Пасха

Конец декабря в Ельце выдался колючим и снежным. Окна института изнутри покрылись морозными узорами, а в коридорах пахло мандаринами из чьих-то сумок и сырой шерстью пальто. Почти все зачёты были позади — оставался только английский, где «автоматы» уже грели душу, но сегодня была главная битва: защита курсовых у Морковниковой. Студенты оккупировали скамью у 304-й аудитории. Матвей, развалившись на сиденье и вытянув ноги в тяжёлых ботинках, лениво листал свою распечатку. Он выглядел так, будто пришёл на сеанс в кино, а не на экзекуцию, от которой зависел допуск к сессии. — Да чё вы как на поминках сидите? — хмыкнул Матвей, покосившись на друзей. — Ну, в натуре. Тройбан-то по-любому поставят. Кирилл нервно хохотнул, поправляя галстук, который надел специально для защиты: — Тебе хорошо, Соболь, ты у нас теперь «самородок». А я вчера три раза текст переписывал, у меня от ГК РФ уже в глазах рябит. Маша, обычно шумная и весёлая, сегодня только молча кивала, теребя в руках пушистый брелок на сумке. Она пыталась улыбаться, но было видно, что её «жизнерадостность» держится на честном слове. Рядом с Матвеем, выпрямив спину так, будто в неё вставили стальную спицу, сидел Федя. Он не произнёс ни слова за последние пятнадцать минут. Лицо его было бледным, а пальцы, сжимавшие папку с работой, побелели в суставах. Он смотрел в одну точку на противоположной стене, мысленно прокручивая ответы на возможные вопросы. Его интровертный мозг сейчас работал в режиме перегрузки: страх перед публичным выступлением был возведён в абсолют. Кристина выглядела как всегда безупречно: строгий жакет, ни одной лишней волосинки в причёске. Но Матвей, который за последние недели научился считывать «своих», заметил, как она то и дело поправляет часы на запястье — один и тот же жест каждые тридцать секунд. Её нервная система явно трещала по швам. — Петраускайте, — негромко позвал Матвей. — Ты часы сломаешь. Посмотри на меня: я даже не знаю, как точно называется третья глава в моей работе. И ничего, живой. Кристина резко повернула голову, хотела что-то ответить в своём обычном язвительном стиле, но только выдохнула и чуть заметно расслабила плечи. — Ты неисправим, Соболев. В этот момент дверь аудитории открылась, и на пороге появилась Морковникова. Она окинула их взглядом поверх очков — холодным, как декабрьское утро. — Первая тройка: Петраускайте, Тихомиров, Соболев. Заходите. Федя вздрогнул, словно от удара током, и медленно поднялся. Матвей легко вскочил на ноги, хлопнул Федю по плечу так, что тот едва не выронил папку. — Пошлите, Федос и Крис. Покажем им кузькину мать! Он первым шагнул в аудиторию, небрежно закинув папку под мышку. В коридоре осталось тревожное молчание Маши и Кирилла. Все трое присели за первую парту. Первой к кафедре вызвали Петраускайте. Кристина защищалась с механической точностью: её голос чеканил даты и параграфы истории гражданского права в России так уверенно, будто она сама эти законы и принимала. Ни одной запинки, ни единого лишнего жеста — идеальная юридическая машина. Следом настал черёд Феди. Он поднялся медленно, будто преодолевая земное притяжение. На фоне Кристины он выглядел почти прозрачным, как голограмма, которая вот-вот мигнёт и исчезнет. Тёмные коротко стриженные волосы подчёркивали бледность лица, а синее тонкое худи висело на его щуплой, высокой фигуре, делая его ещё более беззащитным перед комиссией. Федя встал за трибуну, вцепившись в обычную шариковую ручку. Он не собирался ничего писать, но пальцы жили своей жизнью: он нервно теребил её, крутил, перехватывал, щёлкал колпачком под столом. Матвей, наблюдая за этим с первой парты, невольно поморщился. «Тихомиров, хорош, — пронеслось в голове у Матвея. — Он сейчас эту ручку задрочит до конца, она ж у него в руках взорвётся нафиг». Голос Феди сначала дрогнул, но, зацепившись за знакомые термины, выровнялся. Он говорил тихо, избегая прямого взгляда Морковниковой, но по делу — глубоко и связно. Было видно, как тяжело этому интроверту даётся каждое слово, произнесённое на публику, но он держался, выжимая из себя остатки сил. Наконец, Морковникова кивнула, и Федя, почти шатаясь, вернулся на место. — Соболев, ваш выход, — сухо произнесла она. Матвей поднялся легко, по-хозяйски. В отличие от Феди, аудитория его не пугала — он привык быть в центре внимания, пусть раньше это и было внимание инспектора ПДН. Он вальяжно подошёл к кафедре, положил руки на края и попытался нажать на кнопку мыши, чтобы запустить заглавный слайд. Экран проектора остался девственно белым. Матвей нажал ещё раз, посильнее. Ноль реакции. Компьютер предательски завис, выдав синий экран или просто умерев в самый неподходящий момент. Комиссия выжидающе уставилась на него. Кирилл в дверях прикрыл рот рукой, а Федя, всё ещё сжимая свою злосчастную ручку, замер, готовый, кажется, сам броситься на помощь технике. Матвей пару секунд смотрел на мёртвый монитор, потом перевёл взгляд на Морковникову и широко, почти нагло ухмыльнулся: — Ну, технический прогресс, походу, против моего правового нигилизма, — выдал он, ни капли не смутившись. — Видимо, придётся на пальцах объяснять. Без картинок оно даже душевнее выйдет. Он отодвинул мёртвый ноутбук, выпрямился и, глядя прямо в глаза Морковниковой, начал говорить. Без слайдов, без подсказок на экране, без заученных по бумажке фраз. — В общем, раз техника приказала долго жить, пойдём по старинке, — он усмехнулся, засунув одну руку в карман брюк. — Моя тема — правовой нигилизм. И знаете, пока я это всё писал, я понял одну штуку: мы тут в институте учим, как «должно быть», а на улице все живут так, как «получается». Он начал вещать, и комиссия затихла. Это не было сухим докладом отличника. Матвей говорил о том, почему в его родном Задонске люди скорее пойдут «перетереть» к соседу, чем подадут иск в суд. Он разбирал причины — от исторического недоверия к власти до того самого чувства, что «закон — что дышло». Он приводил примеры, которые явно не брал из Википедии: про мелкие кражи, про то, как работает (или не работает) авторитет участкового, и почему сухая буква закона иногда проигрывает простому человеческому «по совести». Федя за первой партой перестал терзать ручку. Он смотрел на Матвея снизу вверх, и в его глазах читалось искреннее изумление. Он-то знал, сколько «копипаста» было в черновике, но сейчас Соболев выдавал чистую, концентрированную мысль. Это было то самое «личное отношение», о котором просила Морковникова, только умноженное на природную харизму и опыт парня, который эту изнанку права видел не в учебниках, а на собственном загривке. Матвей чеканил тезисы, иногда жестикулируя свободной рукой. Он даже умудрился ввернуть пару латинских терминов, которые ему накануне вдалбливал Федя, и ввернул их на удивление к месту. — …Так что нигилизм — это не просто когда на законы забивают, — подытожил Матвей, — это когда закон существует отдельно от народа. И пока они не встретятся где-то посередине, мы так и будем жить в двух разных реальностях. У меня всё. Он замолчал, облокотившись на кафедру. В аудитории повисла тяжёлая пауза. Морковникова ничего не сказала. Она долго и пристально смотрела на Матвея поверх очков, а потом медленно, скрипучим пером что-то записала в свой журнал. Её лицо оставалось непроницаемым, но она не задала ни одного уточняющего вопроса. — Присаживайтесь, Соболев, — сухо бросила она. — Петраускайте, позовите следующую тройку Иванова, Петровский, Яблочкина… Матвей вернулся на место к Феде, чувствуя, как по спине стекает капелька пота. Адреналин начал отпускать. — Ну как? — шепнул он Феде, с грохотом усаживаясь на стул. — Это было… — Федя замялся, подбирая слово, — мощно, Матвей. Ты даже про презумпцию не забыл. — А то, — Матвей выдохнул и наконец-то позволил себе расслабиться. — Зря, что ли, ты мне мозг полировал две недели? Теперь главное, чтоб эта «железная леди» нам не влепила по тройбану за плохую дисциплину. Они сидели и ждали, пока остальные пройдут через этот чистилище, чтобы узнать свои оценки. До Нового года оставалось всего ничего, и вкус победы уже ощущался где-то на кончике языка — как-то самое чешское пиво из холодильника. После завершения защиты, дверь аудитории захлопнулась перед самым носом, отсекая студентов от комиссии. В коридоре моментально сгустился тяжёлый, липкий воздух ожидания. Маша Иванова сразу прислонилась лбом к холодной побелке стены, а Кирилл Петровский нервно дёргал узел галстука, который за время защиты перекосился набок. — Всё, — выдохнул Кирилл, обращаясь в пустоту. — Она меня чуть на диспозиции не съела. Маш, ты как? — Не знаю, — глухо отозвалась Маша, не открывая глаз. — У меня в голове просто белый шум. Кажется, я назвала Гражданский кодекс Уголовным, когда разволновалась. Это финиш. Лиза Яблочкина стояла, прижимая папку к груди, как щит, и быстро юркнула на банкетку, уставившись в пол. Гул в коридоре то затихал, то вспыхивал с новой силой, когда кто-то пытался пересказать свой ответ, но быстро замолкал под общим шиканьем. Прошло десять минут. Двадцать. Матвей, который ещё полчаса назад строил из себя хозяина жизни, вдруг обнаружил, что не может найти места своим рукам. Он то совал их в карманы куртки, то вынимал, то начинал изучать трещины на линолеуме. В горле пересохло, а в животе скрутился тугой, горячий узел. Этот мандраж был ему до боли знаком. Точно так же его колотило в четырнадцать лет, когда он сидел в коридоре отдела полиции, ожидая своего первого ПДН. Тогда он тоже делал вид, что ему «по барабану», а сам до боли сжимал кулаки, слушая приглушённые голоса за дверью, где решалась его судьба — поставят на учёт или пронесёт. Сейчас ставки были другими, но чувство беспомощности — один в один. — Слышь, Федос… — негромко позвал он, не поворачивая головы. — Чё они там так долго? Рецепт оливье обсуждают, что ли? Федя сидел рядом, неподвижный, как изваяние. Он больше не теребил ручку — она сиротливо лежала на его колене. Он казался ещё более прозрачным, чем в аудитории, только кончики пальцев едва заметно подрагивали. — Совещаются, — тихо ответил Федя. — Комиссия никогда не ставит оценку сразу. Ей нужно взвесить каждое слово. — Да уж, как на базаре… — Матвей шумно выдохнул и прислонился затылком к стене. Кристина, стоявшая поодаль, обернулась и посмотрела на них. Её идеальный фасад тоже дал трещину — она то и дело покусывала губу, забыв про свою «механическую точность». Внезапно ручка двери 304-й аудитории дёрнулась. Звук щелчка замка прозвучал в тишине коридора как выстрел. Все моментально подобрались, вытянулись в струнку. — Заходите, — послышался сухой голос лаборантки. Матвей почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пятки. Он глянул на Федю, кивнул ему, скорее подбадривая самого себя, и первым шагнул в кабинет. Пора было узнать, стоил ли его «выход в свет» копирования информации с гугла в ТГП. В аудитории повисла тяжёлая, торжественная тишина. Преподавательница медленно открыла журнал, и по рядам пробежал коллективный вздох. Матвей вцепился пальцами в край парты, чувствуя, как под кожей пульсирует ожидание. — Итак, оглашаю результаты защиты, — Морковникова заговорила ровным, лишённым эмоций голосом, ведя ручкой по списку, начав с А, затем пройдя по списку. — …Иванова — пять. Маша тихонько всхлипнула от облегчения и уткнулась лицом в ладони. — Петраускайте — пять. Кристина лишь коротко кивнула, но Матвей заметил, как у неё наконец-то расслабились плечи. Она сохранила свой статус-кво. — Петровский — три. Кирилл понуро опустил голову, но, кажется, и тройке был рад — по крайней мере, не пересдача. — Соболев… — Морковникова сделала паузу. — Четыре. Хорошая работа, Матвей. Проблема возникла с техникой. Матвей почувствовал, как внутри буквально взорвался фейерверк. Четвёрка! У Морковниковой! Он, которого в школе считали «пропащим», получил «хорошо» по самому сложному предмету семестра. Ему хотелось вскочить и заорать от восторга, но он только крепко сжал кулак под столом и шумно выдохнул сквозь зубы. — Тихомиров — четыре, — продолжила преподавательница. Федя едва заметно кивнул. Для него четвёрка была закономерным результатом, хотя в глазах всё равно мелькнула тень разочарования — интровертная натура снова «съела» часть баллов за подачу. — Яблочкина — три… Матвей уже почти не слушал. Он повернулся к Феде и, не сдержавшись, с силой хлопнул его по плечу. — Слышь, Федос! Четвёрка! — прошептал он, сияя так, будто выиграл в лотерею. — Я ж говорил — доживём! Четыре, прикинь? Это ж почти пять, только без пафоса. Он чувствовал себя абсолютно живым. Весь этот декабрьский мороз, страх перед иконой, Кафка, «автоматный» английский и эта четвёрка по ТГП — всё сложилось в одну невероятную победу. Впереди был Новый год, и впервые за долгое время Матвею не хотелось от него прятаться. — Поздравляю, — тихо отозвался Федя, глядя на сияющее лицо друга. — Ты заслужил, Матвей. Честно. — Мы заслужили, — поправил его Матвей, уже прикидывая, какое пиво они купят вечером, чтобы отпраздновать это по-настоящему. Едва за дверью 304-й аудитории щёлкнул замок, коридор взорвался многоголосым гулом. Напряжение, копившееся неделями, лопнуло, как перетянутая струна. Кирилл, чей «трояк» в его системе координат приравнивался к олимпийскому золоту, первым сорвал с шеи галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Всё, народ, амнистия! — провозгласил он, обводя компанию сияющим взглядом. — Предлагаю сегодня у меня на квартире… ну, вы поняли. Нажраться до состояния полной потери правоспособности. Кто со мной? — Я в деле! — Матвей отозвался мгновенно. Адреналин от четвёрки требовал выхода, и перспектива провести вечер за «чешским» казалась единственно верным завершением дня. — Федос, ты как? Федя, который всё ещё выглядел как человек, только что вышедший из зоны боевых действий, медленно покачал головой. — Нет, ребят… я, пожалуй, пас. У меня голова раскалывается. Пойду домой, почитаю чего-нибудь. Или просто посплю. — Ну ты даёшь, отличник, — хохотнул Кирилл, но настаивать не стал. Матвей знал: если Федя ушёл в свою «раковину», выковыривать его оттуда бесполезно. *** Вечер у Кирилла дышал эстетикой конца 2016-го: в углу из хрипящей колонки доносился «Розовое вино», а в воздухе смешивался пар от вейпа с запахом дешевой пиццы. На подоконнике Кирилл сосредоточенно крутил светящийся спиннер, наблюдая за неоновыми кругами, пока Маша Иванова пыталась сделать эстетичное селфи в зеркале шкафа. Матвей сидел на низком диване, лениво потягивая пиво. На нём была черная футболка с надписью «РУССКИЙ АНДЕГРАУНД», идеально вписывающаяся в суровую атмосферу вписки. Лиза Яблочкина, демонстративно игнорируемая Матвеем, поправляла волосы и то и дело поглядывала на Кристину Петраускайте. Кристина сегодня выглядела как икона пабликов из ВК: на ней была объемная нежно-розовая толстовка Anti Social Social Club, а в руках она вертела «седьмой» айфон. — Слушай, Крис, — Матвей обратился к Петраускайте, проигнорировав очередную реплику Яблочкиной. — А ты чё, реально не верила, что я на четыре сдам? Честно скажи. Кристина усмехнулась, поправляя капюшон. — Честно? Я думала, ты просто скажешь «короче, вы поняли» и сядешь. Но ты удивил. — Да это всё Федос, — хмыкнул Матвей. Лиза, которой явно надоело быть в тени, вдруг громко заявила: — Ой, да ладно вам! Матвею просто повезло. Зато смотрите, что мне мой парень подогнал на праздник! Она показала фотку всем присутствующим гироскутера с синей подсветкой, которй стол, видимо, у неё дома. — Сказал, что это самая топовая модель. Теперь в универ буду на нём гонять по весне, — она самодовольно улыбнулась, ожидая восхищения. Кирилл на секунду оторвался от своего спиннера. — О, жир! Дашь затестить потом? Матвей даже глазом не повел. Для него это «чудо техники» выглядело так же нелепо, как и сама Яблочкина. — Маш, — крикнул он Ивановой, — передай там чипсы. А то у нас тут атмосфера какая-то… душная становится. На понтах все. Маша бросила ему пачку, и Матвей с хрустом вонзился в еду, полностью игнорируя обиженно поджатые губы Яблочкиной. Ему было плевать. Сегодня был его день, и портить его общением с теми, кто ему не интересен, он не собирался. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль о Феде: «Интересно, он там Кафку своего дочитал, которого я бросил, или спит уже?», но очередная шутка Кирилла заставила его отвлечься. Праздник продолжался. Но Матвею захотелось… отлучиться туда, куда ходят дамы «припудрить носик». Пиво взыграло в его организме и стремилось выйти естественным путём. В уборной Матвей стоял у унитаза, расслабленно привалившись плечом к кафелю. Дверь он прикрывать не стал — в квартире Кирилла все уже были в той кондиции, когда условности стираются, да и замок там вечно заедал. Звуки перекрывал невнятный бубнёж телевизора из комнаты. Когда в проёме возник силуэт Лизы, Матвей даже не вздрогнул. Он просто скосил глаза через плечо, не прерывая процесса. — Лиза, тебе реально интересно смотреть, как мальчики писают? — голос его звучал ровно, с налётом ленивого стёба. — Странные у тебя фетиши, Яблочкина. — Нет, я же вижу, как ты на меня смотришь, — Лиза не уходила. Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, и в её взгляде сквозила какая-то нелепая, пьяная уверенность. Матвей хмыкнул, застёгивая ширинку. — Ты с дуба рухнула? Я на тебя вообще не смотрю. — Ну помнишь, ты мне погулять предлагал? А я отказала, — она дёрнула плечом. — А теперь игнорируешь всё это время. Я тебя обидела, а ты что, ранимый? Матвей подошёл к раковине и открыл холодную воду. Он методично намылил руки, глядя на своё отражение — раскрасневшееся от пива, с жёстким прищуром. Слова Лизы вызвали у него только глухое раздражение. Тот случай, когда он по осени звал её «прогуляться», вылетел у него из головы. Для него это было теперь, как неудачный подкат: не вышло и хрен с ним. — Чтоб я да обижался, что ты меня гулять не позвала… — Матвей выключил кран и стряхнул капли воды прямо на пол. — Да нахрен надо. Слышь, выйди отсюда, а то я сейчас штаны сниму, а у тебя будет психическая травма. Не переживёшь ведь. — Обиженный мальчик угрожает, — Лиза даже не шелохнулась, продолжая свою игру в «роковую женщину». — Иди отсюда, — уже жёстче бросил Матвей, вытирая руки о висевшее рядом полотенце. — Не пойду. Матвей посмотрел на неё сверху вниз. Внутри закипала та самая злость, которую он обычно выплескивал в драках, но здесь бить было некого. Перед ним стояла просто подвыпившая девчонка, возомнившая о себе слишком много. В это время рядом кухня Кирилла тонула в сизом мареве. Кристина, привалившись к подоконнику, медленно выпускала дым в приоткрытую форточку. Она специально ушла сюда от общего гомона — ей нужно было выдохнуть после этой идеальной «пятёрки», которая далась ей ценой выжженных нервов. Справа, за тонкой перегородкой, шумела вода в туалете, а следом раздавался скрипучий голос Матвея и вкрадчивый, липкий тон Лизы. Кристина не подслушивала — в этой хрущёвке слышимость была такая, что не слышать было невозможно. — Ну и сиди тут, фетишистка, — бросил Матвей, шагая к выходу из туалета. Проходя мимо, он намеренно задел её плечом — сильно, ощутимо, так, что её качнуло в сторону косяка. Он не обернулся. Ему было глубоко плевать на её обиженные губы и всё, что она там себе напридумывала. Матвей вернулся в комнату гомона, на ходу хватая с общего стола новую банку пива. — Чего застрял? — крикнул Кирилл, размахивая куском пиццы. — Да так, — буркнул Матвей, с силой дёргая чеку. — На фауну местную любовался. Наливай давай, а то чё-то душно стало. Когда Лиза вылетела в зал, её визг разрезал пространство, как циркулярная пила. — Он набросился на меня! Соболев, ты животное! Ты меня лапал, ты… ты кофту мне порвал! — Лиза картинно схватилась за воротник, и её глаза наполнились мгновенными, фальшивыми слезами. В комнате воцарилась гробовая тишина. Музыка из колонок «Свена» внезапно показалась оглушительной, и Кирилл метнулся её выключить. Маша замерла с открытым ртом, глядя то на бледную Лизу, то на Матвея. Матвей стоял в центре комнаты. От обвинений взгляд стал тяжёлым, бычьим — тем самым, от которого в задонских подворотнях люди переходили на другую сторону улицы. — Ты чё, ебанутая совсем? — прорычал он. — Ты чё несёшь, Яблочкина? У тебя в башке вместо мозгов кисель скис? — Он… он врёт! Посмотрите на него, он же невменяемый! — Лиза зашлась в истерике, ища поддержки у парней. — Кирюх, он же меня чуть не… — Слышь, «жертва» режима, — раздался холодный, как лезвие бритвы, голос Кристины. Она вошла из кухни, небрежно держа сигарету в двух пальцах. Её взгляд, прямой и брезгливый, пригвоздил Лизу к месту. — Я курила на кухне. Дверь в туалет была открыта, когда ты сама за каким-то хером попёрлась к Матвею. Я слышала каждое слово вашего «диалога», — Кристина сделала паузу, эффектно стряхнув пепел прямо на ковёр Кирилла. — Матвей тебя даже пальцем не тронул. Это ты к нему лезла со своими обидками про «не погуляли». У тебя парень есть. Так что завали, Лиза. Противно слушать. Лиза мгновенно осеклась. Краска стыда пятнами проступила на её шее. Она открыла рот, закрыла, оглянулась на Машу, но та уже смотрела на неё с нескрываемым отвращением. Кирилл сплюнул на пол. — Лиза, — глухо сказал Кирилл, — собирай шмотки и вали отсюда. Чтоб духу твоего не было. Казалось бы, справедливость восторжествовала. Но Матвея уже «несло». Весь тот гнев, всё напряжение зачётов и утренний ПТСР выплеснулись наружу безобразной волной. Ему было плевать, что его оправдали. Ему было плевать на нормы приличия. — Да пошли вы все нахер! — рявкнул он, сбивая со стола пустую банку, которая с грохотом покатилась по полу. — «Жертва», блядь! А вы стоите, зенки вылупили! Думали, реально я? Да нахер вы мне все сдались с вашими драмами! — Матвей, остынь, Крис же всё объяснила… — начал было Кирилл, пытаясь положить руку ему на плечо. — Убери грабли! — Матвей дёрнулся, как ошпаренный, и с силой отпихнул Кирилла. — В гробу я видел ваш праздник! Один — индюк в галстуке, вторая — шлюха-фантастка! Правильные все, в институтах учатся… А внутри — гниль одна! Тьфу! Он смачно сплюнул на линолеум, не заботясь о том, что он в гостях. Схватил куртку, едва не сорвав вешалку, и, спотыкаясь о чужие ботинки, вывалился в коридор. — Совсем Яблочкина сбрендила! — донеслось уже с лестничной площадки вместе с отборным матом. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. Матвей выскочил в морозную ночь, тяжело дыша и едва не падая на скользких ступенях. Его шатало — не только от пива, но и от ярости. Он шёл по тёмному Ельцу, расстёгнутый, без шапки, чувствуя, как ледяной воздух обжигает лёгкие. — Твари… — бормотал он под нос, сбивая кулаком снежные шапки с почтовых ящиков. — Всё не по-людски у них. Всё через жопу. Морозный воздух наконец-то прочистил мозги. Матвей шёл, засунув руки глубоко в карманы куртки, когда в кармане завибрировал телефон. Он достал его — экран слепил яркостью. Кирилл. — Да, — буркнул Матвей, прижимая трубку к уху. — Матюх, слышь... — голос Кирилла в трубке был виноватым и каким-то пришибленным. — Извини, короче. За Яблочкину эту... Мы её выставили. Никто ей не поверил, честно. Просто ситуация такая... дебильная. Матвей остановился у заснеженного дерева, глядя на свои ботинки. Ярость ушла, оставив после себя только липкую усталость и лёгкий стыд за недавнюю вспышку. — Да ладно, Кирюх... — Матвей выдохнул облако пара. — Извини по-братски. Наговорил я там тебе... индюком назвал. Лишнее это было. Накрыло просто. — Бывает, — вздохнул Кирилл. — Обвинение-то серьёзное, да ещё под пивом всё воспринимается острее. Вернись, а? Маша вон пиццу греет, посидим нормально, без этой дуры. — Не, — Матвей покачал головой, хоть Кирилл его и не видел. — Не, в другой раз. Чё-то неохота уже. Я до дома догуляю, Федоса посмотрю. Давай, на связи. Он убрал телефон и свернул на улицу 9 Января. Елец засыпал, редкие фонари выхватывали из темноты жёлтые круги на снегу. Тихо. Только снег поскрипывал. И тут тишину разорвал звук. Матвей замер. Сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь, вбиваясь в рёбра. Этот звук он не перепутал бы ни с чем. Мотор ревел не по-заводскому — надрывно, хрипло, как будто глушитель прогорел или кто-то прилепил туда дешёвый тюнинг, чтобы казаться круче. Из-за поворота вынырнул серебристый «Солярис». Матвей стоял как вкопанный. Ему показалось, что реальность дала трещину. Глюк? Белочка от двух банок пива? Но машина была слишком осязаемой. Она пронеслась мимо, обдав его запахом дешёвого бензина и подняв вихрь снежной пыли. Та самая. Тот же цвет, тот же надрывный рёв, те же очертания, которые впечатались ему в сетчатку в ту ночь под светом фар. — Стой! — заорал Матвей, сам не зная зачем. Он сорвался с места, забыв про пиво, про усталость, про скользкую дорогу. Он бежал за ней, тяжело дыша, чувствуя, как лёгкие обжигает ледяным огнём. «Солярис» удалялся, его стоп-сигналы горели в темноте двумя злыми красными глазами. Матвей бежал, сокращая дистанцию на повороте, надеясь, истошно надеясь увидеть цифры. Ну же! Один взгляд — и всё закончится! Но когда машина притормозила на перекрёстке, Матвей задохнулся от бессильной ярости. Номера были заляпаны ровным, толстым слоем липкой дорожной грязи. Ни одной буквы, ни одной цифры. Словно машина сама знала, что за ней смотрят. «Солярис» газанул, вильнув задом, и скрылся в темноте переулков. — Сука!!! — Матвей остановился, согнувшись пополам и упираясь ладонями в колени. — Сука! Сука! Сука! Он ударил кулаком по обледенелому стволу дерева. Боль обожгла руку, но она была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Он был так близко. Он почти схватил эту тень за хвост. Он стоял посреди пустой улицы, тяжело хрипя, а перед глазами всё ещё стоял серебристый бок машины, уходящий в темноту. Теперь он знал точно: это не был призрак. Она была здесь. В Ельце.