Пасха

Дорога до дома превратилась в бесконечный, липкий коридор. Матвей шёл, не разбирая пути, натыкаясь плечами на ветки кустов и не чувствуя холода. Пальцы действовали машинально: щелчок зажигалки, глубокая, до боли в лёгких, затяжка, окурок летит в грязь — и тут же следующая. Горло саднило от дешёвого табака, но этот едкий дым был единственным, что хоть немного перебивало вкус меди и пыли во рту. В голове, как заевшая плёнка, крутился один и тот же момент. «Да пойдём тут по переходу…» — его собственный голос звучал в ушах как смертный приговор. «Это я, — думал Матвей, сжимая кулаки до хруста. — Это же я предложил. Если бы пошли до светофора… Если бы этот чёртов шнурок не развязался. Если бы я не отстал, я бы увидел эти фары раньше. Я бы его толкнул, выкинул с дороги, сам бы подставился, но вытолкнул…» Ненависть к себе была такой плотной, что казалось, её можно потрогать. Он ненавидел свои руки за то, что они завязывали этот узел. Ненавидел свои ноги за то, что они не успели. Каждое мгновение той минуты теперь казалось ему его личным преступлением. Он остановился у своего забора. Того самого, который отец докрасил. В свете монастырских прожекторов свежая краска отливала жирным, неживым блеском. Матвей достал телефон. Экран был в трещинах, как и вся его жизнь теперь. Номер «Дядя Паша (отец Макса)» светился на дисплее, как раскалённое клеймо. Матвей прижал трубку к уху, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Пошли длинные, гулкие гудки. Каждый из них отдавался в висках ударом молота. На четвёртом гудке трубку сняли. — Да, Матвей? — голос Павла Сергеевича был спокойным, немного сонным. — Вы там где застряли? Мать Максу уже названивает, он трубку не берёт. Домой-то скоро? Матвей открыл рот, но вместо слов вырвался только сухой, надсадный хрип. Он прислонился лбом к холодному дереву забора, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли пятна. — Дядь Паш… — наконец выдавил он, и голос его дрогнул, рассыпаясь на куски. — Дядь Паш, вы это… только не кладите трубку. Тут… Макс… Он замолчал, не зная, как произнести это слово. Слово, которое навсегда убьёт тишину в доме Караваевых. Слово, после которого мир никогда не станет прежним. — Матвей? Что с Максом? — голос на том конце мгновенно изменился, стал острым, тревожным. — Ты не молчи! Что случилось? — Его машина сбила, — выпалил Матвей и тут же задохнулся от собственной правды. — На переходе у гаражей. Скорая была… Дядь Паш… его больше нет. Наступила тишина. Такая страшная и абсолютная, что Матвею показалось, будто на всей планете выключили звук. А потом абонент выключил номер. Матвей медленно опустил руку с телефоном. Он стоял у своего дома, напротив великого монастыря, под сенью крестов, но чувствовал себя самым проклятым человеком на земле. Шнурок на его кроссовке, теперь уже туго затянутый, казался удавкой на его собственной шее. Матвей ввалился в дом, едва не зацепив плечом косяк. В прихожей было слишком светло, слишком тепло и пахло уютным домашним ужином — этот запах сейчас казался ему тошнотворным. Валентина вышла из кухни, вытирая руки о передник. Она уже открыла рот, чтобы выдать привычную порцию ворчания, и её голос зазвучал резко: — Ты где шляешься, а? Время видел? Тебе завтра на пары к восьми, а от тебя табачищем за версту несёт! Опять со своими оболтусами… Матвей не ответил. Он тяжело, как столетний старик, опустился на невысокую обувницу в прихожей, глядя в пространство перед собой. Взгляд был пустым, «стеклянным», сфокусированным на какой-то невидимой точке на обоях. — Там… Макса машина сбила, — глухо произнёс он. Валентина ахнула, прикрыв рот ладонью. Весь её боевой запал мгновенно испарился, она будто осела на месте, вглядываясь в лицо сына. — Господи… Матвейка… — она сделала шаг к нему, но тут же наткнулась на небольшой запах пива. — Вы что, пили? — Пива немного, — Матвей даже не повернул головы. Голос был ровным, безжизненным. — Это тут ни при чём. Оно не из-за этого… Валентина присела рядом с ним на корточки, заглядывая в глаза, пытаясь нащупать в этом ледяном оцепенении своего сына. — Где это случилось? — тихо спросила она. — На переходе… у гаражей, — Матвей почувствовал, как в горле встаёт раскалённый ком. Нижняя челюсть едва заметно дрогнула. — Там и… Он замолчал, сцепив зубы так, что на скулах заиграли желваки. Перед глазами стоял чёрный пакет и белая рука Макса. Матвей до боли впился ногтями в ладони: «Не смей. Не смей ныть. Ты мужик. Ты должен был спасти, а не выть теперь». Он буквально физически задавливал этот рвущийся наружу крик внутрь, в самую глубину лёгких. — Ты-то сам как? Не задело? Не ушибся? — мать потянулась к его плечу, желая ощупать, убедиться, что её ребёнок цел. Этот жест заботы стал последней каплей. Матвей резко, пружиной, вскочил на ноги, едва не опрокинув мать. Он начал судорожно сбрасывать кроссовки, путаясь в шнурках, а потом одним рывком сорвал ветровку. — Блять, да лучше б я ушибся! — выкрикнул он, и в этом крике было столько боли, что Валентина невольно отшатнулась. — Лучше б я там подох на этом асфальте вместо него! Он бросил ветровку прямо на пол, мимо вешалки, и бросился вглубь дома. Пролетел через зал, где работающий телевизор что-то весело бубнил о погоде, едва не задел Соню, испуганно прижавшуюся к стене, и ворвался в свою комнату. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в серванте звякнула посуда. Щёлкнул замок. Матвей не зажигал свет. В темноте он долетел до кровати и рухнул на неё лицом вниз. Схватив подушку, он начал вбивать в неё кулаки — методично, яростно, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть к «Солярису», к елецкому юрфаку и к самому себе. — Сука… сука… — хрипел он в наперник. А потом плотина рухнула. Сил «быть мужиком» больше не осталось. Матвей вцепился зубами в край подушки, чтобы домашние не слышали, и зарыдал — тяжело, с надрывом, содрогаясь всем своим крупным телом. В этой душной темноте маленькой комнаты в Задонске он окончательно понял: завтрашнее утро наступит, но Макса в нём уже никогда не будет. Матвей замер, уткнувшись лицом в мокрую подушку. В дверь настойчиво, мелко застучали — так стучит только Соня, когда ей по-настоящему страшно. — Матвей… Матвей, открой! — её голос за дверью дрожал. Матвей с трудом сел на кровати, вытирая лицо рукавом футболки. В темноте комнаты его плечи казались огромными и безнадёжно поникшими. Глаза пекло, а в груди будто провернули ржавый нож. — Сонь, съеби, а? По-братски… — хрипло бросил он в сторону двери. Ему хотелось одного — чтобы его оставили в этом вакууме, где нет ни звуков, ни памяти. Но стук не прекратился. Соня не уходила. Она знала брата слишком хорошо, чтобы оставить его сейчас одного в этой тишине, которая была опаснее любого крика. — Матвей, открой, пожалуйста… — прошептала она прямо в замочную скважину. — Пожалуйста! Матвей выругался матом сквозь зубы, поднялся и, пошатываясь, сделал два шага к двери. Он резко крутанул замок и рывком распахнул створку. Соня стояла на пороге, маленькая, бледная, в своей домашней одежде. В тусклом свете из окна было видно, что она тоже напугана до предела. Она смотрела на его красные, опухшие глаза, на покрасневшие костяшки пальцев, и в её взгляде не было ни тени осуждения — только та самая тихая поддержка, которую Матвей сейчас не мог принять, но в которой отчаянно нуждался. — Ну чё? — Матвей стоял в проёме, преграждая путь в свой разгромленный мир. — Посмотрела? Легче стало? Иди спи, Сонь. Завтра всё… завтра разберёмся. Но Соня не шелохнулась. Она просто шагнула вперёд, под его тяжёлую руку, и, не говоря ни слова, крепко обхватила брата за пояс, прижавшись лбом к его груди. Матвей сначала замер, одеревенев, его пальцы всё ещё были сжаты в кулаки. Он хотел её оттолкнуть, наорать, закрыться снова, но её тепло внезапно пробило ту ледяную корку, которой он пытался окружить своё сердце. Его плечи мелко задрожали. Он медленно опустил руки и неуклюже, по-медвежьи, уткнулся подбородком в её макушку, наконец-то выдыхая тот самый воздух, который застрял в лёгких ещё там, на переходе у гаражей. Соня отстранилась, но не ушла — она продолжала крепко держать его за предплечья, заставляя смотреть на себя. В её глазах была та горькая взрослость, которая проявляется у младших сестёр только в моменты настоящих катастроф. — Можешь не рассказывать, — тихо произнесла она, качнув головой. — Я уже всё знаю. У меня… ну, помнишь, Маринка в нашем классе была? У неё брат мент, в дежурке сегодня. Они уже по камерам сейчас смотреть будут… по всему городу план «Перехват» объявили. Она замолчала на секунду, вглядываясь в его искажённое болью лицо. — Матвей, ты молодец, что вызвал… Что не убежал, не бросил его. Ты всё сделал, что мог. Матвей горько усмехнулся — этот звук больше походил на хрип раненого зверя. Он обессиленно опустился на край кровати, сцепив пальцы в замок так, что костяшки побелели. Ярость, которую он только что выплёскивал в подушку, теперь направилась внутрь, выжигая всё живое. — Молодец был бы, если б подох там вместо него, — отрезал он, и его голос прозвучал на удивление чётко и зло. — Понимаешь, Сонь? Это я виноват. Это на мне всё. — Чем ты виноват, Матвей? — Соня опустилась на корточки прямо перед ним, заглядывая в глаза. — Ты что, за рулём был? Ты его под колёса толкал? — Я! — Матвей сорвался на крик, но тут же приглушил его, вспомнив про мать за дверью. — Я там пойти предложил! Сказал: «Пойдём здесь, срежем». Если б пошли до другого перехода, на светофоре, потеряли бы две минуты — и всё! Понимаешь? И шнурок этот сраный… я отвлёкся, я копался там, пока его… Он ударил себя кулаком по колену, не чувствуя боли. — Я тварь, Сонь! Я стоял и смотрел. Друг умирает, а я даже не знаю, как кровь остановить, я в этой школе чёртовой только и выучил, что «аш-два-о». Стоял как столб… Матвей закрыл лицо руками, и его снова затрясло. В этой маленькой комнате, забитой его старыми вещами и плакатами, он внезапно осознал всю тяжесть своей «простоты». Ему казалось, что вся его жизнь до этого момента была лишь подготовкой к этому экзамену на человечность — и он его с треском провалил. Соня присела на край кровати, не убирая руки с плеча брата. Она долго молчала, глядя на то, как он вздрагивает от каждого вдоха, а потом тихо, почти шепотом, произнесла: — Знаешь, Матвей… Нас ведь в школе не зря учили, что фамилии просто так не даются. Ты на себя посмотри. Ты же Соболев. Матвей только дернул плечом, не поднимая головы, но Соня продолжала, стараясь подобрать слова, которые пробьются сквозь его ярость: — Соболи — они ведь какие? Красивые, сильные, но скрытные. Охотники говорят, что соболь никогда не покажет, что ему больно или страшно. Он до последнего будет сидеть в своей норе, зализывать раны и смотреть на мир так, будто он в нем главный. Ты такой же. Ты спрятался за этой своей «простотой», за кулаками, за грубостью этой показной… А внутри у тебя целый мир, который ты никому не открываешь. Она сделала паузу, и Матвей почувствовал, как ее пальцы чуть сильнее сжали его предплечье. — Ты думаешь, что если ты «скрытный зверь», то должен всё тащить один. Но даже соболю нужно, чтобы его кто-то вытащил из капкана. Ты не тварь, Матвей. Ты просто человек, который попал в капкан, из которого нет выхода. И то, что ты сейчас себя ешь за этот шнурок — это не из-за того, что ты виноват. А из-за того, что ты любил его больше, чем себя. А соболи — они верные. Один раз и на всю жизнь. Матвей поднял на нее глаза — красные, воспаленные, полные такой невыносимой тоски, что Соне на мгновение стало трудно дышать. — Он был моим миром, Сонь, — глухо отозвался он. — Понимаешь? А теперь… теперь я просто фамилия. И больше ничего. Он снова отвернулся к стене, и Соня поняла: её слова попали в цель, но легче от этого не стало. Рана была слишком глубокой, и никакие параллели с животными или фамилиями не могли её затянуть. В этой комнате в Задонске остался лишь раненый зверь, который впервые в жизни не знал, как зализать свои раны. *** На пары Матвей, конечно, не поехал. Какой там Елец, какие лекции, когда мир за окном потерял всякий цвет и объем. Он проснулся свинцово-тяжёлым, с липким привкусом табака во рту и одной-единственной мыслью: «Сегодня его вскрывают». Допрос назначили на десять. Матвей накинул ту самую вчерашнюю ветровку — она всё ещё пахла дорожной пылью и тем самым вечером — и вышел из дома. До «ментовки» он шёл пешком, на автомате вытаскивая одну сигарету за другой. Пальцы желтели от никотина, но он не замечал. В кабинете было накурено и пахло старой бумагой. Следователь, сухой мужчина с усталыми глазами, подвинул к нему лист. — Ну что, Соболев, давай по новой. Вчера ты был не в себе, сейчас соберись. Нам зацепки нужны. Матвей сцепил руки в замок, глядя на свои костяшки. В голове вспыхнули те несколько секунд, которые теперь стоили целой жизни. — Да чё собираться… — Матвей заговорил глухо, глядя в стол. — Шли мы со стороны гаражей, к переходу. Свет там паршивый, мигает вечно. Я отстал — шнурок, сука, подвёл. Макс вперёд шагнул. И тут он… из-за поворота, от монастыря, считай, вылетел. — Марка? — следователь быстро записывал. — «Солярис», серебристый. Сто пудов он. Хэтчбек или седан — не разглядел, он на такой скорости шёл, что фары в одну полосу сливались. Мотор ревел не по-заводскому, походу, глушак пробит или тюнинг этот дешёвый… Матвей зажмурился, восстанавливая картинку. — Ушёл в сторону выезда на трассу, к окружной. Номера… — он до хруста сжал пальцы. — Не видел я номеров… не зацепился глаз. Помню только, как он вильнул, когда Макса подбросило. Даже не притормозил, гад. Сразу на газ нажал и в точку. — Совсем ничего? Буквы, регион? Может, наклейка какая? Матвей качнул головой. Ему хотелось кричать от собственного бессилия. Он в самый важный момент оказался слеп. — Нет. Только скорость эту безумную помню. И звук удара. Этот звук… я его теперь всю жизнь слышать буду. Следователь вздохнул, ставя точку в протоколе. — Ладно, Соболев. Камеры в том районе дохлые, но мы с частников сейчас снимаем. Иди. Будут новости — вызовем. И это… соболезную. Хороший парень был Караваев. Матвей ничего не ответил. Он встал, расписался и кивнул механически и вышел в коридор. Ему было плевать на соболезнования. В голове стучало только одно: серебристый «Солярис». Где-то в этом городе или области сейчас стоит эта машина с разбитым стеклом и фарой. Выйдя на крыльцо ментовки, он снова закурил. Руки всё ещё дрожали. Весь остальной день Матвей провёл в каком-то вязком, сером безвременье. Его хвалёная «мужественность», которая всегда была для него не просто словом, а хребтом, надломилась. Оказалось, что можно быть сто раз крепким, можно уметь держать удар в драке, но быть абсолютно безоружным перед тишиной в собственной комнате. Он ничего не ел. Запах домашней еды, доносившийся из кухни, вызывал лишь глухое раздражение. Желудок сводило спазмами, но мысль о том, чтобы просто жевать хлеб, когда Макс уже никогда ничего не съест, казалась предательством. Матвей почти не выходил из комнаты. Он сидел на подоконнике, глядя во двор, и курил одну за одной, вжимаясь лбом в холодное стекло. Окурок за окурком наполняли консервную банку, которую он втихаря притащил с кухни. Самым страшным были моменты, когда его «прорывало». Он ненавидел себя за это. Как только в коридоре затихали шаги матери или Сони, Матвей чувствовал, как к горлу подкатывает жгучая, едкая волна. Он накрывал голову подушкой или закрывал лицо руками, чтобы не издавать ни звука, и украдкой плакал — зло, срываясь на хрип. — Слабак, — шептал он себе, размазывая слёзы по лицу сбитыми костяшками. — Тряпка. Сидишь тут, ноешь... А толку от тебя? Он ненавидел своё тело за то, что оно было живым и здоровым. Ненавидел свои глаза за то, что они видели смерть и не ослепли. В его голове постоянно прокручивался тот самый момент на переходе, и в каждой новой версии он наказывал себя: «Надо было не смотреть на шнурок». «Надо было схватить его за куртку». «Надо было сдохнуть самому». К вечеру в комнате стало совсем темно. Матвей так и не зажёг свет. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и в свете тлеющей сигареты его опухшее лицо казалось, как после тяжёлой болезни. *** Похороны прошли как в густом, сером тумане. Задонское кладбище встретило их пронизывающим ветром и тяжёлым небом, которое, казалось, висело прямо над крестами. Матвей стоял у края могилы, зажав в кулаке горсть ледяной, рыжей земли. Когда первый ком глухо ударился о крышку гроба, внутри у Матвея будто что-то окончательно оборвалось. На отпевании в жарком Божьем храме он не смотрел на лицо Макса в гробу — он хотел запомнить его тем парнем на переходе, с дурацкой простой улыбкой. На поминках в доме Караваевых было душно от запаха блинов, кутьи и горя. Люди сидели плотно, в тишине слышался только стук ложек и сдавленные всхлипы. Павел Сергеевич, отец Макса, сидел во главе стола — серый, осунувшийся, с покрасневшими глазами. В какой-то момент он поднял взгляд на Матвея, и его лицо вдруг исказилось. Павел резко отодвинул тарелку, так что она с противным скрежетом проехалась по столу, перевернув солонку. В гробовой тишине зала этот звук прозвучал, как выстрел. Он поднял на Матвея воспалённые, налитые кровью глаза, и его лицо начало мелко подёргиваться. — А ты чё сидишь, Соболев? — голос отца Макса был сначала тихим, но в нём уже закипала страшная, неконтролируемая ярость. — Сидишь, поминаешь? Горло не жмёт? Матвей замер с ложкой в руке, чувствуя, как по спине пополз ледяной пот. — Дядь Паш... — начал было он, но Павел Сергеевич ударил кулаком по столу так, что звякнули все стаканы. — Молчать! — взревел он, поднимаясь во весь рост. — Ты мне в глаза смотри, герой задонский! Ты ж всегда у нас первый был, сильный, смелый... Соболев, почему ты здесь сидишь, целый, невредимый, даже царапины нет?! Ты ж рядом стоял! Ты мне говорил, что вы братья! Мать Макса, Елена, попыталась схватить мужа за руку: «Паша, не надо, Пашенька, успокойся...», но он грубо оттолкнул её руку, не сводя взгляда с Матвея. — Почему ты его не оттолкнул?! — Павел Сергеевич уже кричал, брызгая слюной, и его голос срывался на бабий визг. — У тебя реакция как у волка, ты ж в драки первый лез! А тут чё — обоссался?! На шнурки свои смотрел, пока моего сына в фарш превращали?! Ты ж его туда потащил! Ты его на тот свет за руку вывел! Матвей медленно встал, чувствуя, как с каждым словом дяди Паши в его груди проворачивается раскалённый лом. — Лучше б ты там лежал, Матвей! — Павел Сергеевич схватил со стола гранёный стакан и со всей силы швырнул его в стену рядом с головой Матвея. Осколки брызнули во все стороны. — Ты — ошибка природа! Ты живой, а его нет! Убирайся из моего дома! Видеть тебя не могу, убийца! Уйди с глаз моих, пока я тебя сам в землю не вколотил! В комнате повисла мертвая тишина. Матвей медленно встал, чувствуя, как взгляды всех присутствующих прожигают его насквозь. Он не стал оправдываться. — Извините... — тихо выдавил он, глядя в пол. Он развернулся и быстро вышел из-за стола, почти выбежав на крыльцо. Свежий воздух ударил в лицо, но легче не стало. Матвей вцепился руками в перила, так что дерево затрещало. Дверь хлопнула — на крыльцо выскочила Соня. — Матвей! Стой! — она подбежала к нему, тяжело дыша. — Матвей, да он не в себе, ты же видишь... У человека горе, он не со зла, он просто... не принимай так близко к сердцу, пожалуйста! — Не принимать?! — Матвей резко развернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то пугающее, безумное. — Он прав, Сонь! Он каждое слово правду сказал! Я сижу тут, жру, дышу, а Макс в земле лежит! А я рядом стоял, как придурок, на кроссовки свои смотрел! Ты чё мне лечишь, а?! Сама-то понимаешь, что говоришь?! Соня отшатнулась от его крика, но не ушла. Она видела, как у брата дрожат губы, как он сжимает кулаки до белых костяшек. Она понимала: это не на неё он орёт, это он сам с собой воюет, и эта война выжигает его дотла. — Я понимаю, Матвей... — тихо, но твердо сказала она, делая шаг навстречу. — Я понимаю, тебе очень тяжело. Макс был хорошим парнем, самым лучшим... — Вот именно, что БЫЛ! — взревел Матвей, разворачиваясь, чтобы уйти с участка. — Был, понимаешь?! Нет его больше! И не будет никогда! А я есть! Тварь я, Сонь, понимаешь ты это своим девчачьим мозгом или нет?! Он уже сошел с крыльца и зашагал к калитке, но Соня бросилась следом, догнав его уже у забора. Она схватила его за рукав ветровки, силой заставляя остановиться. — Матвей, послушай! Ты думаешь, Макс бы хотел этого? Ты думаешь, он бы сейчас сидел и радовался, что ты себя гнобишь и поедом ешь?! Он тебя любил, придурок! Он бы первый тебе в морду дал за такие слова! Матвей замер, тяжело дыша. Слова сестры ударили под дых больнее, чем крик дяди Паши. Он медленно убрал её руку со своего рукава, глядя куда-то в сторону пустой дороги. — Соня, отвали... — глухо бросил он, отстраняясь. — Всё вот у тебя складно получается... По книжкам. А в жизни так не бывает. В жизни всё... по-другому. Он не оглядываясь вышел за калитку и зашагал прочь по пустой улице Задонска. Ему нужно было идти. Куда угодно, лишь бы подальше от этих поминальных свечей, заплаканных глаз и правды, которую он не мог вынести. Он шёл, а в голове стучало: «Серебристый Солярис. Серебристый Солярис». И это была единственная мысль, которая держала его на ногах.