Пасха

В тот же день после четвёртой пары в гардеробе старого корпуса ЕГУ было не продохнуть. Студенты толкались, пахло сыростью и дешёвым парфюмом. Матвей и Федя, прижавшись к холодной каменной стене, ждали Кристину и Кирилла, которые безнадёжно застряли в самой гуще очереди. Федя, по обыкновению, старался казаться меньше, чем он есть, изучая носки своих ботинок. Матвей же стоял, расправив плечи, и лениво обводил взглядом толпу, пока его взгляд не наткнулся на Лизу. Она шла к выходу, но, заметив их, на секунду замедлилась, а затем решительно направилась прямо к ним. — Матвей, — Лиза остановилась напротив, теребя ремешок сумки. Она выглядела непривычно смущённой. — Ты извини меня за то, что в коридоре было. Я… ну, не подумала. Погорячилась. Матвей посмотрел на неё сверху вниз, не меняя выражения лица. Внутри кольнуло, но он лишь крепче сжал челюсти. — Ты говоришь, — хмуро буркнул он. — Сначала говоришь, потом думаешь. Лиза закусила губу, явно собираясь что-то добавить, но тут же бросила взгляд на часы над входом. — Так, ладно, — быстро проговорила она. — Меня парень ждёт. Пока, Матвей. Пока, Федя. Она махнула им рукой и быстро исчезла за тяжёлыми дубовыми дверями. Федя проводил её взглядом, в котором читалось какое-то тихое, детское восхищение. — Интересная она… — негромко произнёс он, когда дверь за ней захлопнулась. — Беда с этими баб… женщинами, Федька, — Матвей вздохнул и поправил воротник куртки. — Женщинами. Видят только то, что хотят видеть. А что там на самом деле — им до фонаря. Главное, чтоб картинка сходилась. Они помолчали. Шум толпы в гардеробе стал каким-то фоновым, далёким. Матвей вдруг покосился на товарища. — Федя, а у тебя девушка-то есть? Федя отрицательно махнул головой, даже не поднимая глаз. Видно было, что сама мысль об этом кажется ему чем-то из области фантастики. — Вот и правильно, — отрезал Матвей. — Не влюбляйся, Федька, ерунда это всё. Лишняя трата нервов и времени. Федя всё-таки поднял на него взгляд — серьёзный и какой-то слишком проницательный для такого тихони. — А ты в кого-то влюбился? — спросил он. Матвей замер. Он не стал врать тому человеку, с которым делил сигарету. — Не знаю… Вроде нет, — он пожал плечами, стараясь придать голосу безразличие. — Просто девушки красивые нравятся. Ну, сам понимаешь. Думал, может, она даст мне шанс, а она… «быдлан». Он криво усмехнулся. В глубине души он понимал: это не была любовь, это было желание доказать себе и всему миру, что он достоин внимания даже таких «сложных» особ. Но октябрьское небо за окном и холодная стена за спиной напоминали: он всё ещё в Ельце, он всё ещё Соболев, и доказывать придётся не словами, а чем-то потяжелее. *** Возле корпуса, в густом облаке дыма и октябрьского тумана, четвёрка сгруппировалась у старой чугунной ограды. Матвей привычно щёлкнул зажигалкой, Кристина поправила шарф, а Кирилл, щурясь от дыма, с любопытством уставился на Федю. Тот стоял чуть в стороне, пряча подбородок в воротник, но уже не пытался сбежать. — Слушай, Федос, — Кирилл выпустил струю дыма вверх. — Ты вообще местный или тоже из задонских партизан, как наш Соболь? Федя робко кивнул, переминаясь с ноги на ногу. — Ельчанин я. Всю жизнь тут, в пятой школе учился. — И что, — Кристина внимательно посмотрела на него, — сразу на юрфак метил? Ты на парах такой тихий, будто тебя сюда под конвоем привели. Федя замялся, глядя на тлеющий окурок в руках Матвея. — Не… я вообще в колледж культуры хотел. На искусствоведа. Мне всегда история искусств нравилась, архитектура… Но не получилось. Родители сказали, что это несерьёзно. Он замолчал, ожидая привычного смеха. Он кожей чувствовал, как это звучит: парень, будущий юрист, мечтающий рассуждать о картинах и старых церквях. — Искусствовед, значит? — Кирилл хмыкнул, толкнув Матвея в бок. — Слышь, Соболев, а мы-то думали, у нас тут одни суровые прокуроры. Федя у нас, оказывается, будет картины отжимать по закону. Будешь нам на лекциях по ТГП объяснять, в чём эстетика. Федя напрягся, но Кирилл улыбнулся — беззлобно, по-свойски. В этой шутке не было яда, только обычное студенческое подтрунивание. Кристина же лишь понимающе кивнула. — Да ладно тебе, Кирюха, — осадил его Матвей. — У каждого свои причуды. Я вот тоже не для того родился, чтобы функции государства зубрить, а видишь — стою тут, дымлю. А ты где в Ельце обитаешь? — Около гипермаркета, на выезде, — тихо ответил Федя. — Ого, далековато, — сказала Кристина и затянулась. — Не дальше тебя, дружище, — вставил Кирилл, ехидно прищурившись. — Тебе-то до Задонска ещё три локтя по карте лесом, так что Федя по сравнению с тобой вообще в центре живёт. Матвей страдальчески скривился и легонько пихнул Кирилла в плечо. — Блин, вот зачем ты напоминаешь, а? Я только-только забыл, что мне ещё час в холодном пазике трястись под шансон водителя. Нашёл время для географических открытий. Все невольно рассмеялись, даже Федя впервые за день улыбнулся по-настоящему, без страха. Октябрьское солнце на мгновение пробилось сквозь тучи, осветив эту странную компанию. Кирилл первым заторопился к остановке. Он крепко, по-мужски пожал руку Матвею, а затем на мгновение замялся, глядя на Федю. Тот стоял, глубоко засунув руки в карманы куртки, и явно не горел желанием их оттуда извлекать. Но Кирилл выжидательно протянул ладонь, и Феде пришлось подчиниться. Рукопожатие вышло коротким, но вполне официальным — теперь Федя окончательно был «в деле». — Давай, бывай, Соболь. Удачно дотрястись до дома. Федя, до завтра, — бросил Кирилл и, кивнув Кристине, зашагал прочь. Кристина, застёгивая пуговицу на воротнике, вдруг прищурилась, внимательно разглядывая Федю. — Слушай, Федя, а ты Мишку Короленко знаешь? Он вроде тоже в твоей школе учился. Федя медленно кивнул, и на его лице промелькнуло какое-то сложное выражение, среднее между узнаванием и желанием поскорее сменить тему. — Знаю. Мой одноклассник. Мы в одной параллели были. — Надо же, — Кристина хмыкнула, поправляя сумку на плече. — Парень мой бывший. Как раз из пятой школы… Да уж, реально тесен мир. Елец — большая деревня, как ни крути. Федя был явно не в восторге от таких подробностей биографии Кристины, связанных с его школьным прошлым, но ради приличия всё же кивнул. Было видно, что ворошить старые школьные связи ему хочется меньше всего на свете. — Ну ладно, мальчики, я побежала, — Кристина махнула им рукой. — Матвей, не проспи завтра первую пару! Федя, держись. Когда она скрылась за поворотом, Матвей глубоко вдохнул сырой воздух и посмотрел на Федю. — Ну что, Федя, а тебе куда теперь? Домой, к гипермаркету? — А тебе? — вопросом на вопрос ответил Федя, глядя на пустеющую площадь перед корпусом. — Мне на первую автостанцию, — Матвей поправил лямку рюкзака. — Там мой «тарантас» скоро отчаливает в сторону Задонска. Федя помедлил, будто взвешивая что-то внутри себя, а потом негромко спросил: — А хочешь… я с тобой могу сходить? До автостанции. Всё равно делать особо нечего, а погода вроде разгулялась. Матвей удивился, но тут же широко усмехнулся, похлопав Федю по плечу. — Да давай! Вдвоём-то веселее, чем одному по елецким колдобинам прыгать. Только ты это… назад потом аккуратнее иди. Темнеет сейчас рано, а район у автовокзала — сам знаешь, не Третьяковская галерея. Федя слегка улыбнулся. — Хорошо, — ответил он. И они пошли вдвоём: коренастый Матвей в своей вечной ветровке, шагающий так, будто он всё ещё разгружает фуру, и высокий, нескладный Федя, который старался подстроиться под его широкий шаг. Матвей и Федя зашагали по разбитому тротуару в сторону остановки. Перед самым приходом пазика Матвей успел жадно докурить ещё одну сигарету, щурясь от ветра, и запрыгнул в салон последним, обдав кондукторшу запахом дешёвого табака и октябрьской прохлады. Автобус, дребезжа всеми деталями, покатился по узким улочкам. За окном проплывал Елец — в октябре он казался особенно призрачным. Старинные купеческие домики с облупившейся штукатуркой соседствовали с современными вывесками, а золотые купола многочисленных церквей тускло поблёскивали под свинцовым небом. Опавшая листва, смешанная с грязью, забивалась в подворотни, и город выглядел как старая чёрно-белая фотография, которую кто-то забыл под дождём. Они устроились на заднем сиденье. Матвей прислонился лбом к холодному стеклу, наблюдая, как по нему ползут капли. — Слушай, Федь, — подал он голос, перекрывая гул мотора. — А ты один живёшь или с кем-то? Родители-то твои где? — Один, — тихо ответил Федя, глядя в пол. — Бабушка квартиру оставила на выезде, вот я там и обитаю. Родители в другом районе живут, в Липецк часто ездят по делам. — Нифига себе, — Матвей даже выпрямился, с искренним изумлением глядя на товарища. — Завидую, честно. Своя хата в восемнадцать лет — это ж рай. Делай что хочешь, никто над душой не стоит, никто ничего не задвигает. — Да как сказать… — Федя неопределённо пожал плечами. — Пустовато там иногда. А ты? — А я с родаками, — Матвей скривился, как от зубной боли. — И не просто с ними, а в режиме «общежития». У нас там в Задонске весело, конечно, но иногда охота просто в стену зарыться, чтоб не слышать, кто там опять забор не покрасил. Автобус подпрыгнул на очередной кочке, и Федя, придержавшись за поручень, перевёл взгляд за окно, где мелькали очертания Вознесенского собора. — У вас в Задонске монастырь красивый, — негромко произнёс он. Матвей хмыкнул, и в его глазах промелькнула редкая для него тень мягкости. — Я прямо напротив него живу. Там речка у нас небольшая, Тешевка называется, так вот наш дом через дорогу от неё. У меня окна в комнате как раз на монастырь выходят. Красиво-то оно красиво, но когда это у тебя под носом каждый день — привыкаешь, что ли. — Понятно, — кивнул Федя. Он представил себе эту картину: коренастый Матвей, просыпающийся под звон колоколов в своём доме у речки. Было в этом что-то очень правильное и настоящее, совсем не похожее на стерильные залы института, где их пытались научить быть «серьёзными людьми». Автобус затормозил у автостанции, и Матвей, тряхнув головой, поднялся со своего места. Автобус с натужным стоном замер у первой автостанции. Двери распахнулись, выпуская парней наружу, в самую гущу вокзальной суеты. Здесь октябрь ощущался иначе: пахло чебуреками, соляркой и тем самым дорожным беспокойством, которое всегда накрывало Матвея перед посадкой в пригородный пазик. Они отошли чуть в сторону от людского потока. Ветер здесь, на открытом пространстве, стал ещё злее, заставляя Федю сильнее втягивать голову в плечи. — Ну что, Федос, — Матвей остановился и поправил лямку своего тяжёлого рюкзака. — Приехали. Мой вон тот, синий, уже парами исходит. Он кивнул на старенький ПАЗ, на лобовом стекле которого красовалась табличка «Елец — Задонск». В сумерках автобус выглядел как побитый жизнью зверь, готовый в последний раз за день прыгнуть в темноту трассы. Матвей протянул Феде свою широкую ладонь. В этот раз он не стал хлопать его по плечу или грубо шутить. — Давай, не кисни там один в своих хоромах. Книжки сильно не зубри — голова распухнет, — Матвей крепко сжал руку Феди. — Завтра увидимся. Если что — я на задней парте, как обычно. Федя ответил на рукопожатие. Его ладонь всё ещё была прохладной, но держался он уже увереннее. — Удачи, Матвей. До завтра, — тихо сказал он и чуть заметно улыбнулся, потянувшись за сигаретой. — Бывай, — бросил Матвей уже на ходу. Он зашагал к автобусу своей привычной, немного тяжёлой походкой. У самой двери он на секунду обернулся и махнул Феде рукой, прежде чем исчезнуть в тёмном проёме салона. Матвей смотрел, как Федя неумело держит сигарету, и внутри у него что-то ворочалось. Это было странное чувство — будто он встретил самого себя, только лишенного клыков и брони. Он сплюнул на серый асфальт и подумал, что в этом Ельце, кажется, нашёлся ещё один человек, которому тоже не прёт. Только Федя шёл молча, а Матвей — с грохотом. Через минуту старый пазик взревел, выплюнул облако сизого дыма и медленно покатился со стоянки, увозя Матвея домой, к монастырю, к Тешевке и к вечным разговорам о некрашеном заборе. А Федя остался стоять на перроне, глядя вслед удаляющимся красным габаритам. *** Матвей сидел за кухонным столом, сосредоточенно расправляясь с горой макарон по-флотски. Родственники, слава богу, уже укатили обратно в свой Тамбов, и в доме стало чуть просторнее, но тишиной и не пахло. Мать, Валентина, так и вилась вокруг него с полотенцем через плечо, то и дело заглядывая в тарелку, будто проверяя, не спрятал ли он там кусок котлеты. — Ты поел хоть там, в своём Ельце? — в сотый раз за вечер спросила она, подкладывая ему ещё хлеба. — Опять небось сухомятку одну лопал? Булки эти свои из ларька, от которых один изжога? Матвей тяжело вздохнул и со звоном отложил вилку. — Ма, ну началось… Вот щас уйду в комнату, честное слово. Мне чё, пять лет? Я сам в состоянии решить, когда мне жевать, а когда нет. — Я те уйду! — Валентина прикрикнула, но в голосе её было больше привычного ворчания, чем злости. — Пока всё не съешь, из-за стола никто не выйдет. Устроила мне тут голодовку… Соня, сидевшая рядом и лениво ковырявшаяся в своей тарелке, наклонилась к Матвею и прошептала так, чтобы мать не сразу разобрала: — Мы на принудительном кормлении. Режим строгого питания, шаг вправо — расстрел добавкой. — А я всё слышу! — Валентина резко обернулась от плиты, погрозив им поварёшкой. — Ты, Софья, вообще молчи. Сама в своей Туле небось одну химию ешь, дошираки эти пластиковые. Матвей усмехнулся, поймав взгляд сестры. — Вот именно, Соня, ты состав тульских пряников-то почитай, — подмигнул он ей. — Там же не пряники, там сплошная таблица Менделеева. Соня закатила глаза и ощутимо толкнула его кулаком в плечо. — Сказал человек, который таблицу Менделеева последний раз видел на обложке тетрадки в восьмом классе, и то случайно. Матвей только фыркнул, доедая последний кусок хлеба. — Да мне она нахрен не нужна, — отрезал он, отодвигая пустую тарелку. — Я знаю H₂O и C₂H₅OH, и мне этого за глаза достаточно. Одно пьёшь, когда жарко, другое — когда… ну, когда повод есть. Остальное вообще не в моём мире находится, пусть химики усатые этим голову забивают. Валентина только всплеснула руками, глядя на своего «учёного» сына, но Матвей уже вскочил из-за стола, радуясь, что на сегодня пытка заботой официально закончена. — Так, ма, я гулять, — Матвей подхватил со спинки стула ветровку, стараясь проскочить к выходу, пока Валентина не придумала ему новое задание. Мать, вытирая руки о фартук, преградила ему путь в коридоре. — А забор? Ты отцу забор помог докрасить, помощник? Весь день ведь собирался. Матвей закатил глаза, застёгивая молнию на ходу. — Ма, он там уже докрасил всё без меня. Сложил кисточки и пошёл в гараж с соседом, «карбюратор обсуждать». Так что объект сдан, претензии не принимаются. Валентина возмущённо всплеснула руками и выглянула в окно, выходящее на улицу. — Вот паразит! — в сердцах бросила она, имея в виду уже мужа. — Хоть бы сказал, я бы его обедать позвала, а он в гараж… Ну, мужики, ни стыда ни совести у обоих. Матвей, не дожидаясь продолжения лекции о семейных ценностях, быстро чмокнул мать в щёку — скорее для того, чтобы сбить её с толку, — и вылетел на крыльцо. Вечерний Задонск встретил его крепким запахом печного дыма и речной прохлады, тянущей от Тешевки. Монастырь на той стороне дороги уже зажигал первые огни, и его золотые купола казались тяжёлыми, налитыми густым сумеречным светом. Матвей спрыгнул со ступенек, засунул руки в карманы и уверенно зашагал по знакомым переулкам. В голове всё ещё вертелись обрывки елецких разговоров и тихий голос Феди, но сейчас Матвею нужно было что-то попроще. Он направился к Максу — там точно не будет ни таблицы Менделеева, ни лекций по ТГП, только старый диван в сарае и разговоры, в которых не нужно подбирать слова. В гараже у Стаса пахло старым маслом, пылью и дешёвым табаком. Стас, наполовину залезший под капот своей «десятки», периодически глухо матерился и гремел ключами, а Макс сидел на перевёрнутом ящике, прихлёбывая пиво из пластиковой бутылки. Матвей устроился на колченогом табурете, задумчиво разглядывая мутную надпись на жестяной банке. — Короче, пацаны, расклад такой: отшили меня, — Матвей сделал глоток и вытер губы рукавом. — Сказала та девчонка, Лиза… ну, про которую я заикался, которую… ну вы видели в баре то тогда… что я дюже простой для неё. Слишком предсказуемый, понимаете? Стас вынырнул из-под капота, вытирая засаленные руки о ветошь, и оскалился в усмешке. — «Дюже простой»? Это она ещё твоего батю не видела, — бросил он. — Матвей, забей. Им там в Ельце всем короны жмут. Нашла, блин, аристократа. — Да это ладно, — Матвей поморщился, вспоминая сцену в коридоре. — А потом вообще цирк начался. Стою я, значит, с этим Федькой… ну, пацан из группы, тихий такой, как мышь под веником. Пытаюсь его в чувство привести, он… ну расстроился в общем, а Лиза вылетает и давай на меня орать. Решила, походу, что я пацана прессую, в угол зажал. Накинулась на меня, как овчарка: «Быдлан», говорит, «оставь его в покое». Макс прыснул, едва не поперхнувшись пивом. — Ты? Прессуешь? — Да в том и прикол, — Матвей вздохнул, глядя в тёмный угол сарая. — Я ему помочь хотел, а она увидела то, что хотела увидеть. Хама увидела. Обидно, блин. Будто на мне клеймо стоит — если здоровый и из Задонска, значит, обязательно кого-то бить должен. Стас снова полез в недра машины, и оттуда донёсся его приглушённый голос: — Забей, Соболь. Это институтские дамы. А Федька твой… он чё, не заступился? — Да заступился, — буркнул Матвей. — Сказал, что всё нормально. Только ей-то плевать. Она уже себе в голове всё раскрасила. Обидно не то, что не дала, а то, что за человека не считает. Он замолчал, слушая мерный стук ключа по металлу. В сарае было привычно и просто, здесь никто не ждал от него «сложности». Матвей достал из кармана помятую пачку, выудил сигарету и кивнул парням на дверь. — Пойду дымну. А то взлетим на воздух вместе с твоей «ласточкой», Стас, — буркнул он, выходя из душного гаража. Вечерний октябрьский воздух был колючим и свежим. Матвей привалился спиной к покосившемуся забору, щёлкнул зажигалкой и прикрыл глаза, затягиваясь. Скрипнула дверь, и следом за ним вышел Макс. Он не стал ничего говорить, просто встал рядом, глядя на то, как над крышами Задонска медленно проступает бледная луна. — Слушай, Матюх, — подал голос Макс, засовывая руки в карманы толстовки. — Ты это… насчёт девчонки той не грузись. Она тебя не знает ни черта. Видит куртку да кулаки, а что внутри — ей невдомёк. Матвей усмехнулся, выпустив густую струю дыма. — Да знаю я, Макс. Просто… иногда кажется, что я всю жизнь буду вот так вот кулаками махать, доказывая, что я не верблюд. Макс повернулся к нему, и в свете фонаря его лицо выглядело непривычно серьёзным. — Ты мне-то не заливай. Мы с тобой в одной школе учились, я помню, как ты в пятом за меня в третьем против шестиклассников полез, хотя сам тогда от горшка два вершка был. У тебя сердце побольше, чем у всей их елецкой группы вместе взятой. Это и есть главное. А отношения… это такая штука, Соболь. Сегодня Лиза, завтра ещё кто. Главное, что мы тут, свои. Матвей посмотрел на друга и невольно улыбнулся. — Спасибо, Макс. Реально. Без вас я бы там точно с катушек съехал на этом правоведении. — Ой, и не говори, — Макс сморщился и сплюнул в сторону. — Надоела эта учёба, сил нет. Сидишь на этих лекциях, как придурок, ждёшь, когда жизнь начнётся. У меня в голове вместо сопромата одни запчасти да мысли о том, как бы в выходные куда вырваться. На рыбалку, например. Надо было вообще никуда не поступать, а работать идти… — Ну, батя бы нас тогда точно в асфальт закатал, — Матвей хмыкнул, затушив окурок о подошву ботинка. — Сказал бы: «Мужик должен диплом иметь, чтоб не только спиной, но и головой копейку зашибать». — Это точно, — вздохнул Макс, хлопая Матвея по плечу. — Ладно, пошли внутрь, а то Стас там решит, что мы его бросили один на один с этим ведром с гайками. Мы ж друзья, Матюх. Пока мы вместе — прорвёмся. И Лизу твою переживём, и экзамены. Матвей кивнул, чувствуя, как на душе стало чуть легче. Хамство и грубость были его знаменем и щитом, но такие моменты с Максом были местом, где этот щит можно было ненадолго опустить. Они вернулись в пахнущий бензином гараж, где жизнь была простой, понятной и чертовски настоящей. Они вернулись в душную утробу гаража. Стас уже возился с проводкой, чертыхаясь под нос, а Макс снова устроился на своём ящике, задумчиво вертя в руках пластиковую бутылку. — Слушай, Макс, — Матвей отхлебнул пива, вытирая пену с губ, — я вот всё думаю. Ты ж в этот техникум на механизатора на свою голову попёрся, теперь мучаешься. Ты ж в Воронеж хотел, в аграрный, на инженера. Чё не поехал-то? Ты ж соображаешь в технике получше любого профессора. Да блин, ты умный мужик, в смысле «не потянешь»? Макс тяжело вздохнул, отпил из бутылки и посмотрел куда-то сквозь стену сарая. — Да какая там учёба, Матюх… Голова у меня без мозгов, походу. Так, гайки крутить годен, а на чертежи эти смотреть — тошно. Стас, не вылезая из-под приборной панели «десятки», подал голос: — А у Матвея нашего, типа, с мозгами всё путём? Вон, юристом заделался, скоро нас по статьям делить будет. — Вот именно! — подхватил Матвей, подавшись вперёд. — Попробовать-то можно было? Ну завалил бы, и чё? Зато знал бы, что рискнул. Макс дёрнул желваком, и его пальцы слишком сильно сжали пластик бутылки, так что она противно хрустнула. — Отец сказал — иди в жопу со своим вузом, — глухо произнёс он. — Сказал, платить мы за тебя не будем, баловство это всё. Отучишься на механизатора, пойдёшь в колхоз или в депо, будешь копейку в дом нести, а не по общагам воронежским штаны протирать. — А на бюджет? — не унимался Матвей. — Ты ж физику нормально сдавал. — Ну, короче… — Макс отвёл взгляд, и на секунду его плечи как-то странно напряглись, будто он ждал удара в спину. — В подробности вдаваться не буду, Матвей. Надавили на меня. Сказали, что я «кормилец», а не «мыслитель». В общем, доходчиво объяснили, где моё место. Он непроизвольно поправил рукав толстовки, прикрывая запястье, и Матвей, увлечённый своим возмущением, этого не заметил. Для Матвея это прозвучало как обычный родительский прессинг, какой бывал и у него дома. Но в том, как Макс внезапно замолчал и начал с преувеличенным вниманием изучать этикетку, было что-то такое, от чего по гаражу потянуло холодком. — Да уж, — выдохнул Матвей, откидываясь на табурете. — Ну, старики наши… хлебом не корми, дай жизнь поломать под свой стандарт. — Ладно, проехали, — Макс резко сменил тон, натянув привычную спокойную маску. — Пей давай, а то твой «юридический эликсир» выдохнется. Прорвёмся как-нибудь. Главное, что гайки крутятся. Матвей кивнул, поднимая банку, но на душе остался неприятный осадок. Ему вдруг стало жаль друга — по-настоящему, до щемления в груди. Он-то, Матвей, хоть и считал себя «ошибкой», всё же вырвался в Елец, а Макс остался здесь, зажатый между гаражами и чьей-то тяжёлой волей. Опустошивший пару банок Матвей и допивший свою пластиковую бутылку Макс, они вышли из душного сарая. Лёгкий хмель не туманил голову — для таких здоровых парней две банки были что газировка, — но он убрал лишние барьеры, сделал воздух мягче, а мысли — откровеннее. Они шли по тёмной улице, и разговор сам собой свернул в ту колею, куда обычно не заглядывают днём. — Знаешь, Макс, — Матвей засунул руки в карманы и посмотрел на звёзды, рассыпавшиеся над задонскими крышами. — Я когда в этом Ельце сижу, среди всех этих кодексов и заумных рож, я только об одном и думаю: как в субботу к вам вырваться. Если б не вы со Стасом, я б там, наверное, реально в какого-нибудь упыря превратился. Ты мне как брат, честное слово. Макс усмехнулся, толкнув его плечом, но в этой усмешке не было и тени издёвки. — Да ладно тебе, Соболь, не разводи сырость. Ты ж знаешь, я за тебя в любой блудняк впишусь. Мы ж задонские. Куда я без тебя? Они подошли к дороге. Впереди светился пешеходный переход под одиноким, мигающим фонарём. — Да пойдём тут по переходу, — кивнул Матвей. — Сразу на ту сторону перейдём, там по тротуару срежем. — Ладно, — согласился Макс. Они вступили на «зебру». Макс, чуть более порывистый, ушёл на пару шагов вперёд. Матвей уже занёс ногу, но почувствовал, как кроссовок подозрительно разболтался. Чёртов шнурок выбился и волочился по асфальту. — Слышь, притормози, — буркнул Матвей, отступая на шаг назад, на самый край тротуара. Он наклонился, быстро перехватывая концы шнурка холодными пальцами. Макс остановился прямо посреди перехода, наполовину обернувшись к другу. На его лице ещё играла та самая спокойная, братская улыбка. — Давай быстрее, юрист, а то… Договорить он не успел. Тишину сонного Задонска разорвал визг покрышек и рёв форсированного движка. Из-за поворота, не сбавляя хода, вылетел серебристый «Хёндай Солярис». Машину несло на какой-то невообразимой, безумной для этих узких улиц скорости. Фары на мгновение ослепили Матвея, выхватив из темноты каждую трещинку на асфальте. Матвей вскинул голову, всё ещё держа пальцы на узле. Он увидел лицо Макса, который даже не успел испугаться — только заслонился рукой от яркого света. Удар был страшным, сухим и глухим, как будто мешок с мукой на полном скаку швырнули в бетонную стену. Макса подбросило вверх, он грузно ударился о лобовое стекло и, пролетев несколько метров, тяжело рухнул на обочину. — Макс! — крик застрял у Матвея в горле, превратившись в хрип. «Солярис», даже не притормозив, вильнул в сторону, взревел мотором и скрылся в темноте переулков, оставив после себя только запах жжёной резины и мёртвую, звенящую тишину, в которой Матвей всё ещё сжимал в руках развязанный шнурок. Мир вокруг Матвея перестал быть объёмным. Он стал плоским, серым и липким, как старая киноплёнка, которая вот-вот порвётся. В ушах стоял ровный, высокий гул, заглушающий все звуки города. Матвей рванулся вперёд, забыв про развязанный шнурок, наступил на него и со всего размаха впечатался коленями в асфальт. Он не почувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме дикого, животного ужаса, который парализовал лёгкие. Вскочив, он в два прыжка оказался рядом с телом. Макс лежал на боку, как-то неестественно подогнув под себя руку. Его куртка была разодрана, а на лице, в свете мигающего фонаря, проступала тёмная, густая жижа. — Макс… Макс, слышишь? — голос Матвея сорвался на хриплый шёпот. Макс приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, блуждающим. Губы его дрогнули, и Матвей, почти прижавшись ухом к его рту, услышал едва различимое: — Мне… больно… Матюх, больно… Матвея затрясло так, что зубы застучали друг о друга. Он протянул руки, хотел поднять друга, перевернуть, но тут же отдёрнул их, словно от огня. В голове вспышками проносились какие-то обрывки: «нельзя двигать», «перелом позвоночника», «внутреннее кровотечение»… Он, который всегда решал проблемы кулаками, сейчас стоял перед этим изломанным телом абсолютно беспомощным. Он не знал, как помочь. Каждое его движение могло стать смертельным. — Сейчас, брат, сейчас… — запричитал он, вставая на ноги. Дрожащими пальцами он выудил телефон. Экран казался скользким от пота. Он трижды промахнулся мимо цифр, прежде чем набрал номер. — Скорую! Человека сбили! Переход у гаражей, Задонск! Скорее! — орал он в трубку, не слыша собственного голоса. — Да какая вам разница, кто звонит?! Соболев Матвей Владимирович, 1997 года рождения... Следом — полиция. Слова вылетали из него механически, пока глаза были прикованы к Максу. Матвей подошёл снова, опустился на корточки. Макс больше не шевелился. Его грудная клетка поднималась всё реже, с каким-то натужным хрипом, который внезапно оборвался. Зрачки расширились, замирая в одной точке, где-то в районе Малой Медведицы. — Макс? Слышь, Макс, не шути так… — Матвей тронул его за плечо, но рука друга была странно тяжёлой и уже какой-то чужой. Звук приближающейся сирены прорезал ночь, но Матвею казалось, что это кричит он сам, только внутри. Он отошёл к самому краю обочины и тяжело уселся прямо в грязь и палую листву. Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел на кроссовки с развязанным шнурком, испачканные в дорожной пыли. Всё, что было важным пять минут назад — всё это сгорело. Остался только этот холодный асфальт, свет далёких фар и тишина, которую не могла заполнить ни одна сирена в мире. Он не понимал, как это возможно... Синий свет мигалок разрезал сумерки, превращая улицу в какое-то жуткое дискотечное зазеркалье. Приехала скорая, следом — патрульный УАЗ. Матвея бесцеремонно взяли под локти и отвели к капоту полицейской машины. Гул в ушах не проходил, лица людей казались размытыми пятнами. Один из полицейских, усталый мужчина с планшетом, открыл протокол. — Так, гражданин, успокойтесь. Что произошло? Как вас зовут? Кто пострадал? Родственники у него здесь есть? Матвея трясло, слова вылетали рваными кусками, перемежаясь хриплым матом. — Соболев Матвей Владимирович я! Шли мы... сука, просто шли! Пострадал... Максим... — он запнулся, на секунду в голове стало абсолютно пусто, будто имя друга стёрли ластиком. — Максим... Павлович Караваев. Кореш мой. Слышь, командир, ты чё пишешь, там скорая... там делать надо чё-то, блять! — Вы не материтесь, Соболев, — осадил его полицейский, не поднимая глаз от бумаг. — Мы вам сейчас штраф за нарушение общественного порядка выпишем. Ведите себя достойно. — Да мне пох... — Матвей осёкся на полуслове. Он увидел, как фельдшеры скорой, которые только что суетились над телом, вдруг замерли. Один из них выпрямился и достал из машины плотный чёрный полиэтилен. Матвей, оттолкнув плечом полицейского, рванулся к Максу. — Э, куда, малый! — крикнули сзади, но он не слышал. Он подлетел к телу как раз в тот момент, когда молодая девушка-фельдшер, с бледным от усталости лицом, начала разворачивать пакет. — Стой! Вы чё... — Матвей попытался схватить её за руку, но она ловко увернулась и преградила ему путь, выставив ладонь. — Отойди, парень. Не мешай, — её голос был тихим и каким-то пугающе будничным. — А это... зачем? Зачем пакет? — Матвей смотрел на чёрный пластик, который уже коснулся кроссовок Макса. — Помогите ему, слышите? Вы чё стоите?! Девушка на мгновение посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было злости, только тяжёлая, привычная жалость. — Крепись, парень. Ты же сам всё понимаешь. — Что «понимаешь»? — выдохнул Матвей, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Что я понимать должен? — Погиб он. Травмы, несовместимые с жизнью. Мгновенно почти, — она отвернулась и коротким, резким движением накинула край пакета на лицо Макса. В этот момент в голове у Матвея что-то окончательно лопнуло. Весь тот страх, шок и боль, что копиись в ожидании скорой, вырвались наружу диким, неконтролируемым ором. Он начал ругаться на всех сразу: на врачей, которые «ни хрена не делают», на ментов с их протоколами, на водителя призрачного «соляриса», на этот чёртов октябрь, но где-то глубоко внутри, под этим слоем ярости, он понимал — это бесполезно. Макса больше не было. Не было их планов на субботу, не было рыбалки, не было их дружбы. Был только чёрный пакет на асфальте Задонска и развязанный шнурок на кроссовке Матвея, который он так и не завязал. Дальше всё превратилось в густой серый туман. Матвей не помнил, как подписывал бумаги, не помнил, как его везли в отделение или как он добирался до дома. Мир просто выключил свет. День закончился так, как он и не мог себе представить — тишиной, от которой хотелось выть.