Пасха

Вечером одного из декабрьских дней в квартире стоял лишь мерный стук клавиш: Матвей, высунув кончик языка от усердия, «собирал» курсовую из пяти разных вкладок браузера. Федя сидел в своём углу, дочитывая последние страницы Меня. Он не был отличником-зубрилой, просто не выносил хаоса — ни в раковине, ни в учебных делах, поэтому его работа уже давно лежала в аккуратной папке. — Я тоже хочу какую-нибудь книжку почитать, — вдруг подал голос Матвей, не отрываясь от экрана, — может тоже умным буду, а не как сейчас. — Бери любую, — отозвался Федя, не поднимая глаз. — Ща, главу докопирую… — Матвей клацнул мышкой. — Повезло нам, что курсовые на антиплагиат не проверяют, — заметил Федя, закрывая книгу. — А диплом будут. Хотя до него еще дожить надо. Матвея будто хлестнули по лицу. Слово «дожить» сработало как триггер. Он резко обернулся, его взгляд стал тяжёлым и колючим. — Федя, ты херню не неси. Доживём. Твёрдо и чётко, понял? Федя вздрогнул от такой внезапной агрессии, но промолчал. Матвей захлопнул крышку ноутбука и подошёл к стеллажу. Он скользил взглядом по корешкам, чувствуя себя как на минном поле. «Так, тут голые жирные тётки… — он вспомнил альбом Рубенса. — Такое мы не любим, слишком уж на любителя. А может, у него и нормальное что есть?» Он присел на корточки и вытянул массивный том по истории искусства. Книга сама раскрылась на середине, и Матвей замер. Со страницы на него смотрел лик Владимирской иконы Божией Матери. Тёмный, глубокий взгляд Богородицы прошивал насквозь. Матвею показалось, что Она смотрит не вообще, а именно на него — Матвея Соболева, который зажимал малых в школе, который не уберёг друга, который сейчас прячется в чужой квартире от собственной вины. В Её глазах было всё сразу: бесконечная печаль, за которой Матвею виделся приговор, и в то же время какая-то невыносимая, тихая надежда. Она прижимала к Себе Младенца так крепко, будто знала — Его не спасти, но всё равно любила Его до разрыва сердца. Матвею стало душно. Ему почудилось, что Она всё знает про тот переход, про те слова «давай срежем». Осуждение в Её глазах не было злым — оно было правдивым, и от этого становилось совсем тошно. — Блин… — шепнул он, резко захлопывая книгу, будто обжёгся. Сердце снова зачастило. Он быстро сунул альбом обратно и схватил первую попавшуюся тонкую книжку. На обложке было нарисовано что-то коричневое, многоногое и неприятное. — Вот, — Матвей выпрямился, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Про жука. Франц Кафка, да? Пойдёт. Он почти бегом вернулся на свой диван, раскрыл книгу про Грегора Замзу, стараясь не оглядываться на стеллаж. Жук на обложке казался ему сейчас куда более понятным и безопасным, чем тот взгляд Богоматери со страницы альбома. В жуке не было надежды, а значит, и осуждать было некому. *** В институте на следующее утро было шумно. Солнечный, редкий в декабре, свет падал сквозь высокие окна коридора, высвечивая пылинки, танцующие над головами студентов. Матвей, Федя, Маша и Кирилл облепили подоконник, пытаясь настроиться на учебный лад перед парой. Кирилл, всё ещё светящийся от адреналина, активно жестикулировал: — Я только с соревнований по футболу, пацаны, мы там второе место заняли! Проиграли только тульскому педу в финале. Ну, там ребята мощные, сыгранные, мы чуть-чуть не дожали. — Ого, второе место — это круто! Молодцы! — Маша, как всегда жизнерадостная, так лучезарно улыбнулась, что Кирилл невольно выпрямил спину. Матвей же, игнорируя футбольные страсти, покосился на Федю. Тот выглядел спокойным, но Матвея всё ещё не отпускали ночные раздумья над книгой. — Слышь, Федь, этот твой Кафка — он реально чё-то тяжёлое курил. Я вчера прочитал пять страниц, там мужик в жука превратился. Это ж бред, как его вообще не прихлопнули сразу? — Это метафора отчуждения, Матвей, — тихо, но уверенно ответил Федя, поправляя очки. — Метафора… Понятно. Короче, если я в жука превращусь — ты меня тапком не бей, просто выкинь в окно, я к матери в Задонск улечу. Маша звонко рассмеялась, а Кирилл недоуменно моргнул: — Какой ещё жук? Вы лучше скажите, кто-нибудь курсовую доделал? А то я из-за этих матчей вообще на неё забил. — Я доделала! — Маша гордо подняла руку. — Вчера до трех ночи сидела, зато теперь чистая совесть. У меня там тема про защиту прав потребителей, оказалось даже интересно. — Ты у нас герой, Маш, — хмыкнул Матвей, возвращаясь из мира метафор в суровую реальность. — Я вот вчера как раз главы копировал. Сижу, как этот… сборщик мебели. Там кусок, тут кусок. — Не просечёт, если введение сам напишешь, — авторитетно заявил Кирилл. — Главное — актуальность задвинуть помощнее. Федь, а ты? Федя едва заметно кивнул. — Написал. У меня тема «Принципы гражданского права». Там особо не разгуляешься, всё по классике. Вчера последний раз вычитал. — Слушай, «принцип», — Матвей легонько толкнул Федю плечом, — а у тебя там в твоих принципах ничего не написано про то, что делать, если у человека вместо курсовой — одни цитаты из википедии? Это вообще законно? — Это называется «отсутствие оригинальности мышления», Соболев, — улыбнулась Маша. — Но Федя добрый, он тебе поможет перефразировать. Правда, Федь? Федя посмотрел на Матвея, вспомнил, как тот вчера бережно (пусть и грубовато) смахнул крошку со стола, и едва заметно улыбнулся краешком губ. — Посмотрим. Если Матвей опять тушёнку в кровать не потащит, может, и посмотрю его введение. — О, шантаж пошёл! — заржал Кирилл. — Соболев, ты попал. Придётся тебе теперь на диете сидеть ради зачёта. Матвей только фыркнул, но в глубине души почувствовал облегчение. Курсовая, жуки, футбол — всё это было нормальным. Живым. И на мгновение даже взгляд Богородицы из вчерашнего альбома перестал жечь затылок. — Ладно, пошли в аудиторию, — скомандовал Матвей. — А то Маша сейчас начнёт пересказывать свою курсовую, и я точно в жука превращусь от скуки. В аудитории стояла такая тишина, что было слышно, как на улице скребёт лопатой дворник. Морковникова, женщина со стальным взглядом и манерами инквизитора, медленно прохаживалась между рядами, держа в руках стопку распечатанных черновиков курсовых. — Я разочарована, — произнесла она глядя на Кирилла, и он втянул голову в плечи. — Такого количества «копипаста», как у Петровского я не видела с начала двухтысячных. А у половины из вас в тексте встречаются ссылки на законы РСФСР, утратившие силу ещё при Ельцине. Вы что, в лесу живёте? Она швырнула на стол первую партию работ. — Маша Иванова, переделать введение. Петровский, у вас в третьей главе кусок из учебника для кулинарных техникумов, я не шучу. Иначе всем поставлю двойки за практику. Всем, кроме… Она сделала паузу, поправила очки и вытянула три работы. — Кристина, как обычно, безупречно. Тихомиров — хотя местами слишком академично. И… Соболев. Матвей, который в этот момент пытался незаметно ковырять заусенец под партой, замер. Он медленно поднял голову, уверенный, что ослышался. Кирилл округлил глаза, а Федя слегка повернулся на стуле, глядя в спину соседа. — Соболев, — повторила Морковникова, и в её голосе проскользнула тень уважения. — Ваша работа по «Правовому нигилизму»… она сырая, местами грубая, но в ней чувствуется личное отношение. Вы не просто скопировали теорию, вы попытались пропустить её через практику. Это… смело. Хвалю. Матвей сидел, ошарашенный. Он, школьный второгодник, которого в Задонске учителя называли «безнадёжным дубом», впервые в жизни услышал «хвалю» в стенах учебного заведения. Внутри шевельнулось странное, забытое чувство — не пацанская гордость за удачную драку, а что-то другое. Чистое. — Защита назначена через неделю, в зачётную сессию, — отчеканила Морковникова, садясь за стол. — Кто не исправит замечания — к экзамену допущен не будет. Петраускайте, Соболев, Тихомиров, готовьтесь к дискуссии. Когда пара закончилась и студенты потянулись к выходу, Матвей всё ещё сидел, глядя на свою тетрадь. — Ну ты даёшь, Соболь! — Кирилл хлопнул его по плечу. — «Личное отношение»! Поделишься рецептом успеха? — Отвали, Кир, — буркнул Матвей, но без обычной злости. Он дождался, пока Федя соберёт свои вещи, и они вышли в коридор. — Видишь, — тихо сказал Федя, когда они отошли подальше от толпы. — Я же говорил, что твои правки в конце были дельными. Твой нигилизм ей понравился. — Да ладно тебе, — Матвей шмыгнул носом и поправил лямку рюкзака. — Я просто… ну, написал как есть. Что законы — это одно, а жизнь на асфальте — другое. Чё она там разглядела… Он замолчал, чувствуя, как внутри теплеет. Через неделю защита. Впервые за долгое время ему было не всё равно, какой результат он получит. — Слышь, Федос, — Матвей замялся. — Ты это… посмотришь вечером, чё там ещё подправить можно? Чтоб уж совсем перед этой Морковниковой не облажаться на защите. — Посмотрю, — кивнул Федя. — Только тушёнку на клавиатуру не капай. — Твёрдо и чётко, — ухмыльнулся Матвей. — Никакого жира. Только наука. *** В столовой стоял густой запах жареных котлет и дешёвого чая. Гул голосов перекрывал даже звон посуды: студенты обсуждали главное событие дня. Кристина, как всегда элегантная даже с пластиковым подносом, победно оглядела компанию. Маша сияла так, будто выиграла в лотерею. Федя молча размешивал сахар в чае, а Матвей с видом триумфатора вонзил вилку в сосиску в тесте. — Ну что, господа элита? — Кристина отпила глоток кофе. — Список на стенде видели? Соболев, Тихомиров, Иванова и я, Петраускайте. Четвёрка «автоматчиков». Англичанка «Мисс Марпл» сегодня явно была в духе. Особенно на доклад Соболева про британскую конституцию. Матвей, который с аппетитом уничтожал вторую сосиску, победно ухмыльнулся, хотя уши у него слегка покраснели. — А чё сразу специфическим? Как написано, так и сказал. Я ж говорю, английский — это как ТГП, только слов непонятных больше. — Если бы не Федя, ты бы на этой конституции и погорел, — Маша хитро прищурилась. — Мы же видели, как он тебя в коридорах муштровал. Федь, признайся, сколько нервных клеток ты потратил на этого лингвиста? Федя, который медленно и аккуратно ел сырник, поднял взгляд. — Матвей может учиться, — спокойно заметил он. — У него память хорошая, когда он не пытается убедить всех, что ему это не нужно. Ему просто лень лишний раз словарь открыть. Проще же сказать «я не понимаю». — Ой, началось, — Матвей отмахнулся куском хлеба. — «Память хорошая»... Просто Федос зануда. Он меня вчера заставил неправильные глаголы повторять, пока я курил. Я чуть сигарету не проглотил на слове «thought». Но зато, — он посмотрел на друзей уже серьезнее, — автомат в кармане. Можно неделю в сторону учебников вообще не смотреть. — Даже не мечтай, — Кристина усмехнулась. — Через неделю защита курсовых у Морковниковой. Твой «личное отношение» там будет проверяться на прочность. — Ну, неделю-то можно! — Матвей откинулся на спинку стула, довольный собой. — Федь, слышал? Мы с тобой официально свободные люди на ближайшие три часа. С тебя — кофе, с меня... ну, не знаю, могу курсовую твою еще раз похвалить. — Лучше просто крошки со стола убери, когда закончишь, — тихо ответил Федя, но в его глазах промелькнула тень довольной улыбки. — Это будет лучшая награда за мой педагогический труд. — Справедливо, — хохотнул Матвей. — Договорились, «тичер». На сегодня я — образцовый студент. Почти как Петраускайте. Кристина отставила чашку и как-то странно, непривычно для своей всегдашней выправки, ссутулилась, оперевшись локтями о липковатый стол столовой. — Если честно, — тихо добавила она, глядя куда-то мимо ребят, — я сама устала быть образцовой студенткой. Маша замерла с вилкой во рту. Матвей перестал жевать и недоверчиво прищурился, переводя взгляд с безупречного маникюра Кристины на её уставшие глаза. Федя единственный не удивился — он просто понимающе кивнул, словно давно ждал этой фразы. — Опа, — Матвей проглотил котлету. — Неужели и у «железной леди» нашей Петраускайте батарейки сели? Ты аккуратней, Крис, а то сейчас небо рухнет или Морковникова подобреет. — Да нет, Матвей, правда, — Кристина горько усмехнулась. — Ты не представляешь, как это выматывает — когда от тебя всегда ждут только «отлично». Когда ты не имеешь права прийти и сказать: «Я не подготовилась, потому что мне было лень» или «Я просто проспала». Это как... как костюм, который тебе мал, но ты обязана его носить. — Слушай, — Маша мягко накрыла ладонью руку Кристины. — Так забей! Ну, один раз. — Не получится, — Кристина покачала головой. — Инерция. Родители, ожидания... привычка быть лучшей. *** Вечерний Елец дышал морозной свежестью и предновогодней суетой. Витрины магазинов уже подмигивали разноцветными гирляндами, а на улицах пахло хвоей и выхлопными газами машин, спешащих по домам. Матвей шел, помахивая пакетом, в котором мелодично позвякивали две банки чешского пива — его личный приз за «автомат» по английскому. Когда они вышли на Красную площадь к кафедральному собору, Федя вдруг остановился. Громада храма в свете прожекторов казалась почти нереальной, уходя золотыми куполами в черное зимнее небо. — Наш собор очень красивый, — негромко сказал Федя, и в его голосе Матвей услышал странную, почти личную гордость. — Его долго строили. Освятили, а потом... в советское время закрыли, конечно. Внутри иконы жгли прямо на полу. Но после Великой Отечественной его снова открыли, и с тех пор он больше не закрывался. Один из немногих таких. Матвей запрокинул голову, глядя на мощные стены. Вспомнился вчерашний альбом и тот пронзительный взгляд Богородицы. Здесь, на площади, собор казался не грозным, а каким-то... надежным. — Красивый, — согласился Матвей. — У нас в Задонске тоже, знаешь, монастырь. Мать туда часто ходит, всё меня пытается затащить. Федя молча кивнул. — Да. Они прошли еще несколько шагов. Снег хрустел под ботинками, а Матвея подмывал вопрос. — Слышь, Федь... а ты верующий, что ли? — Матвей спросил это без подколки, просто из любопытства. — Ну да, — коротко ответил Федя, поправляя шарф. Он не стал развивать тему, явно чувствуя себя немного неловко. — Что-то я не видел, чтоб ты в церковь ходил, — прищурился Матвей. — Мы ж с тобой почти всё время вместе. — Я... редко хожу, — Федя замялся, подбирая слова. — Стараюсь ходить, когда... людей меньше. Либо раньше после пар заходил. А если на службу, то не в воскресенье. Ты на выходные вот уезжал в Задонск, я ходил в субботу. — А почему в субботу-то? — Матвей искренне не понимал. — В воскресенье же вроде как положено, Божий день там, все дела. — Людей меньше, — повторил Федя и чуть сжался, словно защищаясь от невидимой толпы. — В толпе... сложно сосредоточиться. Все толкаются, пахнет духами, разговоры эти лишние. А в субботу утром или вечером в будни — там тишина. Только ты и... — он не договорил, уставившись на свои ботинки. Матвей посмотрел на него и вдруг понял. Для Феди Бог был таким же интровертом, как и он сам. Ему не нужны были демонстрации, ему нужна была тишина, чтобы услышать самого себя. — Понятно, — буркнул Матвей. — Пакт о ненападении даже с прихожанами, да? Федя едва заметно улыбнулся. Пауза затянулась, становясь какой-то уютной, пока они пересекали площадь. — А ты историю сдавал же тоже? — вдруг спросил Федя, переводя тему в более привычное, «безопасное» русло. — Ну да, сдавал, — Матвей усмехнулся. — А куда без неё? Только я её больше по датам помню, кто кого когда мечом ткнул. А у тебя, я так погляжу, история — это всё, что вокруг? — В Ельце по-другому нельзя, — тихо отозвался Федя. — Здесь история под ногами. Главное — смотреть уметь. Матвей посмотрел на собор еще раз. Ему вдруг расхотелось открывать пиво прямо сейчас. Федя поправил шапку, и его голос в морозном воздухе зазвучал как-то иначе — более уверенно, словно он пересказывал не учебник, а семейную хронику. — Ты знал, что мы сейчас стоим на месте, история нашей страны могла закончиться? — Федя кивнул на громаду собора. — В четырнадцатом веке Тамерлан шёл на Москву. Он Елец разорил, елецкого князя Фёдора в плен взял... Сжёг тут всё. Остановился лагерем здесь, как раз там, где сейчас алтарь стоит собора. А потом, по легенде, ему во сне явилась Богородица. Тамерлан спросил о сне, ему сказали, что это была Мать здешнего Бога, он так впечатлился, что развернул свои тумены и ушёл. Считается, что именно в тот день из Владимира в Москву несли Владимирскую икону. Матвей слушал, невольно замедляя шаг. В голове сразу всплыл тот альбом, раскрытый на середине, и те глаза, которые, казалось, видели его насквозь. — Там внутри список есть, — тихо добавил Федя, кивнув на тяжелые двери храма. — Очень старый. Если хочешь, можем зайти, глянешь? Матвей аж споткнулся и выразительно потряс пакетом, в котором предательски громко звякнуло чешское. — Ты чё, Федь! — он округлил глаза, косясь на пакет так, будто там была не банка пива, а по меньшей мере граната. — Куда мне в собор с этим? Меня ж там сразу молнией пришибёт. Я ж с пивом! Федя едва заметно улыбнулся — его явно позабавила эта внезапная «религиозная бдительность» Матвея. — Можно в притворе оставить, за лавкой, — предложил он. — Там никто не тронет. Или я могу подержать снаружи, пока ты зайдёшь. — Не-не-не, — Матвей замотал головой, ускоряя шаг прочь от входа. — Я в таком виде к Ней не пойду. Давай в другой раз. Когда я буду... ну, почище, что ли. Без «допинга» в пакете. Он прибавил ходу, словно убегая от того самого пронзительного взгляда, но через пару метров обернулся и снова посмотрел на подсвеченные купола. — Слышь, а этот Тамерлан... он реально испугался? — Говорят, что да, — ответил Федя, догоняя его. — Но это ведь легенда. Но сила ведь не всегда в мечах, Матвей. — Ну да, — буркнул Матвей, крепче сжимая пакет. — Сила в том, чтоб вовремя понять, когда тебе сверху знак подают. Пошли уже домой, «экскурсовод», а то у меня пиво сейчас в лёд превратится. Дома матвей закинул банки в боковую панель холодильника, стараясь, чтобы они не звякнули слишком громко — почему-то перед Федей стало неудобно за свою «добычу». Дождавшись, когда за дверью ванной снова зашумит вода, он почти на цыпочках прошёл в зал. Стеллаж встретил его тишиной. Матвей присел на корточки, высматривая тот самый массивный корешок. Сердце почему-то бухало в рёбра, как будто он лез за чем-то запретным. Нашёл. Вытянул. Он раскрыл альбом сразу на нужной странице, как будто книга сама помнила, где он остановился. Снова этот взгляд. В полумраке комнаты, освещённой только тусклым светом из коридора, глаза на иконе казались ещё глубже. Матвей сглотнул и начал вчитываться в мелкий шрифт справки под репродукцией. «...Владимирская икона Божией Матери. Древнейшая святыня, привезённая из Византии. Летописи связывают с ней спасение Руси от множества захватчиков. Во время разорения Рязани хан Батый вошёл в собор, но, по преданию, встретившись взглядом с ликом Богородицы, не смог осквернить алтарь и развернулся... Аналогичное событие произошло в 1395 году под Ельцом, когда Тамерлан, увидев Её во сне на горе, в ужасе отвёл войска...» Дальше шло сухое описание: «...тип письма "Умиление", характерная особенность — обнажённая пяточка Младенца, обращённая к зрителю. Лик отличается необычайной психологичностью...» — Во блин... — выдохнул Матвей, не в силах оторваться. Он представил себе этого Батыя — дикого, злого, привыкшего жечь и убивать. Тот заходит в окровавленный храм, кругом дым, крики, а он поднимает глаза и видит это. И всё. Вся его великая армия, все его победы рассыпаются перед одной Женщиной с Ребёнком на руках. Матвей провёл пальцем по краю страницы, не смея коснуться самого лика. «Значит, не я один такой...» — подумал он. — «Даже ханы эти ломались под Её взглядом. Чего уж про меня говорить». Он вдруг вспомнил переход, Макса и тот белый свет фар. В груди снова сдавило, но на этот раз не от страха, а от какой-то странной горечи. Если даже таких головорезов, как Тамерлан, Она заставляла разворачиваться, то, может, и его, Матвея, Она вчера не просто так приложила этим взглядом? Может, не судила, а... останавливала? В ванной выключили воду. Матвей вздрогнул, захлопнул книгу и быстро запихнул её обратно на полку, на пару сантиметров глубже, чем было. Он выпрямился, отряхнул колени и пошёл на кухню за пивом, чувствуя себя так, будто только что подсмотрел чужую, очень важную тайну.