничего не сказал. Никто не расстроился. Все, кроме Помни, знали: это ещё не всё. Кейн никогда не останавливается на отмене. — Однако, чтобы вам было не столь печально, у меня есть ещё одно объявление! — проложил он, натягивая улыбку шире, — С сегодняшнего дня и в течение недели, я буду проводить для каждого из вас маленькие сеансы личной психотерапии. Индивидуально, полностью конфиденциально и абсолютно эффективно. Он обвел столовую взглядом, остановившись на Помни. — Некоторые из вас уже знакомы с этим форматом, но для кого-то это будет новый, захватывающий опыт. Уверяю, бояться совершенно нечего. Только вы, я и разговор по душам. С чаем и конфетами, если угодно. Но это обязательная практика. Отвертеться не получится. И тут Джакс, сидевший до этого с задумчивым лицом, вдруг ухмыльнулся — широко, нагло и совершенно по-кроличьи. Он бросил в тишину, не думая, фразу, которая прозвучала как хлестнувший по воздуху бумеранг, которые угрожал в скором времени вернуться к кидающему и выбить ему парочку зубов: — Неужели наш маэстро вспомнил про диплом и решил в кои-то веки поработать по специальности? Он откинулся на подоконнике, смахнул из под глаза воображаемую слезу и подкинул добавочную, которая не сделала ситуацию лучше. Совсем. — Извините, я как-то слишком привык к тому, что вы тут за клоуна. Воздух сгустился до состояния расплавленного стекла. Кейн замер, но не от шока или обиды — он, кажется, вообще не мог ничего из этого чувствовать. А потом… медленно, многозначительно повернулся в сторону осмелевшего весельчака и его кривая, зубастая улыбка, бывшая с утра не самой настоящей, расцвела в своем самом лучезарном свете. — Диплом, дружок, это всего лишь бумажка. А вот годы практики… это другое. К тому же, клоунам не платят сверхурочные. Разве твой друг тебе не рассказывал? Джакс неожиданно напрягся. Зажигалка щелкнула в его руках. — Не успел. Не с вашей ли подачи его здесь не стало, а, босс? — С моей, разумеется. — Кейн пожал плечами, — Кауфмо был талантлив. Он умел смеяться. Не как ты — у тебя это нервное. Рагата обеспокоенно смотрела на действо из-за стола, и Помни показалось, что она узнала это имя. — Только вот беда: когда клоун смеётся слишком громко, он перестает слышать публику. И режиссера. И тогда… — он театрально развел руками, изображая сожаление, — приходится опускать занавес. — Лжешь. — прошептал себе под нос парень. — Я никогда не лгу, мой милый кролик. — Маэстро отступил назад улыбнувшись ещё шире, — Я просто рассказываю историю так, как ее хочется слышать мне. Он выдержал паузу. Обернулся так, чтобы труппа снова могла его видеть. Вернул своей речи объявляющий, лёгкий тон и продолжил: — Довольно о прошлом, друзья! У нас с вами много дел в настоящем. Помни! Ты будешь первой в очереди на сеанс, поскольку ты новенькая. Я уверен, у тебя скопилось очень много вопросов. Как и у меня. Не забудь захватить свой рисунок. Он ждет не дождется этой встречи. Через… полчаса. Я зайду. Помни, как ни странно, уже почти и забыла о своем творении. Дверь на выход, кривая, нарисованная дрожащей рукой ведомой помутненным разумом, висела в ее комнате. — А ты, дружок, — Кейн обратился к Джаксу, ласково, почти снисходительно, — дождись, пожалуйста, завтрашнего дня. И мы сможем обсудить все, что тебя тяготит. Твоих старых друзей. Твой острый язык. Все, что ты захочешь. — Я не захочу. — Захочешь. Непременно. Я умею быть убедительным. Он развернулся на каблуках и вышел, оставив после себя тишину и сладко-ядовитый тревожный шлейф. Джакс смотрел на дверь ещё несколько секунд после того, как она закрылась. После этого он перевел взгляд на зажигалку и нервно щёлкнул ею. Чирк. Не зажглась. Второй чирк… снова нет. — Сука. — кинул он вникуда, засовывая опасную вещицу в карман. Зубл подвинула стакан с чаем ближе к себе и накрыла обеими руками, пытаясь согреться. Гэнгл смотрела на дверь. Молча. Ее глаза сегодня казались бездонной черной бездной, Но вопреки здравому смыслу, бездна эта почему-то об рамлялась широкой улыбкой. Помни начинала ненавидеть улыбки. Помни начинала понимать, что значат слова, которые кролик шепнул ей в первый день в качестве приветствия. Она спешно прошмыгнула в свою комнату, не прикрывая двери. Закинула в рот таблетки — снова не было розовой — и не стала их запивать, глотая на сухую. Меловые кругляшки тут же стали комом в горле, но времени бегать за водой не было. Ее дёргало во все стороны, как старый ржавый флюгер на ветру. Неизбежность и неизвестность предстоящей психотерапии нагоняли на нее острое чувство страха. Помни спешила, сама не зная, почему. Не было часов, чтобы сверить, сколько ей ещё осталось. Над ее кроватью, приклеенный к стене кусочком скотча, висел изрядно помятый лист со злополучной дверью. Встав на носочки (чертов низкий рост), девушка открепила его и, свернув, сунула в цветной карман. Она не успела. Не успела отдышаться, не успела собраться с мыслями, не успела придумать, что говорить и как отвечать на вопросы. Дверь мягко отворилась. — Звёздочка. Ты готова? Маэстро, возникший в проеме из ниоткуда, заслонил собой тусклый свет коридора. Ответа на вопрос не последовало. Последовал только звук шарканья тапочек по полу, приближающий пациентку к выходу из комнаты. Он посторонился, жестом пропуская ее вперёд. Как джентльмен. Как конферансье. Как тот, кто объявляет выход знаменитой артистки на залитую светом софитов сцену. Помни хотелось, чтобы это было все что угодно, только не сцена. Кабинет встретил её приглушённым светом единственной лампы, задёрнутыми шторами и густой тишиной. От интерьера веяло стариной: тёмное резное дерево, причудливые завитки на ножках мебели, вытертая до блеска вишнёвая обивка кушетки, потёртой временем и десятками тех, кто сидел или лежал здесь до нее. Рабочий стол сиял пустотой — ни бумаг, ни папок. Только гранёный стакан на подстаканнике, и в его гранях ещё дрожал остаток радуги и теплилось что-то, что нарушало своим наличием местный порядок Слева располагался поблескивающий стеклами книжный стеллаж до потолка. Его наполняли медицинские справочники, пара учебников по психиатрии с выцветшей позолотой, а между ними — яркие зачитанные томики театральных пьес, одна из которых лежала сверху, заложенная старой игральной картой. Трефовый валет. У кушетки низкий столик, с салфетками… И со стеклянной вазой, полной леденцов в алых фантиках, конфеток и с одной ириской на самом верху. В углу — вешалка на колёсиках. На ней сиротливо висел запасной халат, ещё один цилиндр, но без ленты, и… красный фрак. Как в гримёрке, честное слово. Пахло сладостями, книжной пылью и чем-то медицинским; горьковатым, химическим. И совсем немного — спиртом. Он отодвинул стул от рабочего стола и поставил его напротив кушетки, присел, вальяжно закинув ногу за ногу, и жестом указал ей располагаться. Помни присела на самый край, сцепив руки в замок и пряча взгляд. Потом вздрогнула — Кейн заметил кусочек торчащего из кармана рисунка и подхватил его двумя пальцами, поднося к себе. — Мы так и не обсудили твою работу. — он задумчиво провел по листу рукой, разглаживая его на колене, — А жаль. Она очень красноречива и очень многое говорит о тебе. — Я просто хотела уйти. — Это понятно. Все хотят, звёздочка. Или почти все. Только многие забывают о том, куда именно они хотят уйти. Или если точнее, от чего. И чаще всего, ответом оказывается “от себя”. А как бы ты ответила? — Я не хочу от себя. Я хочу просто наружу. — Наружу, значит. Что здесь так давит на тебя, что ты столь отчаянно хочешь покинуть нашу труппу? — Вы спрашиваете, что? Р-разве это не, типа, очевидно? Здесь все больные и странные. Да я до сих пор уверена, что это просто сон. Кошмарный, бесконечный сон. И вы… вы тоже часть этого кошмара. — Я..? Это очень… честное мнение. А честность я очень ценю. Но я не часть кошмара, милая моя. Я — если угодно, его режиссер. Только вот кошмаром это тебе кажется только пока. Пока ты новенькая. Пока ты только пытаешься понять правила игры. Пока ты ещё веришь, что сможешь проснуться. Он склонился к ней ближе. — А когда ты перестанешь, ты поймёшь, что тоже являешься частью. С самого первого твоего здесь дня. Сопротивляешься. Я вижу. Дрожишь, не от страха, а от несогласия. В тебе столько силы, столько желания бороться. Это, пожалуй, прекрасно. Но чем быстрее ты примешь свою новую реальность, тем легче тебе же будет дышать. Помни сжала края кушетки, чувствуя, как дрожь действительно пробивается и становится все крупнее. И как ее голос начинает срываться на нервный, нехороший смех. — Я не хочу! Я не хочу ничего принимать. Я не хочу быть одной из вас. — А кем ты хочешь быть? — Кейн откинулся на спинку стула, деловито скрестив руки на груди и изучая пациентку взглядом. — Спасительницей, которая разобьёт этот дурдом и сбежит отсюда в мир, вместе со всеми своими новообретенными друзьями? Или героиней, которая откроет глаза Гранту, вернёт его в реальность и уйдет в закат? Или той самой девочкой, которая добилась увольнения Маэстро и свергла весь порядок? Или, может, хочешь стать исключением из правил? Не хочешь быть как они. Думаешь, обязательно думаешь что-то вроде “Я не такая. Я выберусь. Я сильнее.” Я прав? Она молчала, сверля его взглядом, в котором смешались злость, непринятие и обида. Обида на каждое слово, которое он смел высекать и швырять в ее сторону. Обида на то, что эти слова, почему-то, неожиданно больно попадали в цель. — Помни, девочка моя, ты никакая не героиня. И ты знаешь, что это не упрек. — он вздохнул, сочувственно и как-то уставше, — Ты всего лишь напуганный ребенок, который попал в незнакомое место и хочет домой. Это естественно. Это нормально. Градусник повис между его пальцев мертвой безделушкой. — Но даже так у тебя есть выбор. Как у всех у них когда-то был. Ты можешь сколько угодно вжиматься в кушетку и биться лбом до крови о прутья своей клетки. А можешь встать, расправить плечи, стереть слезы и сказать “это теперь мой новый дом”. И клетка перестанет быть такой тесной. — Выбор? Как вы вообще можете говорить о выборе? Вы не даёте этого выбора. Вы никому его не даёте на самом деле. Вам.. вам все равно! Он упёрся локтями о колени и его лицо остановилось на уровне её. Кейн поймал ее взгляд. И улыбнулся, беззлобно, но с интересом. — Смелое заявление. Скажи, кому, по твоему, я не дал выбора? Для примера. — Коро… Гранту. Вы говорите, что у нас всех есть своя воля. Но это ложь. Я… ещё раз скажу. Вы не даёте ему настоящего выбора. Я знаю. — Знаешь. Ты умная звёздочка. Умная и очень любопытная. Это похвально. Но расскажи лучше, что по твоему “настоящий” выбор? Тот, который лично ты считаешь правильным? Пауза. — Наш милый Шут желает потревожить Короля. Для чего тебе это? Думаешь, что в реальности ему будет лучше, потому что так было бы “правильно”, потому что лучше горькая правда, чем сладкая ложь? Думаешь он счастлив, когда открывает глаза и видит вместо цирка драные стены, больных людей и свое исхудалое немощное тело? — Не знаю. Но решать за него это… — Неправильно? — …Неправильно. — И вот опять мы с тобой возвращаемся к этому понятию. Помни застала себя за нервным тиком. Ее нога, опершаяся об пол, дергалась. Коленка шаталась под давлением тревоги со страшной скоростью. Она топнула, заставляя ее перестать. Этот жест не укрылся от глаз Маэстро. От него ничего не укрывалось. Вот же дотошный хуй. — Скажи, Помни, у тебя когда-нибудь умирала жена? Твоя первая и последняя любовь, с которой ты всю жизнь рука об руку. На твоих глазах. По твоей вине. Она вопросительно уставилась на него. — А у него — да. И тебе никогда не понять, насколько это больно. Не потому, что тебе не хватает эмпатии. Самоназванный психотерапевт указал большим пальцем руки куда-то за спину, на доску, висящую на стене. Доска была увешана мелкими заметками, но в середине висел листок с неровно выведенной темной шахматной королевой с длинными ресницами. Он был заботливо помещен в рамку. — Просто это совершенно другая боль. В реальности, в которую ты рвешься вернуть его, он безработный программист, который, после смерти самого близкого человека, ушел в тяжелейшее ПТСР, отяжеленное психотическими эпизодами. Он списанный, бракованный реквизит. Когда он ещё был Грантом, когда он только попал сюда, его домом было тяжёлое отделение. Он не мог самостоятельно двигаться. Не мог ни есть, ни спать, ни пить. Бесконечная кататония. Он разбивал голову о стены, Помни. Дважды. Пока стены не стали мягкими. Это — твое “настоящее”? Это — твой выбор для него? — Я просто. Я… я не знаю. Вы не оставили ему права решить самому. Вы просто делаете. Может, ему было бы лучше если бы… — А ты спросила у него? — Кейн улыбнулся уголком губ, — Ты спросила его, хочет ли он просыпаться? Хочет ли он помнить? Ты спросила, хочет ли он быть Королёром или Грантом? Она молчала. — Вот видишь, девочка моя, — стул под ним скрипнул, — ты тоже не спрашивала. Ты просто решила, что реальность лучше иллюзии, потому что так принято считать. Тишина сгустилась комом в ее горле. Только тихое тикание невидимых часов разрушало этот гнетущий гул пустоты. Помни чувствовала, как что-то внутри нее выжигается, оставляя пепельную пустыню на месте буйного пожара. Но искры. Искры ещё горели. Тлеющие угли ее бунта все ещё готовы были жечь. — Хочешь леденец, звёздочка? — спросил Маэстро неожиданно будничным тоном, кивая на вазу со сладостями. Помни помотала головой. Ее все ещё колотило. — Нет. Я не хочу леденец. Я хочу, чтобы вы перестали говорить так, будто я ребенок. — А разве ты им не являешься? Речь не о возрасте. Формально ты уже давно не ребенок, конечно. А на деле? Взять хотя бы твой рисунок. Ты написала две чёрточки в букве “ы”. Как дошкольница. И хочешь, чтобы я говорил с тобой без мягкости, как со взрослой. Но хорошо. Давай поговорим как взрослые. Он склонился вперёд, снова сравняв их лица на одном уровне и сокращая расстояние до пары десятков сантиметров. Помни отчётливо ловила запах ириса и спирта, смешанный теперь с ее паническим страхом. — Ты хочешь наружу. Так давай представим, что ты вышла. Я открыл для тебя эту дверь, прямо сейчас, сию минуту. Ты забираешь у приемной свои вещи, натягиваешь капюшон своего дурацкого худи и вдеваешь шнурки в кроссовки. Берешь с собой мятый рисунок и идёшь за ворота. Дальше что? — Дальше… я вернусь домой. — Домой. — он усмехнулся, — хорошо, домой. Кто тебя там ждёт? Помни открыла рот, готовясь выпалить хоть что-нибудь, но тут же осеклась и закрыла. Спрятала голову в плечи. — Кто ждёт тебя, Помни? Кто там, в этой съемной квартире, за которую тебе нечем платить уже как второй месяц? Просроченные счета? Твое досье столь же поэтично сколь и глупо. Ты работала в супермаркете, срывалась, не выдерживала, тебя выставляли за дверь. Кому нужен ненормальный сотрудник? Ты мечтала стать бухгалтером в сети, но никогда не поднималась выше кассира. У тебя есть друзья? Близкие? Родители, которые звонили бы каждый вечер? Хоть кто-нибудь? Тишина. Дыхание. Ее — сбитое и лихорадочное в попытке сдержать слезы. И его — спокойное и выверенное. И голос, звучащий металлически, холодно, как молоточек которым отстукивают рефлексы. — Никого. Никто не встретит тебя на той стороне. Именно поэтому в свою первую ночь здесь ты плакала одна, в свои колени а не в чьи-то плечи, или хотя бы в трубку телефона. Именно поэтому ты прячешь свои руки в бинтах. Ты прячешь их от мира, которому на тебя плевать, потому что лучше пусть ему будет плевать, чем он раздавит тебя за то, что ты не справляешься. Поэтому когда спросил о рисунке, ты не сказала, что хочешь домой. Ты хочешь наружу. Потому что дома у тебя нет. — Это не значит, что снаружи настолько плохо. — О, снаружи замечательно. — Снаружи пустая касса, пустая квартира, пустые заброшенные стройки, по которым ты бродила, пиная битый кирпич и дыша пылью известки на бетоне, чтобы почувствовать себя хотя бы немного живой. Снаружи — люди, которым было все равно, что у тебя дрожат руки и дёргается глаз. Снаружи… тебя больше нет. И я бы задумался, была ли ты там вообще. Она зажмурилась до цветных кругов перед глазами. Веки дрожали, и сквозь мокрую пелену свет лампы казался красным. — Зачем вы так… — Потому что ты эгоистка, милая. — Ответил Кейн почти нежно, — ты сидишь, плачешь и даже сейчас все равно думаешь, что ты сильнее этого. Но ты не сильнее. Ты просто ещё не до конца поняла, что там тебе нечего делать. А здесь… здесь ты нужна. Труппа тебя приняла, ты заметила? Зубл начинает говорить с тобой. Гэнгл рисует тебя в своем блокноте. Джакс даёт тебе свои глупые советы — а он обычно вообще никому их не даёт. Королер назвал тебя Шутом — и это не оскорбление, это титул, данный от всего сердца. Рагата беспокоится о тебе, как о родной дочери. Даже я. Даже мне не все равно, сколь бы громко ты не утверждала обратное. И я в первую очередь пришел к тебе. Не к Гэнгл, чья мания скоро кончится. Не к Джаксу, чей язык я должен был укоротить. А к тебе, моей будущей звезде. Потому что я один вижу в тебе потенциал. Он дал ей паузу. Помни дышала рвано, с призвуком, обозначающим что что-то вот-вот прорвет. — А ты хочешь уйти. Зачем? Здесь у тебя есть все. Люди обычно ищут это годами. Признание, роль, забота… семья. Только она не похожа на рекламную картинку — она странная, нелепая, жуткая, но она принимает тебя. Это твоя семья, Помни. А ты хочешь выкинуть ее в урну, просто потому, что тебе кажется, что ты заслуживаешь чего-то другого. Но действительно ли ты заслуживаешь? Просто… подумай об этом на досуге. Я не стану торопить. Наконец, он замолчал. Его речь была окончена. Он произнес ее великолепно. Без единой запинки. Но никто почему-то не хлопал. Снова. В тишине раздался первый всхлип — короткий, сдавленный, почти беззвучный. Помни уткнулась в ладони, пряча лицо. Она плакала и плечи ее сотрясались крупно и жалко. Она действительно изо всех сил не хотела плакать, но из всех людей в мире именно при нем не смогла сдержаться. Слезы капали, горячие и медленные, как расплавленный воск. Она чувствовала на себе его взгляд, изучающий и удовлетворённый сессией. И ей даже не хотелось его ударить. Ей даже не хотелось себя укусить до крови. Ей хотелось двух вещей одинаково ужасных в своей степени. Умереть, либо услышать слова утешения. хотя бы лживые. хотя бы что-то. чтобы она не чувствовала себя разделанной лабораторной крысой под взором манипулятора со скальпелем. Она хотела, чтобы эти слова, эта отвратительная правда, потеряла силу и чтобы ее не оставляли больше одну, наедине со всем этим грубым знанием, которое в нее вбили раскалёнными гвоздями, плавящими кожу и жгущими мясо. Маэстро коснулся ее руки и мягко отодвинул от заплаканного лица. Он осматривал ее не как удачный эксперимент, а как будто бы… ему действительно не все равно. Было совершено ужасно, что она почти поверила в это. Его ладони мягко легли на ее мокрые щёки а большие пальцы смахнули слезы. И когда она раздумывала между тем, вырваться или остаться, усилив рыдания, он завел правую руку ей за ухо и вытащил оттуда что-то шурашащее в золотистой обёртке, а потом вложил в ее трясущуюся ручонку. — Ты умница. Плачь. Слезы это хорошо. Слезы значат, что ты ещё жива. Ты справилась с первым сеансом. Я действительно тобой горжусь. Приходи еще. В следующий раз, звёздочка, я покажу тебе, как делаются такие фокусы. Она разжала пальцы. На ладони лежала маленькая, яркая, блестящая конфетка. Ириска. Пока в кабинете маэстро рвалась чья-то вера реальность, в седьмой палате с треском рвался шатер. Его никто не слышал. Это было к лучшему. Королер открыл глаза и оказался вжат в пол, пытаясь нащупать в нем опору. Королер открыл глаза и они полопались как перегоревшие лампочки. Королер открыл глаза и зажмурился от света мультяшного солнца. Королер закрыл глаза. Он видел себя со стороны, метающимся, жалким, задыхающимся и бьющимся в непонятном ознобе, несмотря на то, что его тело горело. Королер открыл глаза и тень в углу моргнула десятком его же глаз, но ярких, гипнотических, неправильных. Время плясало и перескакивало само себя, как бывает при сильном алкогольном отравлении. Он открывал глаза снова и снова, как будто десятки, сотни раз производил реролл действия в игре. Тени вокруг него то исчезали, то появлялись снова, но они были реальны, они были реальнее чем все, что он знал до этого. И они смотрели в самую его душу. Они выворачивали ее изнутри. Королер открыл глаза и увидел как его худые руки прижимают к себе его же колени и как он раскачивается взад-вперед, шепча что-то нечленораздельное. Его лихорадило. Голова взрывалась миллионом разных чувств, кадров и явлений в секунду — свет софитов, вкус хлорки, дерево шахматной доски, кровавые всполохи, жар на глазном дне, невыносимая тяжесть его картонной короны, крылья бабочек, откладывающих личинки ему под кожу. Королер открыл глаза и его крепость свалилась на него всей своей тяжестью, душа пыльными подушками. Королева погладила его по засаленным волосам своей рукой в элегантной перчатке и он испуганно отшатнулся, встретившись с ней глазами. Рука жгла. В ее глазах цвета миндаля горело разочарование. Королер открыл глаза и его жена стояла рядом с Грантом, вырезанная из дерева и в красной сияющей мантии. Он чувствовал что его тело светится, накаленное как проволока до сверхтемпературы. Дыхание остановилось. Она остановила. Это было неправильно. Это было совершено неестественно, что она была всего лишь игральной фигурой, а он был человеком. Красный, красный, снова красный. Отороченный снежным хвостом, красный был терпимым, но все ещё бил в глаза своей кровью, заставляя пульсировать и дрожать вены, насквозь прошивающие зрачки. — Любовь моя. — сказала она голосом, который исходил из самого ядра его окаменевшего черепа. — Что с тобой? Голос звучал как скрежет зубов по стеклу, как вой тысячи сверчков и как самая медовая в мире колыбельная Королер открыл глаза и увидел как дверь входа в палату двоится, плывет, на секунду становится красной с помпоном вместо ручки. Он не мог встать, чтобы подползти к ней. Королера прижимало к полу тяжестью мантии, давящей на плечи с упорством гидравлического пресса. — Это… ты? — он спросил искаженным голосом, который услышал только эхом. Королева не ответила. Королер открыл глаза и видел как дверь открывается, а потом открывается, открывается и открывается снова — она открывалась снова и снова, хотя ее никто не закрывал. Его глаза горели, горели и вытекали из глазниц белком сырой пересоленной яичницы. — Мне страшно. Прости меня. Не злись на меня. Мне так страшно… мне страшно без тебя. Мне страшно с ним. Мне страшно без него. Я не знаю, где я настоящий. Я не знаю, что происходит, но мне так плохо, так плохо… Голодные пальцы потянулись к ее руке и когда они оказались в одном атоме от того, чтобы прикоснуться, Королева плавно отплыла назад. Ровно на шаг. Королер открыл глаза и видел как она сторонится его. Уходит от него — Не бросай. Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Я перестану пить таблетки, я обещаю. Я перестану. Хочешь я буду Грантом? Я буду кем угодно. Не покидай меня. Я умру здесь, если ты уйдешь. Она смотрела на него сверху вниз своими блестящими бусинками глаз и не верила ни единому слову. — Ты не перестанешь. Не ври. Тебе сейчас так больно, потому что ты перестал. И даже это ты сделал не по своей воле. Он так захотел. — Я перестану, я правда перестану ради тебя! Не говори так, умоляю. Ты такая красивая. Ты такая неправильная. Не уходи. Не оставляй меня. Королер открыл глаза и почувствовал вкус липкой соли на своих щеках. Мозг взрывался как воздушный шарик, снова и снова. Он пытался залатать его цветными обрывками шатра, но шьющая игла лопала его вновь и вновь, и на том же месте где происходил взрыв, опухолями набухали ещё несколько шариков. Это было громко, так, будто его ушные каналы залили раскаленным кипящим маслом, и оно шипело, звенело, пело и жгло. — Тебе нужна таблетка. Ты попадешь в цирк. Либо умрёшь здесь, со мной. Сейчас. Чего ты хочешь? — Я… мне… мне очень плохо. Я хочу, чтобы перестало. Пожалуйста, пусть все перестанет быть таким острым… Фигура кивнула, мягко, снисходительно. — Ты всегда выбирал. Каждый раз когда закрывал глаза и брал стакан. Каждый раз когда ты ел яд с его рук. Ты выбирал не меня. Ты не можешь выбрать меня. Меня не существует. Он закричал. Не от боли, хотя боль кусала его изнутри, ударяя током по каждому органу. И она исчезла. Она выскользнула из его поля зрения, из его памяти и из его рук мокрым, скользким мылом, забившим слив. Королер открыл глаза и в палате больше не было Королевы. Осталось только тени, хранящие его глаза, его голос и его ужас. Осталось свечение, исходящее от его тела. Остались подушки, мягкие и отвратительно тёплые. И он остался. Почти один. Он свернулся калачиком на полу и вжался в себя, стараясь провалиться глубже в свое же тело. Ему грезился цирк, но грёзы рвались и разлетались блеклой тряпочной ветошью. Он хватался за эти тряпки и прижимал к себе. И тогда он почти беззвучно, одними губами и сухим шепотом, едва касаясь наждачным языком неба, позвал: — Маэстро… пожалуйста… Королер снова открыл глаза и понял, что никто не придет. Гэнгл больше не рисовала. Блокнот, законченный и полный, покоился на ее коленях, раскрытым на последней странице. Она не рисовала уже день, или, может, два. Считать не было смысла. Это имело значение только для Зубл, которая прислушивалась к таким изменениям, будто это гром перед бурей. Но бури — это слишком тривиально. Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги и впервые за долгое время молчала, глядя в яркий хаос своих зарисовок. Свет снаружи был таким пасмурным, несмотря на отсутствие облаков, что, казалось, мир вокруг застыл в предчувствии нехорошего вечера. Он становился серым. Медленно, верно, неотвратимо. — Эй, анимешница. — окликнул Джакс, проходящий мимо нее с кружкой чая в пластиковом стаканчике и зажигалкой в свободной руке, — Чего не рисуешь? Вместо ответа девушка подняла блокнот и выставила перед собой, пролистав страницы и останавливаясь на последней. Затем захлопнула его, и опустила, давая Кролику увидеть свое лицо. Глаза ее стали безднами. Возможно, более черными, чем у него. В противовес заполненным страничкам, они были мертвенно пустыми. Или даже если сказать точнее — пустеющими. — Понятно. Место закончилось. И ты. Тоже закончилась. Снова маска треснула, а? Он говорил резче обычного. Утренний разговор с Кейном до сих пор сидел в нем занозой — «завтра обсудим твой острый язык», «твоих старых друзей», «я умею быть убедительным». Джакс не боялся. Он не умел бояться. Но где-то глубоко под ребрами сворачивалось то самое чувство, которое он топил в дерзости и щелчках пустой зажигалки. И от него хотелось крушить. Хотелось, чтобы кто-нибудь — хоть кто-нибудь — почувствовал себя хуже, чем он. Она проигнорировала, глядя в пустоту и теребя в тонких пальцах кончик своей перехваченной лентой косы. Мысль зарождалась в голове художницы, но не мысль ответа, а другая, потаенная — своя. — В твоей жизни был когда-нибудь самый лучший день? — она спросила, тихо и без задора, — Такой, в котором ты бы хотел остаться жить. Он даже не задумался. — Нет. Знаешь почему? Потому что я нормальный. Я о таком не парюсь. Гэнгл сжалась, но не отвернулась. — Я их коллекционирую. Такие дни. Их много. Но они кончаются. И этот скоро кончится. А хотелось бы, чтобы остался. Хотя бы один. Джакс закатил глаза, поставил кружку на подоконник рядом и медленно развернулся к ней всем корпусом. Как… животное, учуявшее слабость. — Остался? Ты вообще слышишь себя? “Самый яркий день”. Ты не в цирке, Ленточка. Ты в дурке, а твои “яркие дни” — это химия. Или ты просто от рождения такая и скачешь как метроном туда-сюда. Мне плевать. Когда Кейн устроит тебе очередной сеанс или когда Зубл наконец перестанет с тобой возиться — ты опять станешь плаксой. Потому что это настоящая ты. Не вот эта, — он ткнул пальцем в блокнот, — а та, что ноет в своей комнате круглые сутки и не может с кровати встать. Она молчала, но дышала слишком часто. — Я не… Джакса определенно было уже не остановить. Мысли о собственной слабости накатывали на него как многотонный поезд, и единственным способом его замедлить было столкнуть под рельсы кого-нибудь ещё. — Что ты “не”? Ты — да. Ты достала. Когда ты тихая, ты хотя бы не бесишь и ведёшь себя предсказуемо. А когда ты такая типа “ой, смотрите, солнышко” или “давай нарисуем вот это” — тебе хочется врезать. Потому что это все фальшивка. Ты — фальшивка. Твоя мания — фальшивка. И чем быстрее она закончится, тем лучше будет для всех. Она смотрела на него пустым взглядом и не моргала, но пальцы, перебирающие косу, сжались. — Почему ты так со мной? — А что я не так сказал? Кто должен открыть тебе глаза. Ты всегда была плаксой и ты должна ей оставаться, слышишь? Все с тобой нянчатся, Рагата, Зубл, да даже босс. Я не нянька. Я говорю правду. А хочешь устроить себе самый яркий день навсегда? Ну так передознись. Нажрись колес и готово. Но ты даже на это не способна. Ты даже достать их не сможешь, не то что решиться. Он взял кружку. — Так что сиди и жди пока фаза закончится. Как мы все ждём. И ушел, злобно топая своими пушистыми кроликами на ногах. Гэнгл осталась одна. Она не смотрела ему вслед. Она даже не удивилась тому, что парень вылил на нее весь свой негатив — это было уже привычное дело. В конце концов, Джакс всегда вел себя так. В конце концов, в чем-то он может быть и был прав. Кроме одного. Девушка вспомнила его речь, прокрутила в своей голове и слабо улыбнулась, а затем улыбка переросла в тихий, последний во всей фазе маниакальный смех. Он был честным, счастливым, это был смех победы и предстоящего доказательств в том, как он ошибся. В том, как же сильно они все ошибались. Она мечтательно прикрыла глаза и опустила руку в кармашек своих милых розовых штанов. На дне, в пушистой ткани, покрытые солёным слоем от ее потливых дрожащих пальцев, шуршали, пластиково стуча друг о друга, несколько круглых розовых таблеток.