Пасха

Задонск встретил их оглушительным безмолвием. После гулкого Ельца и басовитых колонок «десятки» родной город казался вымершим, погружённым в густой кисель ночного тумана. Фары выхватили знакомые трещины на асфальте и сонные кроны осенних деревьев. Машина затормозила у дома Стаса. Тот заглушил мотор, и на парней навалилась тишина, прерываемая лишь щелчками остывающего металла. — Ну чё, бродяги, приплыли, — Стас зевнул, потягиваясь до хруста в суставах. — Завтра в обед созвон, может, куда скатаем, если погода не подкачает. — Давай, машинист, — Матвей хлопнул друга по плечу и вышел из машины. Стас махнул рукой и скрылся в подъезде. Матвей и Макс остались вдвоём на пустой улице. Им обоим было по пути — их частные дома стояли недалеко друг от друга. Они пошли не спеша, подошвы кроссовок глухо шуршали по гравию. — Хорошо посидели, — подал голос Макс, засовывая руки в карманы куртки. — Только Елец этот... суетной какой-то. Матвей промолчал, закуривая последнюю на сегодня сигарету. Он искоса поглядывал на друга. Макс весь вечер в баре хорохорился, но сейчас, в родных декорациях, его плечи как-то по-особенному поникли. — Слышь, Макс, — Матвей выпустил дым в холодный воздух. — Я вот всё спросить хотел. Ты же в школе по черчению шарил, да и руками мастерил нормально. Чё ты реально в это ПТУ подался? Мог же на вышку попробовать, в тот же Воронеж на инженерный. Макс остановился, пнул какой-то камень и проследил, как тот улетает в кювет. — Да чё там пробовать, Матвей... — он горько усмехнулся. — Мать одна нас с сестрой тянет. Какая там вышка в Воронеже? Там общага, жратва, проезд... А тут — под боком. И специальность верная. Трактор — он и в Африке трактор, всегда на кусок хлеба заработаю. Он замолчал, глядя на тусклый фонарь в конце улицы. — Я ж не ты, Матвей. Это у тебя батя подпирает, если что, да и голова по-другому варит. А я... я боюсь, понимаешь? Боюсь в большой город соваться, где ты никому не нужен. В ПТУ — там всё понятно. Пришёл, гайки покрутил, корочку получил. Никто от тебя ничего не требует. Матвей посмотрел на друга и внезапно почувствовал, как между ними пролегла невидимая трещина. Он — будущий юрист, рассуждающий о типах государств и провожающий блондинок в такси, и Макс — парень, который просто хочет «всегда заработать на хлеб» в своём маленьком мире. — Зря ты так, — негромко сказал Матвей. — Ты ж не глупее тех, кто в МГУ сидит. Просто... смелости тебе не хватает, что ли. — Может, и не хватает, — Макс снова зашагал вперёд. — Зато я сплю спокойно. Ладно, Соболь, не грузи. Пришёл я. Они остановились у калитки Макса. Тот пожал Матвею руку — рука была жёсткая, уже привыкшая к металлу. — Давай, юрист. Увидимся завтра. — Давай, — Матвей проводил его взглядом, пока не скрипнула дверь дома. Он пошёл дальше один. До дома оставалось всего ничего. Матвей неспешно закрыл калитку, и та отозвалась знакомым скрипом, который в ночной тишине Задонска прозвучал как выстрел. Он не крался и не таился — походка была такой же ровной и уверенной, как днём на парах. Перед тем как войти, он на секунду задержался у крыльца. Отсюда, через дорогу и неглубокий овраг, где едва слышно журчала Тешевка, открывался вид на Задонский монастырь. Золотые купола в ночи не сияли, но белые стены мягко подсвечивались фонарями, создавая ощущение, что за речкой застыл какой-то сказочный город. В кельях и на территории горел свет — там жизнь шла по своему, вековому графику. Матвей привычно толкнул входную дверь. В прихожей он сразу наткнулся на чужие женские ботинки — не материны, поизящнее. Из кухни доносился негромкий гул голосов и звяканье чайных ложек. Стоило ему скинуть ветровку, как в коридор вышла мать. Она вытирала руки полотенцем, и лицо её выражало ту самую смесь облегчения и праведного гнева, которую Матвей видел каждую пятницу. — Вот он, нарисовался — не сотрёшь! — всплеснула она руками, но голос приглушила, чтобы не пугать гостью. — Ты где шлялся? Время за двенадцать ночи уже, телефон вне зоны доступа был, я извелась вся. Матвей спокойно повесил куртку на крючок, даже не вздрогнув от её напора. Его лицо оставалось невозмутимым, а в движениях не было ни тени вины — он действительно считал, что всё в порядке. — Ма, ну чего ты начинаешь? — лениво отозвался он, проходя мимо неё к зеркалу, чтобы поправить волосы. — Мы со Стасом и Максимом погуляли. В Ельце задержались, потом сюда приехали. Взрослые люди, не в детском саду же. Мать только рукой махнула, но гнев в её глазах внезапно сменился хитрым блеском. Она отступила в сторону, пропуская его к дверному проёму кухни. — Взрослые они... Ты посмотри лучше, кто приехала, «взрослый»! Матвей с привычной вальяжностью шагнул на кухню, ожидая увидеть какую-нибудь соседку, но внезапно замер. Его лицо, обычно непроницаемое и дерзкое, мгновенно изменилось. Спокойствие сменилось искренним, почти детским ошеломлением. — Сонька! — выдохнул он. За столом, рядом с отцом, сидела его сестра. Матвей в два шага пересёк кухню, чуть не опрокинув табуретку, подхватил её и крепко прижал к себе. Соня, его «погодка», всегда была для него самым близким человеком. — Да, посмотри вот на сеструху-то, — подал голос отец, довольно прихлёбывая чай. — Не то что ты, партизан, всё по ночам где-то бродишь. — Матвей, как я рада тебя видеть! — Соня засмеялась, утыкаясь носом в плечо брата. От неё пахло дорогой и каким-то новым, «городским» парфюмом. — Соня, ты не представляешь, как я рад, — Матвей всё ещё не выпускал её из объятий, будто боялся, что она исчезнет. — А ты чего ни слова, ни полслова не сказала, что приедешь? Хоть бы маякнула, я бы встретил! — А у нас практика в этом семестре, — Соня наконец отстранилась, сияя глазами. — Решила сюрприз сделать. Буду у нас в Задонске её проходить, так что целый месяц я в твоём распоряжении. Матвей смотрел на неё и не мог поверить. Соня всегда была на шаг впереди. Хоть она и была младше, но из-за того, что Матвей в своё время остался на второй год дважды в девятом классе, школу они закончили одновременно. Только Соня с первого раза улетела в Тулу, поступив в педуниверситет на учителя истории и права, а Матвей вот только-только начал осваиваться в Ельце. — Вот посмотри на неё, — вставила мать, разливая чай по кружкам. — Человек делом занят, в Туле учится, будущий педагог. А ты у нас всё... Не учишься нифига, одни гулянки на уме. Непутёвый ты у меня, Матвей, хоть и юрист. Матвей только хмыкнул, усаживаясь рядом с сестрой. Укоры матери пролетали мимо ушей — сейчас это было неважно. — Ладно тебе, ма, — он потянулся к вазочке с печеньем. — Зато у Соньки теперь есть личный адвокат. Рассказывай, как там Тула? Пряники ещё не надоели? Он слушал её быстрый, восторженный голос и чувствовал, как дом наполняется настоящим теплом. За окном всё так же горели огни монастыря, Тешевка несла свои воды, а в этой маленькой кухне снова было всё правильно. Матвей вальяжно откинулся на спинку стула, вытянув свои ноги под столом так, что Соне пришлось их слегка подвинуть. В его спокойствии не было ни грамма позы — он действительно чувствовал себя здесь хозяином положения, несмотря на ворчание матери. — Нет, не надоело, — улыбнулась Соня, перехватывая у него вазочку с печеньем и ловко выуживая оттуда самое зажаристое. — Но дома всё равно лучше. В Туле суета, общежитие... А тут Тешевка под окном, тишина. — Соня, если б я знал, что ты приедешь, — Матвей снова приобнял её за плечи, чуть встряхнув, отчего её чай едва не выплеснулся, — то вообще б Стасу и Максу сказал: «Не, друзья, никакого пива, у меня сеструха домой приехала!» — А ты что, ещё и пиво пил? — отец, до этого мирно изучавший газету, поднял на него тяжёлый взгляд. Матвей даже глазом не моргнул. Его лицо осталось абсолютно безмятежным, голос — ровным и честным. — Нет, пап, ты чего. Мы только минералку, — он приподнял бутылку, которую притащил из коридора, как неопровержимое доказательство. Соня хитро прищурилась, глядя на брата. Она-то знала этот его «честный» взгляд лучше всех. — Конечно, минералку. А гренками чесночными от кого на всю кухню пахнет? От святого духа? — она легонько толкнула его локтем в бок. — Да ты посмотри на него! — снова завелась мать, ставя перед Матвеем тарелку с поздним полуночным ужином. — Два года в школе сидел лишних, еле-еле в этот Елец засунули, и тут с сентября начал. Ты опять начинаешь, да? Ну давай, делай всё, чтоб тебя к первой сессии отчислили! Будешь потом после армии в техникуме гайки крутить. Матвей лениво потянулся за вилкой, не обращая внимания на трагические прогнозы. — Ма, ты просто вообще ничего не понимаешь, — спокойно, даже с некоторой долей снисхождения бросил он. — В вузе совсем другая система. Там не за то, что ты «сидишь», оценки ставят, а за баллы. Я сегодня у тётки одной на семинаре так выступил, что она мне чуть ли не аплодировала. Про «синтезный путь» ей задвинул — она аж дар речи потеряла. Соня, которая уже успела глотнуть чая, поперхнулась от смеха. — «Синтезный путь»? Ты хоть сам-то понял, что сказал, или опять на ходу сочинял? — Главное не что сказать, Сонь, а как преподнести, — Матвей подмигнул ей, отправляя в рот кусок котлеты. — Юрист должен быть убедительным. Вот я был убедителен. А ты давай, рассказывай про свою практику. Тебя в какую школу запрягли? Не в нашу, часом? — В нашу, в нашу, — вздохнула мать, присаживаясь напротив Сони и ласково поправляя ей воротничок кофты. — Куда же ещё. Директор лично звонил, сказал, что такую ученицу, как Сонечка, они всегда ждут. Сонь, ты ешь, ешь. Я тебе и пирожков напеку, и варенье то открыла, которое ты любишь. Не то что у некоторых — в голове один ветер. Матвей продолжал жевать, глядя в тарелку. Он привык к этому фоновому шуму. В этой кухне Соня всегда была «золотым стандартом», мерилом успеха, по которому его, Матвея, неизменно признавали бракованным товаром. Родители смотрели на дочь с придыханием, как на инвестицию, которая точно окупится, а на него — как на затянувшуюся проблему, которую чудом удалось пристроить в институт. — Да уж, — подал голос отец. — Софья — это голова. Она и в школе всё сама, и в Туле на бюджете. А ты, Матвей… Тебя ж вытянули только потому, что мать пороги оббивала. Сонька вот выучится, человеком станет... Атмосфера за столом моментально стала тяжёлой. Это была та самая семейная классика: любовь к Соне выражалась через восхищение, а «любовь» к Матвею — через бесконечную череду попрёков и сравнений. Соня заметила, как у Матвея чуть сильнее сжались челюсти, хотя внешне он оставался всё таким же спокойным и непробиваемым. Она знала: Матвей может, когда хочет, он умный, но быстро устаёт и начинает лениться. — Мам, пап, ну хватит, — мягко, но твёрдо перебила Соня, отодвигая чашку. — Матвей тоже молодец. Вы бы знали, как на юрфаке сложно. У него там такая нагрузка, что я бы, может, и не выдержала. Он просто не хвалится. — Да ладно тебе, Сонь, защищать его, — отмахнулась мать. — Мы-то его знаем. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Матвей молча доел, встал и поставил тарелку в раковину. Он не огрызался — просто не видел смысла. Родительское разочарование было для него такой же привычной частью пейзажа, как монастырь за окном. — Ладно, педсовет, я спать, — бросил он, не оборачиваясь. Спустя десять минут, когда Матвей уже лежал в своей комнате, глядя в потолок, дверь тихо скрипнула. Вошла Соня. Она по-свойски уселась на край его кровати, поджав под себя ноги, как в детстве. — Сильно достали? — тихо спросила она, пихнув его пяткой в бок. — Да забей, — Матвей даже не повернул головы, но его голос стал теплее, исчезла та колючая «взрослая» интонация. — Я ж для них как тот старый холодильник в сарае: и выбросить жалко, и работает через раз. Привык уже. — Ты же знаешь, что это не так, — Соня наклонилась к нему. — Просто они за тебя боятся сильнее. Поэтому и ворчат. — Пускай боятся, — глухо отозвался он. — Я уже привык быть у них «двоечником». Главное, что ты вырвалась. Тула — это тебе не Задонск, там перспективы. А я... я как-нибудь этот Елец догрызу. Соня внимательно посмотрела на брата. — Ладно, «юридический» ты наш, — она легонько пихнула его кулаком в плечо. — Спи давай. А то завтра мать тебя ни свет ни заря поднимет небось что-нибудь помогать окучивать или ещё какую повинность придумает в честь субботы. — Только попробует, — беззлобно проворчал Матвей. — Я завтра до обеда в анабиозе. У меня законный выходной после тяжёлой учебной недели. — Ну-ну, удачи в переговорах с мамой, — Соня улыбнулась, встала с кровати и тихо пошла к двери. — Спокойной ночи, Матвей. — Спокойной, Сонь. Дверь закрылась, и Матвей остался в тишине. Он слышал, как на кухне затихли голоса родителей, как скрипнула половица в коридоре. Он повернулся на бок, глядя в окно. Там, за Тешевкой, в ночном небе стоял Задонский монастырь. В голове почему-то всплыл сегодняшний день: испуганные глаза Феди, ледяная кола на площади, запах елецкого табака и то, как Лиза смотрела на него у входа в бар. Она сказала, что он «не такой простой». Матвей тяжело вздохнул и сел на кровати. Пружины отозвались привычным скрипом. В комнате было прохладно, от окна тянуло свежестью ночной Тешевки. Он начал стягивать через голову футболку, потом избавился от джинсов, оставаясь в одних боксерах. Каждое движение было медленным, пропитанным той самой природной вальяжностью, которая не покидала его даже наедине с собой. Он сел на край постели, упершись локтями в колени и опустив голову. В полумраке его фигура казалась массивной, атлетичной, но сейчас в этой позе читалась скрытая усталость. «Вот так всегда, — горько усмехнулся он про себя. — Соня — умная, гордость семьи, надежда педагогики. А я — оплошность, ошибка молодости, вечный второгодник... Дважды второгодник, если считать тот досадный девятый класс». Он вспомнил лицо матери на кухне. Это выражение вечного ожидания подвоха. «Зачем Соня говорит, что они меня любят? Любили бы — не гнобили бы при каждом удобном случае. Любовь — это когда верят, а не когда ждут, что ты вот-вот споткнёшься». Матвей сжал кулаки. Обида, давняя, забивавшаяся терниями его характера, здесь, в темноте, начала зудеть. «Сам ЕГЭ сдал. Без репетиторов, без их подачек. Сам в институт поступил, на бюджет пролез в Елец. А меня всё равно записывают в отпетые, — он поднял взгляд на окно. — Другие в моём возрасте бухают по-чёрному, тачки бьют или плодятся в девятнадцать лет, как не в себя. А я всего лишь пива выпил с друзьями, которых сто лет не видел — и всё, главный разбойник Задонского района». Он вытянулся на кровати, чувствуя кожей прохладу простыни, и натянул одеяло до самого подбородка. В голове снова промелькнул образ Лизы у бара. Её голос, её ироничное «не такой простой». Почему-то чужой девушке из Ельца хватило одного вечера, чтобы разглядеть в нём что-то, чего родители не видели двадцать три года. «А я ведь просто хочу, — подумал он, закрывая глаза, — чтобы когда-нибудь мне сказали не "непутёвый", а просто... "молодец, Матвей. Мы в тебе не сомневались"». С этой мыслью он начал проваливаться в сон. Последним, что он услышал, был далёкий, едва различимый звон монастырского колокола, возвещающий о начале второго часа ночи. *** Утро в Задонске выдалось по-осеннему резким. Свет, пробивающийся сквозь занавески, был холодным и бледным, обнажая каждую пылинку в воздухе. Мать Матвея, Валентина Петровна — женщина сухая, энергичная, с вечно поджатыми губами и привычкой наводить порядок там, где его, по её мнению, не было уже вечность — ворвалась в комнату как шторм. На ней был всё тот же старый фартук поверх домашнего халата, а в руках — стопка чистого белья. — Опять шмотки свои понараскидал! — начала она свой привычный утренний бубнёж, едва переступив порог. — Вот кому мы хорошую одежду покупаем? Чтобы он бросал её, как попало? Джинсы на полу, футболка на стуле... Как в логове живёшь! Она подошла к кровати и бесцеремонно дернула край одеяла. — Вставай, двоечник! Хватит подушку давить. Матвей, чей сон был беспардонно прерван на самом интересном месте, только глубже зарылся в складки, пытаясь спасти остатки тепла. — Ма, ты чего будишь... — пробормотал он охрипшим со сна голосом. — Не видишь, я сплю... Суббота же. — Спит он! — Валентина упёрла руки в бока. — На базар сходить надо. Сумки тяжёлые, я сама не дотащу, а отец с утра уже в гараж ушёл, там у него дела какие-то важные. — С Соней сходи, — выдавил Матвей из-под одеяла. — Соня умная, не то что некоторые, — отрезала мать, и в её голосе прозвучала та самая привычная нотка благоговения перед дочерью. — Спит девочка, пусть отдыхает. А на тебе, воле, пахать можно. Вон какой лоб вымахал, а всё бы ему дрыхнуть до обеда. Матвей, понимая, что от похода на рынок не отделаться и мать не отступит, тяжело вздохнул. Против её логики «на ком пахать можно» аргументов не существовало. — Ещё пять минут... — сдался он. — Если через пять минут не встанешь, я приду и буду тебя поливать водой из чайника, — пригрозила она, уже выходя из комнаты. — Холодной! Дверь захлопнулась. Матвей с трудом оторвал голову от подушки и сел в кровати. Пружины жалобно звякнули. Он потёр заспанные глаза, чувствуя, как реальность неумолимо заменяет собой остатки снов. Он повернул голову к окну. За стеклом открывалась классическая картина задонского утра. Над Тешевкой стоял густой, почти молочный туман, из которого, словно призраки, проступали верхушки пожелтевших деревьев. Купола монастыря вдалеке были едва различимы, окутанные серой дымкой, а на траве во дворе блестела крупная, холодная роса. Воздух за окном казался таким прозрачным, что даже через закрытую раму Матвей, казалось, чувствовал этот бодрящий запах прелой листвы и близких холодов. Суббота в Задонске началась именно так, как он и ожидал: с обязательств, сравнений с сестрой и холодного осеннего солнца, которое обещало только одно — лёгкой жизни сегодня не будет. Матвей нехотя скинул одеяло и, не заботясь о приличиях, в одних боксерах вышел из комнаты. Проходной зал, который родителям служил и гостиной, и спальней, встретил его запахом несвежего воздуха и прибранным диваном — отец явно встал задолго до материнского «штурма». Матвей шёл поскрипывая половицами, почёсывая плечо и щурясь от резкого утреннего света, бившего в окна. Его ничуть не смущало, что он дефилирует по дому в таком виде. Это была его территория, его правила. В ванной он плеснул в лицо ледяной водой. Остатки сна ушли, сменившись привычной утренней раздражительностью. Вернувшись в зал, он выудил из стопки вчерашние джинсы, натянул их, застегнул ремень и накинул простую футболку. На кухне Валентина уже восседала за столом, обхватив ладонями горячую кружку. В воздухе стоял густой аромат крепко заваренного чая и домашнего уюта, который сейчас Матвея только злил. — Чая выпей на дорожку, — не оборачиваясь, бросила мать. — Вон, в чайнике ещё горячий. Матвей подошёл к плите, тяжело оперся ладонями о столешницу и посмотрел на мать сверху вниз. — Лучше б на дорожку поспать дали, — пробасил он, игнорируя чайник. — Ну ма, реально, на фига этот базар? Колени бить по грязи? Вон «Пятёрочка» в конце улицы, там всё есть. Идти пять минут, пакеты не рвутся. Мать поставила кружку на стол с характерным стуком и посмотрела на сына так, будто он предложил ей продать дом. — В «Пятёрочке»! — передразнила она. — В «Пятёрочке» твоей в колбасе химия одна, соя да туалетная бумага. А ты колбасу любишь, чтоб потолще да повкуснее, а на базар ходить за ней не любишь! Хочешь домашнее кушать — умей и сумки таскать. Вот всё на мать повесьте, а я потом спину разогнуть не могу. Матвей закатил глаза, но спорить не стал — бесполезно. Он знал, что сейчас начнётся история про «натуральное хозяйство» и «неблагодарных детей». Соболев нехотя взял кружку и плеснул в неё заварки, даже не разбавляя кипятком. Чай был горьким, как и всё это утро. Он сел напротив матери, демонстративно медленно отпивая обжигающую жидкость. — На базар так на базар, — пробурчал он. — Только не пойму, мы на полгода вперёд опять закупаемся, когда отец вычитал, что цены на гречку из-за неурожая вырастут, или просто решили все выходные в очередях провести? Мать прищурилась, отставляя свою кружку. — Не язви. Вечером тётя Света из Тамбова приедет. С дядей Геной. Надо, чтоб стол ломился, они люди почётные, не то что ты — перекати-поле. Света всегда спрашивает: «Ну как там твой юрист, не отчислили ещё?» А мне и ответить нечего. Матвей едва не поперхнулся чаем. Новость о десанте из Тамбова была похлеще похода за колбасой. — Тётя Света? — он поставил кружку на стол. — А куда класть-то их? У нас дом не резиновый, ма. — Не развалишься, — отрезала Валентина, внимательно разглядывая сына. Она поправила ему воротник футболки — жест был почти нежным, но голос остался суровым. — Они с дядей Геной у тебя в комнате лягут, там кровать пошире. А ты — у Сони. Матвей замер с куском хлеба в руке. Его спокойствие на секунду дало трещину. — В смысле — у Сони? Ма, ты её комнату видела? Там её стол, кровать и проход в два шага. У нас тут не апартаменты элитные в Москве, я там где помещусь? Между шкафом и дверью? — На полу поспишь, — спокойно припечатала мать, поднимаясь из-за стола. — Молодой ещё, кости крепкие, ничего с тебя не убудет. Сонечка подвинется, она у нас не капризная, в отличие от некоторых. Ради родни можно и потесниться, раз уж в учёбе матери радости не приносишь, так хоть в быту полезным будь. Матвей закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел собственный затылок. В семейной иерархии он находился где-то между диванной подушкой и ковриком у двери, особенно когда дело касалось «почётных гостей». — Ладно, — отрезал он, выпрямляясь и грохая пустой кружкой по столешнице. — Колбасный эксперт... Пошли уже, пока там всю твою натуральную сою не разобрали. Где сумки? Он подхватил из угла две огромные клетчатые «хозяйки», которые сами по себе весили прилично, и, не дожидаясь матери, вышел в коридор. Его широкая коренастая спина так и транслировала всему миру: «Смотрите, я делаю величайшее одолжение человечеству, хотя спать мне сегодня на линолеуме». *** Они вышли на крыльцо, и осенний воздух Задонска, резкий и свежий, мгновенно ударил в лицо, выветривая остатки кухонного тепла. Туман над Тешевкой уже рассеялся, уступив место бледному, но настойчивому солнцу, которое заставляло росу на траве гореть тысячами маленьких огоньков. Матвей, натянувший поверх футболки старую, видавшую виды тёмно-синюю ветровку, выглядел внушительно. Две огромные клетчатые сумки-«хозяйки» — красная и синяя, истёртые на углах и помнящие ещё, кажется, закупки к его первому выпускному — оттягивали его широкие плечи вниз. Он шёл своей обычной вальяжной походкой, не торопясь, словно делал одолжение асфальту под ногами. Валентина , застёгивая на ходу пуговицы строгого демисезонного плаща мышиного цвета, семенила рядом. Она то и дело поправляла платок на голове и оглядывала сына с привычным выражением лёгкого недовольства, смешанного с затаённой заботой. Едва они миновали калитку и вышли на тротуар, Матвей привычным жестом сунул руку в карман ветровки. Щёлкнула зажигалка, и над его головой поплыл сизый дымок. Мать даже не повернула головы. Она лишь едва заметно поморщилась, когда ветер донёс до неё запах дешёвого табака. Времена войн за его лёгкие остались в далёком прошлом. В детстве она и по рукам его била, застукав за гаражами, и сигареты отбирала, устраивая показательные казни пачек над унитазом. Но где-то в середине его бесконечного «второго девятого» класса Валентина поняла, что это абсолютно бессмысленно. Если парень дымит с пятнадцати лет, то вряд ли бросит из-за её криков. Лучше пусть делает это открыто, чем прячется, как воришка. Это было молчаливое перемирие, одна из немногих уступок, которые она сделала своему непутёвому сыну. Они шли по Задонску, который в это субботнее утро был по-особенному красив. Старинные купеческие домики с резными наличниками соседствовали с более современными постройками, а над всем этим великолепием царила громада монастыря, чьи купола теперь сияли в полную силу. Улицы были чистыми, усыпанными первой опавшей листвой, и дышалось здесь легко, если, конечно, не идти рядом с курящим Матвеем. — Быстрее топай, — буркнула мать, когда они свернули на Советскую. — Там у тёти Вали колбасу краковскую разбирают, не достанется — будешь дядь Гене свою «минералку» на закуску предлагать. Матвей только затянулся поглубже и выпустил струю дыма через нос, не прибавляя шагу. Центральный рынок Задонска встретил их какофонией звуков и запахов. Это было сердце города, бившееся в такт субботней торговле. Рынок располагался на большой площади, обнесённой невысоким забором, и представлял собой хаотичное нагромождение крытых павильонов, открытых прилавков и просто брезентовых палаток. Здесь пахло всем сразу: солёными огурцами из огромных кадушек, свежим мясом, дешёвым парфюмом, прелой зеленью, жареными пирожками и какими-то специями. Гул стоял невообразимый. Продавщицы с пышными начёсами и в синих фартуках перекрикивались через ряды, зазывая покупателей. — Клубничка, малина, последние, сладкие, как мёд! — кричала одна. — Молочко утреннее лебедянское, творожок свежий, пробуйте, хозяйки! — вторила ей другая. Матвей, возвышаясь над толпой, шёл следом за матерью, которая ловко лавировала между людьми. Сумки в его руках то и дело задевали прохожих, но он даже не оборачивался, сохраняя на лице выражение полной отрешённости от происходящего. Для него этот рынок был очередным кругом ада, который нужно было пройти ради спокойствия в доме. Они углубились в мясные ряды, где под навесами на крюках висели туши, а на прилавках громоздились горы колбасы, сала и копчёностей. Здесь царил особый, густой и сытный запах, от которого у Матвея, несмотря на выпитый чай, предательски заурчало в животе. Валентина решительно направилась к прилавку, над которым вывеска гласила: «Колбасы от Вали». Закупившись от души в мясном отделе, где Валентина придирчиво ощупала каждый батон краковской и выторговала у знакомой продавщицы лучший кусок грудинки, они направились на другую сторону рынка. Теперь путь лежал через ряды, пахнущие землёй, укропом и спелыми яблоками. Клетчатые «хозяйки» в руках Матвея заметно потяжелели, лямки впивались в ладони, но он даже не морщился. Они проходили мимо развалов с бахчевыми — горы полосатых арбузов и жёлтых пахучих дынь громоздились прямо на деревянных поддонах. — Ма, давай арбуз купим, — бросил Матвей, кивнув подбородком на палатку. — Хочется чего-нибудь такого... летнего. Валентина остановилась, с сомнением оглядывая гору полосатых плодов. Она прищурилась, словно пыталась насквозь просветить толстую корку рентгеном. — А вдруг они зелёные? — с недоверием спросила она. Матвей усмехнулся. — Конечно зелёные, ма. Снаружи. И полосатые, всё как положено. Валентина вздохнула, поправляя плащ. Арбуза ей и самой хотелось, но статус «экономной хозяйки» не позволял согласиться слишком быстро. — Ну иди выбирай, эксперт, — сдалась она. — Только смотри: если принесёшь кормовой, сам его весь и съешь. Матвей поставил сумки у её ног и вальяжно подошёл к развалу. Он не стал стучать по ним или крутить хвостики, как делали другие. Он просто прищурился, выцепил взглядом один — не самый большой, но ладный, с чёткими тёмными полосами и приметным жёлтым пятном на боку — и уверенно взял его под мышку. Вернувшись к матери, он с глухим стуком опустил арбуз на утоптанный асфальт рынка. — Соболев! Кого я вижу! — раздался вдруг бодрый, чуть скрипучий голос прямо за спиной. Матвей и Валентина синхронно обернулись. Перед ними, сияя начищенными туфлями на фоне рыночной грязи, стоял Герман Олегович. Его знаменитые густые усы, когда-то наводившие ужас на курильщиков в школьном туалете, задорно топорщились. В руках бывший учитель химии держал скромный фасовочный пакетик с пучком петрушки. Матвей непроизвольно выпрямился, а в его взгляде на долю секунды промелькнуло то самое выражение «второгодника», который ждёт, что сейчас его заставят объяснять валентность марганца прямо здесь, между арбузами и картошкой. — Матвей, а я и не думал тебя встретить! — Герман Олегович сделал шаг вперёд, картинно поправляя очки. Усы его при этом шевельнулись так, будто зажили собственной жизнью. — Здравствуйте, — добавил он, вежливо кивнув Валентине. — Здрасьте, Герман Олегович, — буркнул Матвей. Его вальяжность никуда не делась, но плечи инстинктивно напряглись. Встреча с химиком всегда сулила либо лекцию о вреде никотина, либо порцию яда, завернутую в интеллигентную обёртку. — Здравствуйте, — отозвалась Валентина, чуть выпрямляясь под оценивающим взглядом педагога. Учитель снова перевёл взгляд на Матвея, окинув его фигуру и огромные клетчатые сумки почти сочувственным взором. — А я был уверен, что ты в армии, Матвей. Что, неужели не забрали ещё? С твоими-то успехами в науках я думал, ты уже где-нибудь плац сапогами полируешь. — Нет, Герман Олегович, — вставила Валентина с горькой усмешкой. — Наш олух Царя Небесного в институте учится. Сами удивляемся. Герман Олегович приподнял бровь, и на его лице отразилось такое искреннее недоумение, будто ему сообщили о высадке инопланетян в центре Задонска. — Вот как? И в каком же, позвольте полюбопытствовать? — В Ельце, в ЕГУ. На юриспруденцию поступил, — Матвей произнёс это максимально сухо, глядя учителю прямо в глаза. Химик вдруг резко замер и театрально прижал руку к сердцу, словно его внезапно пронзила острая боль. Пакет с петрушкой в его руке мелко задрожал. — Платно? — выдохнул он, едва шевеля губами. — Нет, на бюджете, — Матвей даже позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. Герман Олегович на секунду лишился дара речи. Он медленно опустил руку, и его лицо приобрело то самое выражение пассивной агрессии, которое так хорошо помнили все ученики, не знавшие формулу этилового спирта. — На бюджете... — повторил он, и в его голосе зазвучал металл. — Поразительно. Просто поразительно, Матвей. Видимо, критерии отбора в нашей высшей школе упали ниже всякого предела, раз там находится место для людей, которые два года не могли усвоить основы органической химии. Ты хоть понимаешь, что занимаешь чьё-то место? Место какого-нибудь способного мальчика или девочки, которые ночами не спали, зубрили, готовились... А ты просто «проскочил». Он повернулся к Валентине, натянуто улыбаясь. — Вы его, конечно, поздравьте, но боюсь, что Фемида в нашей стране в большой опасности, раз такие «специалисты» готовятся его вершить. Юриспруденция требует логики, дисциплины и, прежде всего, интеллекта. А не умения красиво стоять с арбузом на базаре. Матвей почувствовал, как внутри закипает та самая тёмная, густая злость, но он лишь засунул руки в карманы. Его лицо осталось спокойным, почти каменным. — Логика у меня в порядке, Герман Олегович, — негромко, но твёрдо ответил он. — Как и память. Я вот до сих пор помню, как вы говорили, что я из ПТУ не вылезу. Как видите — синтезный путь развития событий. Бывает и такое. — Так, ну ладно, очень интересно было пообщаться, — Герман Олегович приподнял подбородок, поправил свои безупречные усы и, кивнув Валентине на прощание, зашагал прочь, лавируя между палатками с достоинством английского лорда, застрявшего в задонских декорациях. Матвей проводил его взглядом, дождался, пока пакет с петрушкой скроется за рядами с картошкой, и с силой вынул из кармана пачку сигарет. Тут же щелкнула зажигалка, и он жадно затянулся новой сигаретой. — Старый хрыч, — прохрипел он, выпуская густое облако дыма прямо в осеннее небо. — Опять пургу свою несет. Всё никак не успокоится, что я ему кабинет не взорвал на прощание. — Не старый хрыч, а учитель, — механически поправила Валентина, хотя в глазах её всё ещё читалась неловкость после слов Германа. — И правда ведь, Матвей... Раз тебя, дурака кусок, взяли, вдруг там какой-то умный человек не поступил? Который реально хотел, старался. А ты... Она вздохнула, глядя на огромные клетчатые сумки, и это сравнение с «умным человеком» явно не давало ей покоя. — Ма, ну ты опять начинаешь? — Матвей посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде на секунду проскользнуло что-то горькое, что он тут же спрятал за привычной ленцой. — Вечер обещал быть томным, утро — продуктивным, а ты всё туда же. — Я заканчиваю! — отрезала Валентина, поправляя плащ. — Хватит языком чесать. Сумки бери, арбуз свой полосатый хватай и пошли. Дома дел невпроворот, тётя Света не к пустому столу едет. Матвей наклонился, подхватил тяжеленные «хозяйки», а локтем прижал арбуз к боку. Его мышцы напряглись под ветровкой, но он даже не кряхтя выпрямился. — А знаешь, ма, — бросил он, уже шагая к выходу с рынка своей размеренной походкой, — значит, этот человек не такой уж и умный был. Раз, как ты говоришь, олух Царя Небесного его обошёл. В юриспруденции, как и в жизни — побеждает тот, кто в ворота заходит, а не тот, кто у забора плачет о несправедливости. Он затянулся в последний раз и выкинул окурок в урну у ворот. Валентина ничего не ответила, только посильнее сжала ручку своей дамской сумки, стараясь не отставать от его широкого шага. За спиной шумел рынок, впереди ждала готовка и тамбовская родня, а над Задонском всё так же невозмутимо сияли купола, которым не было дела до химии, синтезных путей и того, кто заслуженно занимает своё место под солнцем.