Пасха

Матвей стоял над ванной, согнувшись в три погибели, и сосредоточенно тер бока арбуза намыленной губкой. Струя воды с шумом билась о толстую корку, разлетаясь брызгами по кафелю и попадая Матвею на лицо, но он даже не морщился, только изредка встряхивал головой. В ванную зашла Соня. Она несла охапку вещей, готовясь к большой стирке перед приездом гостей. Двигалась она привычно-быстро, по-хозяйски открывая люк стиральной машины и сортируя одежду. — Ты выбирал? — спросила она, кивнув на полосатого гиганта в руках брата. — Конечно, — Матвей покосился на неё через плечо, не прерывая процесса. — Лично кастинг проводил. — Ты рад, что сегодня тётка из Тамбова приезжает? — Соня закинула последнюю футболку и захлопнула дверцу, выпрямляясь. Матвей выключил воду и замер, глядя на мокрый арбуз так, будто тот был его единственным союзником. — Как бы тебе сказать… Безумно, — иронично выдавил он, кривя губы в своей фирменной ухмылке. — Я тоже безумно рада, — подхватила Соня в тон брату. — Опять у нас сегодня филиал ярмарки тщеславия в отдельно взятом доме в Задонске. Тётя Света будет рассказывать про соленья, дядя Гена — про политику, а мы — стоять по стойке «смирно». — Вот именно, тщеславия, — Матвей выпрямился, вытирая мокрые руки о штаны, и повернулся к сестре. — Меня опять весь вечер пилить будут, а потом повесят на облачке, словно ребёнок свою нелюбимую куклу… Я, знаешь, чего не понимаю… Вот зачем каждый раз устраивать мне судилище? Ну приехали и приехали, ешьте свою колбасу, зачем в душу-то лезть? Соня прислонилась к раковине, глядя на него с сочувствием, которое она позволяла себе только наедине с ним. — Ну, это такая абьюзивная форма любви, Матвей. Матвей замер, переваривая слово. Его лоб прорезала глубокая морщина. — Какая форма? — переспросил он, сощурившись. — Абьюзивная, — повторила Соня, едва сдерживая улыбку от его озадаченного вида. — Сонь, ты такие слова-то в моём присутствии не говори, — буркнул он, снова хватаясь за арбуз. — А то я подумаю, что это какое-то оскорбление. Он потащил арбуз к полотенцу, но на полпути остановился. — Кстати, сегодня знаешь, кого на базаре с матерью видели? — Кого? Матвей резко повернулся к ней, положил арбуз на край ванны и, сложив пальцы у верхней губы, изобразил размашистые, топорщащиеся в стороны усы. Вид у него при этом был одновременно комичный и злой. — Олеговича! — Ничего себе, — Соня округлила глаза. — И как? Жив? — Да, вот этот… — Матвей снова ткнул пальцем в воображаемые усы. — Сказал, короче, что интеллекта у меня нет. И что правосудие с такими специалистами, как я, ласты склеит моментально. Мол, занимаю я чужое место на бюджете, пока «талантливые дети» за забором плачут. Он подхватил арбуз и пошёл к выходу, бросив через плечо: — Мать, конечно, сразу подпевать начала. Типа, и правда, как такого олуха взяли — загадка природы. Ты прикинь, Сонь? Я им арбузы таскаю, а они меня в могильщики российского права записали. Соня фыркнула и, выхватив из-под руки Матвея полотенце, начала сама обтирать арбуз. Она делала это быстро и сердито, будто вытирала лицо самому Герману Олеговичу. — Да пошёл он, этот Олегович, со своими пробирками, — отрезала она. — Он и мне в десятом классе говорил, что из меня педагог — как из него балерина, потому что я у него что-то на контрольной не по правилам списала. Это у них профдеформация такая: если ты не вписываешься в их химическую формулу, значит, ты — осадок. Матвей привалился к косяку, глядя, как сестра расправляется с арбузом. В её движениях было столько скрытой энергии, что он в очередной раз подумал: родителям просто удобно считать её «тихой и правильной». На самом деле Соня была тем ещё кремнем, просто умела вовремя улыбнуться матери. — Тебе-то проще, — Матвей потянулся и хрустнул пальцами. — Ты для них «свет в оконце». А я — так, осадок. — А ты не думал, как мне в этом «свете» стоять? — Соня вдруг остановилась и посмотрела на него в упор. — Знаешь, как это давит? Ты чуть-чуть оступишься — и всё, трагедия районного масштаба. От тебя-то они ничего не ждут, ты свободен в своём «непутёвом» статусе. А я каждый раз, когда зачёт сдаю, думаю: «Лишь бы не четыре, а то у мамы давление прыгнет». Она всучила ему сухой арбуз обратно в руки. — И насчёт «абьюзивной любви» ты зря ершишься. Это когда тебя любят, но при этом постоянно ломают под себя, чтоб ты был удобным. Вот мать тебя пилит, потому что хочет, чтоб ты был как… сын её подруги. А ты — это ты. С перегаром от Ельца, с этим твоим дурацким арбузом и бюджетным местом, которое ты сам выгрыз. Матвей посмотрел на сестру с каким-то новым интересом. Ему всегда казалось, что Соня плывёт по течению родительской любви, как по маслу, а оказывается, её там тоже поджаривало, просто с другой стороны. — Ладно, училка, — Матвей легонько подтолкнул её плечом, выходя из ванной. — Пошли арбуз резать. — Иди-иди, — Соня бросила полотенце на сушилку и лукаво подмигнула. Матвей водрузил арбуз на середину стола, и тот глухо стукнул, потеснив вазочку с сушками. Соня встала рядом, уже вооружившись самым большим ножом — тем самым, «советским», который отец точил с особой страстью. Мать, метавшаяся между плитой и разделочной доской, обернулась на этот звук, вытирая руки о передник. — Вот обязательно сейчас? — проворчала она, хотя в глазах мелькнул интерес. — Хочешь перед обедом аппетит испортить? Я суп наваристый сделала, на косточке, а ты сейчас водой пузо набьёшь. Матвей вальяжно привалился к столешнице, глядя на нож в руках сестры. Его лицо светилось той самой уверенностью человека, который знает, что арбуз — это не просто еда, а акт субботнего протеста против супа. — Обед не арбуз, подождёт, — лениво отозвался он. — Тем более вечером всё равно колбасу краковскую есть. Мы же закупились теперь до марфушкиной загвины, на три Тамбова хватит. Соня засмеялась, примеряясь к полосатому боку. — Ма, ты будешь? Смотри, какой красавец. — Ой… — Валентина махнула рукой, но всё же подошла ближе, привлечённая обещанием сочной прохлады. — Ну отрежьте мне кусочек, раз уж притащили. Только маленький! Матвей перехватил у Сони нож. — Дай я, а то ещё зацепишь чего, — он отодвинул сестру локтем, по-хозяйски наваливаясь на рукоять. Едва сталь коснулась корки, как раздался тот самый долгожданный, сухой и звонкий треск, который бывает только у идеально спелых арбузов. По кухне мгновенно разнёсся густой, свежий аромат — запах уходящего лета, смешанный с прелой листвой Задонска. Арбуз буквально разошёлся сам, являя миру сахарную, зернистую алую сердцевину. — Ого, — выдохнула Соня, облизнувшись. — Матвей, признаю: чуйка у тебя работает. — А я что говорил? — Матвей отрезал толстый «ломоть-колыбель» и протянул его матери, даже не глядя на неё, с тем самым видом человека, который не нуждается в похвалах, потому что и так знает свою цену. — Ешь, ма. Валентина взяла кусок, осторожно надкусила, и её суровое лицо на мгновение разгладилось. — Ну, хоть в чём-то не прогадал, — буркнула она, пряча довольную улыбку за коркой. — Ладно, ешьте быстрее, а то нам некому салат резать. Матвей и Соня расправились с четвертью арбуза быстро и слаженно, почти не разговаривая — в этом доме общие радости всегда были короткими, стиснутыми между бесконечными делами. Матвей, приложив недюжинную силу, впихнул остатки огромного плода в забитый продуктами холодильник, едва не придавив ту самую краковскую колбасу. — Так, перерыв окончен, — Валентина вытерла руки о передник и сразу перешла в режим командира. — Соня, сходи в огород, нарви укропа и петрушки. Да побольше выбирай, не сухую, чтоб в салате аромат был. А ты… — она ткнула пальцем в сторону Матвея, — садись яйца чистить. Вон целая миска, на оливье и на закуски. И чтоб без скорлупы мне! Матвей тяжело вздохнул, глядя на гору белых варёных яиц. Он придвинул к себе миску и начал методично обстукивать первое яйцо о край стола. — А папа где? — лениво спросил он, не поднимая глаз. — В Караганде! — отрезала мать, не оборачиваясь. — Он ушёл утром в гараж, потому что дяде Гене вашему что-то там приспичило найти в том хаосе… От него помощи сегодня, как от тебя в обычный день — не допросишься. Все мужики в этом доме только и знают, что в железках копаться, пока женщина у плиты пластается. Матвей сосредоточенно подцепил ногтем скорлупу. Пальцы у него были крупными, и маленькие яйца в его руках выглядели почти комично, но чистил он их с той самой врождённой аккуратностью, которую всегда пытался скрыть за напускной грубостью. — Ну вот я с тобой на рынок сходил, — пробасил он. — Полдня на ногах, сумки пёр, арбуз вот этот… который ты сейчас ела и хвалила. — Сходил он! — Валентина загремела кастрюлями. — Так а нет бы самому предложить, сказать: «Мама, пойдём на рынок, я тебе помогу». Тебя ж как трактор — пока не заведёшь и не пнёшь, с места не сдвинешься. Всё из-под палки. А ты уроки-то вообще делаешь? Матвей замер с полуочищенным яйцом в руке и посмотрел на мать с искренним, философским недоумением. — Ма, ну какие уроки? Я в институте. Там нет уроков, там лекции, семинары, коллоквиумы… Это тебе не школа, а Университет! На последнем слова Матвей сделал акцент и помахал в воздухе полуочищенным яйцом. — Институт у него… — Валентина начала шинковать лук с такой скоростью, что нож превратился в размытое пятно. — Как ни назову — всё не так. Уроки, задания — какая разница? Ты за книжкой-то сидишь или только в Ельце по барам с Максимом и с Стасом что-то изучаешь? Смотри мне, Матвей, если первая сессия боком выйдет — на пол на всю оставшуюся жизнь переедешь, не только на время приезда Светы. Матвей ничего не ответил. Он молча бросил чистое яйцо в пустую тарелку и взялся за следующее. Он знал: сейчас лучше не спорить, а просто быть полезным «силовым ресурсом». В этом доме статус «молодца» выдавали порционно, и сегодня он свою долю уже исчерпал на рынке. Матвей со стуком бросил очередное очищенное яйцо в миску. Этот разговор по кругу начинал его утомлять даже больше, чем утренняя прогулка с сумками. — Надо ещё в церковь сходить, записки подать, — Валентина вытирала слезы от лука краем передника, не сбавляя темпа. — А это зачем? — Матвей вскинул бровь. — Оберег от того, чтоб тётя Света не начала включать песни Стаса Михайлова? — Типун тебе на язык, — огрызнулась мать, перекрестившись испачканной в луке рукой. — Завтра праздник большой, Рождество Богородицы. Вечером служба начнётся. Вот сейчас с Соней сходите, записки о здравии отнесёте. И ты там… ты там икону найди, называется «Прибавление ума». Постой рядом, может, снизойдёт на тебя чего. Матвей к вопросам религии относился как к погоде: она была, она влияла на планы матери, но вникать в механику небесных процессов он не собирался. Но «Прибавление ума» — это был уже явный перебор даже для субботнего дня. Он отложил яйцо и посмотрел на мать своим фирменным, тяжелым взглядом, в котором, однако, сквозила затаенная усталость. — Ма, ну что ты вот пилишь и пилишь? — негромко, но резко спросил он. — Ну давай. Скажи ещё раз, что я оплошность, ошибка молодости, что я место чужое занимаю. Тебе легче станет? Валентина на секунду замерла. Она посмотрела на сына — на его крепкие плечи, на хмурый лоб, на руки, которые послушно чистили эти несчастные яйца для её салата. Взгляд её на мгновение смягчился, но привычка ворчать оказалась сильнее. — А в такое время, Матюш, только на «Прибавление ума» и надеяться, — вздохнула она, возвращаясь к доске. — Учиться не хочешь, с учителями лаяться мастер, по ночам где-то шляешься… Кто ж за тебя попросит, если не мать? Матвей шумно выдохнул через нос. Спорить дальше было бессмысленно — это всё равно что пытаться остановить течение Тешевки голыми руками. Он понимал, что мать по-своему переживает, просто её забота всегда выглядела как допрос или приговор. — Ладно, — буркнул он, хватая последнее яйцо. — Сходим. Постою. Он быстро дочистил остатки скорлупы, сполоснул руки под краном и вышел в коридор. — Соня! — крикнул он, натягивая кроссовки. — Собирайся, пошли за «интеллектом» в монастырь, а то мать считает, что у меня там совсем пустыня Сахара. Из огорода выглянула Соня с пучком укропа в руках, хитро улыбаясь. Она всё слышала. — Что, Матвей, пойдём грехи замаливать? — Иди давай, «умная», — беззлобно отозвался Матвей, открывая входную дверь. — Только ветровку накинь, на улице сквозит, а мне еще твой кашель всю ночь на полу слушать не хватало. Соня быстро сполоснула укроп под краном, стряхнула капли прямо на пол — за что тут же получила короткий нагоняй от матери — и выбежала в коридор, на ходу натягивая джинсовку. Матвей уже ждал её на крыльце, методично разминая пальцами новую сигарету. До монастыря было рукой подать — только спуститься к Тешевке, перейти мостик и подняться по склону. Задонск в этот час жил неспешно: редкие машины, лай собак и золотая листва, мягко ложащаяся на пыльный асфальт. В кафоликоне — огромном Соборе Владимирской иконы Божией Матери — царила торжественная прохлада. После рыночной суеты и кухонного чада здесь было непривычно тихо. Соня сразу отошла к лавке, склонившись над листками для записок, её губы беззвучно шевелились, когда она вписывала имена: «Валентины, Владимира, Софии…» и, помедлив, с нажимом вывела «Матфея». Матвей же не пошёл к иконам сразу. Он задрал голову, разглядывая внутреннее убранство. Высоченные своды, уходящие куда-то в небо, византийская роспись, тяжелое паникадило и гулкое эхо от каждого шага. Его всегда впечатляла архитектура — здесь чувствовалась мощь закона, пусть и божественного. Он бродил по храму, засунув руки в карманы ветровки, и в этом его движении была не дерзость, а какая-то естественная, спокойная любознательность. Наконец, они встретились у подсвечника перед нужной иконой с провокационным названием «Прибавление ума». Лик был строгим: Богородица в необычном одеянии, похожем на колокол. Соня протянула брату тонкую свечу. Матвей, стараясь действовать аккуратно, поднёс фитиль к огню и уже собирался воткнуть свечку в свободную латунную ячейку, как вдруг откуда-то сбоку вынырнула сухопарая старушка-служительница в тёмном платке. — Молодой человек, вы не так ставите! — проскрипела она, решительно пресекая его движение. Матвей замер, не выпуская свечи. Его брови поползли вверх, а во взгляде появилось то самое хамоватое недоумение. — В смысле? — буркнул он, глядя на женщину сверху вниз. — Огонь сверху, фитиль горит. В чём дефект конструкции? — Поклониться надо сначала, перекреститься с благоговением, — запричитала женщина, бесцеремонно поправляя его руку. — А вы как в магазине — ткнули и пошли. Иконе «Прибавление ума» молитесь, а сами порядка не знаете! Ишь, какой, а смирения — ни на грош. Сначала огоньку поклонись, попроси кротко… Матвей шумно выдохнул, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — Слышьте, — начал он — ум — он или есть, или его нет, от наклона свечки извилины в голове не выстроятся. Соня, стоявшая рядом, быстро положила руку брату на локоть, чувствуя, что он сейчас сорвётся на грубость в самом неподходящем месте. — Извините, он просто первый раз сегодня, — быстро сказала она служительнице, а затем повернулась к Матвею и прошептала: — Матвей, тормози. Не позорься. Матвей раздражённо повёл плечом, но свечку всё-таки поправил, как указала бабка, и формально кивнул головой. — Довольны? — бросил он через плечо, не дожидаясь ответа. Служительница что-то неодобрительно прошамкала про «молодёжь непутёвую» и отошла. Матвей повернулся к Соне. — Видала? Даже здесь у них свои «ГОСТы». Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге он всё же оглянулся на икону. В мерцании свечей лик Богородицы казался спокойным и понимающим — куда более понимающим, чем все бабки и учителя Задонска вместе взятые. *** Вечер в доме Соболевых наступил вместе с шумом подъезжающей машины и громкими голосами, которые мгновенно заполнили тихий дворик. Тётя Света, женщина громогласная и необъятная в своем пуховике, и дядя Гена, плотный, краснолицый мужчина с цепким взглядом, ворвались в дом, принося с собой запах тамбовских яблок и дорожной пыли. Через час стол уже был накрыт в той самой проходной комнате. Арбуз был съеден, его место заняли тарелки с горой краковской колбасы, домашние соленья, оливье, которое Матвей так старательно «укомплектовывал» яйцами, и запотевшая бутылка водки, вставшая в центре как главный арбитр вечера. Матвей сидел на краю дивана, чувствуя себя лишним на этом празднике жизни. Соня устроилась рядом, подперев щеку рукой. Оба они демонстративно игнорировали выставленные рюмки, предпочитая запивать тяжелую домашнюю еду обычным компотом. Дядя Гена, уже успевший «опрокинуть» три стопки за приезд и за гостеприимство, шумно выдохнул, закусил огурцом и повернулся к отцу Матвея. — Володь, ты прикинь, какая сейчас молодёжь пошла! — дядя Гена хлопнул ладонью по столу, отчего вилки жалобно звякнули. — У нас в Тамбове на заводе пацаны приходят — гайку от болта не отличат! Всё в телефонах своих тыкают, мемы у них какие-то... Работать никто не хочет. Хотят всё и сразу, а дисциплины — ноль. Одни лодыри да юристы дутые! Володя, отец Матвея, человек немногословный и основательный, медленно обвел взглядом комнату. Его взгляд остановился на сыне, который в этот момент как раз отправлял в рот кусок колбасы. В глазах отца читалась смесь привычного скепсиса и какой-то странной, невысказанной горечи. — У нас вон своя молодёжь, — кивнул Володя на Матвея, и в голосе его прозвучала ироничная, колючая нотка. — Тоже из этих... из «интеллектуальных». Юристом решил стать. Тётя Света всплеснула руками, чуть не задев рукавом вазу с салатом. — Ой, юрист! Матюша, а правда, — она прищурилась, глядя на племянника, — ты вот скажи нам, как человек учёный: когда ж порядок-то в стране будет? А то воруют все, а вы их там в своём Ельце защищать учитесь? Матвей почувствовал, как Соня под столом слегка сжала его колено — знак «молчи, не заводись». Он медленно прожевал, откинулся на спинку дивана и посмотрел на дядю Гену тем самым взглядом, которым сегодня утром мерил арбузы. — Порядок, теть Свет, начинается тогда, когда каждый на своем месте делом занимается, а не в чужие тарелки заглядывает, — пробасил он, и его голос, низкий и спокойный, на мгновение перекрыл шум застолья. — А насчет дисциплины... Я сегодня пять километров с клетчатыми сумками по Задонску отпахал. Так что с физподготовкой у юристов всё в норме. — Ишь, какой дерзкий! — захохотал дядя Гена, снова потянувшись к бутылке. — Слышь, Володь, зубастый растёт. Ну, дай Бог, чтоб не отчислили через полгода, а то такие «зубастые» потом у нас на стройках подсобниками самые говорливые. Матвей сжал челюсти, глядя, как отец молча наливает Гене очередную порцию. В этот момент он остро почувствовал то, о чем говорила Соня: он был для них не живым человеком с планами и мечтами, а просто удобной темой для разговора под закуску. Ошибкой молодости, которая неожиданно для всех научилась говорить. — Вот Сонечка — это да, — тётя Света умилённо сложила руки на груди, глядя на племянницу. — И в школе медалистка, и в институте на хорошем счету. Настоящий учитель будет, интеллигентный человек. Мать с отцом хоть на старости лет отдохнут, гордиться будут. — Это точно, — вздохнула Валентина, подкладывая Соне лучший кусочек мяса. — Соня у нас опора. Не то что некоторые... Другой-то вон, поступить-то поступил, а толку? Только и слышно: «я сам», «я знаю», а на деле — одни огрызания. Характер тяжёлый, весь в деда покойного, Царствие Небесное. Того тоже занесло на повороте, всю жизнь непризнанным гением прожил. Матвей чувствовал, как за столом становится физически тесно. Стены родного дома будто сдвигались, сдавливая грудную клетку. Соня бросила на него быстрый, виноватый взгляд, но он уже отодвинул тарелку. — Так, пойду покурю, — бросил он, поднимаясь во весь свой немалый рост. — А то... душно. Он вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь. Осенний вечер в Задонске был тёмным и тихим, лишь издалека доносился лай собак. Матвей чиркнул зажигалкой, и огонёк на мгновение осветил его скулы, застывшие в упрямой гримасе. Через пару минут дверь скрипнула, и на крыльцо вышел отец. Владимир был уже заметно захмелевшим — движения стали тяжелее, взгляд — туманнее, но в этой хмельной расслабленности проступила та прямота, которую он обычно прятал за молчанием. Он встал рядом с сыном, тяжело оперевшись на перила. — Куришь всё? — глухо спросил отец. — Смотри, лёгкие не казённые. Хотя что тебе говорить... Ты ж у нас сам себе голова. Матвей промолчал, выпуская дым в сторону сада. — Слушай, Матвей, — Владимир повернулся к нему, и от него пахнуло водкой и солёным огурцом. — Мы со Светой и Геной говорили... Ты пойми, мы ж не со зла. Просто жизнь — она штука жёсткая, она таких, как ты, быстро обламывает. Сейчас этих юристов как собак нерезаных. В каждом подвале по юридическому факультету. Кому ты там нужен будешь со своим дипломом из Ельца? Пошёл бы в училище, на механика или на сварщика — сейчас бы уже работал, копейку в дом нёс. Руки-то у тебя правильные, в меня пошли. А ты в бумаги полез. Матвей медленно повернул голову. В темноте его глаза казались двумя угольками. — Вот интересно вы, родители, устроены, — горько усмехнулся он. — То вы хором поёте, что у меня мозгов нет, чтобы в институте учиться, что я олух. То теперь говорите, что надо было в училище идти, чтобы я просто работал. Вы уж определитесь — я тупой или да? — Я тебе про жизнь толкую! — голос отца окреп. — Ошибка это всё, Матвей. Твой путь — он наперекосяк пошёл ещё в девятом классе. Ты просто время тянешь, за парту прячешься от взрослой жизни. Матвей сбросил пепел и сделал шаг к отцу, становясь вровень. — Пап, я свою жизнь хочу. Слышишь? Свою. Нормальную, с образованием. Чтобы не в гараже за копейки карданы перебирать, а чтобы жить, как я хочу. Чтобы мне не за сумки спасибо говорили, а за то, что я как человек состоялся. Ты хоть раз можешь просто поверить, что я не «ошибка»? Владимир посмотрел на него долго, хмуро. В этом взгляде была любовь — неуклюжая, заросшая обидами и страхами, но была. Однако признать правоту сына означало признать, что он сам всю жизнь прожил как-то не так. — Выбраться он хочет... — отец махнул рукой и отвернулся. — Ладно, юрист. Смотри только, чтоб когда жизнь прижмёт, не пришлось этот диплом на растопку пускать. Мать расстроится. Он развернулся и, пошатываясь, ушёл обратно в дом, где всё ещё гремел смех тёти Светы. Матвей остался один. Он затянулся в последний раз, чувствуя на губах горький вкус табака и задонской осени. Где-то там, за монастырём, была другая жизнь, и он твёрдо решил, что дойдёт до неё, даже если придётся спать на полу в комнате сестры до самого выпуска. Матвей вошел в дом, и волна душного, пропитанного парами алкоголя и жареного мяса воздуха сразу ударила в лицо. За столом уже достигли той стадии «душевности», когда голоса становятся громче, а границы — прозрачнее. Дядя Гена сидел, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, а тётя Света, раскрасневшаяся и блестящая от жирной еды, оживленно жестикулировала вилкой. Матвей молча сел на свое место, надеясь слиться с обоями, но его появление не осталось незамеченным. — А ты девочку-то нашёл себе, студент? — тётя Света прищурилась, глядя на него поверх рюмки. — В Ельце-то небось невест пруд пруди, а ты всё один по Задонску арбузы таскаешь. Или боятся тебя, такого хмурого? — Нет ещё, — коротко отрезал Матвей, уставившись в пустую тарелку. — Эх, а вот я в твоё время с девками-то... — дядя Гена натужно кашлянул, словно зацензурив жирное словцо, и подмигнул отцу. — Мы не сидели, в потолок не плевали. Жизнь кипела! А сейчас что? Мужского стержня нет, инициативы. — Да какой там стержень, Гена, — отмахнулась Валентина, подливая гостям компота. — У него в голове ветер гуляет. Учитель его школьный сегодня так и сказал: «Интеллекта нет, правосудие с ним ласты склеит». Олух он и есть олух, хоть ты его в мантию одень, хоть в скафандр. — Это точно, — подхватила Света, уже обращаясь к Соне. — Сонечка, ты хоть присмотри за ним, а то свяжется с какой-нибудь... под стать себе. Будут два сапога пара — ни ума, ни фантазии. Нас-то, стариков, не слушает, всё «сам да сам», а на деле — ошибка на ошибке. Оплошность ты наша, Матвейка. Матвей слушал, как они методично, с чавканьем и смешками, препарируют его жизнь. Гнев поднимался в нем густой, тяжелой волной, отдаваясь пульсацией в висках. Он видел, как Соня сжала край скатерти, как отец отвел взгляд, не сказав ни слова в защиту. В этот момент «непутёвый второгодник» внутри него окончательно уступил место взрослому мужчине, которому до смерти надоело быть мишенью для пьяного остроумия. Матвей резко отодвинул табурет. Скрип ножек по линолеуму прозвучал как выстрел. Он встал во весь рост, нависая над столом, и тень от его массивной фигуры перекрыла и тётю Свету, и дядю Гену. В комнате внезапно стало очень тихо. — Значит, интеллекта нет? — голос Матвея вибрировал от сдерживаемой ярости, став ещё ниже и жестче. — Ошибка, говорите? Оплошность? Он обвел взглядом присутствующих — от захмелевшего дяди Гены до матери. — Пока вы тут кости мне перемываете, этот «олух» сам свою жизнь строит. А вам проще человека дерьмом облить под водку, чем поверить, что он может быть лучше, чем вы о нём думаете. Он с силой грохнул кулаком по столу — не так, чтобы перевернуть посуду, но так, чтобы дрогнули рюмки. — Хватит. Судилище окончено. Спите сегодня в моей комнате, на моей кровати, раз я такой непутёвый, что даже места в собственном доме не заслужил. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к двери, чеканя каждый шаг. Ему было плевать, что мать сейчас начнет причитать. В эту субботу в Задонске «оплошность молодости» впервые объявила о своем праве на голос. Дверь за спиной хлопнула с такой силой, что, казалось, во всём доме дрогнули стёкла. Матвей не слышал, что летело ему вслед. Он рывком натянул ветровку, едва не выдрав рукав, и выскочил на крыльцо. Ночной осенний Задонск встретил его ледяным спокойствием. Воздух стал ещё прозрачнее, пропитавшись запахом сырой земли и дыма из печных труб. Матвей шёл быстро, размашисто, стараясь сжечь в движении тот ядовитый гнев, что клокотал в груди. Он не выбирал дорогу, ноги сами вынесли его к небольшому скверу неподалёку от монастыря. Он опустился на деревянную лавку, которая была влажной от осевшего тумана. Дерево отозвалось коротким скрипом. Матвей откинулся на спинку, закинул голову и глубоко вдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Над городом стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь далёким рокотом грузовика на трассе «Дон». Золотые купола собора в лунном свете казались нереальными, вырезанными из фольги. Там, в доме, сейчас продолжали пить и обсуждать его «непутёвость», а здесь — здесь было пространство, в котором он не был ни олухом, ни ошибкой. Он был просто человеком под огромным чёрным небом. Он снова достал сигарету. Огонёк зажигалки на мгновение выхватил из темноты его руки — крупные, сбитые, в ссадинах от какой-то хозяйственной работы. «Оплошность... — эхом пронеслось в голове. — Значит, когда я им огород копаю или сумки пру — я молодец. А как заикнулся про учёбу — так сразу интеллекта нет». Он вспомнил лицо Сони. Ему стало немного стыдно, что он бросил её там одну отдуваться за двоих перед захмелевшей роднёй. Но возвращаться сейчас значило признать поражение, сдаться под натиском их «удобной» правды. Матвей выпустил струю дыма. В голове почему-то снова всплыли слова Лизы: «Ты не такой простой». — Не такой простой, — вслух повторил он, и его голос в пустом сквере прозвучал на удивление твёрдо. Он решил, что просидит здесь долго. Пусть думают, что хотят. Пусть стелют тёте Свете на его подушке. Сегодня он лучше промёрзнет до костей на этой лавке, чем вернётся в комнату, где его будущее измеряют ценой краковской колбасы. Он смотрел на звёзды над Задонском и впервые по-настоящему остро ощутил: Елец и институт — это не просто побег. Это его единственный шанс не превратиться в тень отца, допивающую водку под рассказы о «поганой молодёжи». Матвей затянулся в последний раз, так что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым, осветив его суровое, упрямое лицо. Он смотрел на темные силуэты деревьев, и в голове его, вопреки пьяному гулу из дома, воцарилась холодная, расчетливая ясность. «Я выучусь, — подумал он, и эта мысль вошла в сознание как юридический факт, не подлежащий обжалованию. — Во что бы то ни стало. Просто чтобы однажды сесть вот так же за стол, положить перед ними этот диплом и посмотреть, как они будут искать слова». Он прекрасно понимал свои возможности. Он не был отличником, как Соня, и не собирался им становиться. Ему не нужны были похвальные грамоты и красные корочки, которые так грели душу матери. «Пусть на трояки, — Матвей криво усмехнулся, выпуская дым. — Кому они нужны, эти оценки? Кто их вообще когда-нибудь откроет после выпуска? Работодателю нужен диплом и то, что у тебя в башке осталось, а не цвет аттестата». Он представил себе эти три года в Ельце: скучные лекции по теории государства и права, бесконечные кодексы, зачеты у профессоров, которые будут смотреть на него так же, как Олегович. Но теперь это не пугало его. Это было ценой. Ценой того, чтобы навсегда стряхнуть с себя это клеймо «непутёвого». «Главное — корочка в кармане и статус «высшее образование», — продолжал он размышлять, чувствуя, как внутри крепнет каменная стена. — Чтобы когда в следующий раз какой-нибудь дядя Гена или старый хрыч-химик захочет открыть рот про мой интеллект, у меня был аргумент посильнее, чем кулак по столу. Я буду умным по документам, а что там внутри — это уже моё дело». Матвей поднялся с лавки. Холод пробрался под ветровку, но он его почти не чувствовал. Впервые за долгое время он ощущал не обиду, а азарт. Злой, тягучий азарт человека, которого списали со счетов, а он решил вернуться и забрать банк. Он медленно побрёл обратно к дому. Ему ещё предстояло найти место на полу в комнате Сони, вытерпеть завтрашнее утро и косые взгляды матери, но это уже не имело значения. План был принят, и менять его Матвей Соболев не собирался. Выучится. Просто назло всем им.