Пасха

Субботнее утро Лазаревой субботы встретило их густым, влажным туманом, который съедал звуки города. Они шли к Великокняжеской церкви молча. Матвей то и дело поглядывал на дорогу, ожидая увидеть знакомый силуэт, но площадка перед храмом была пуста. Ни красного хэтчбека, ни серебристого «Соляриса» — только пара старых припаркованных «Жигулей» и тишина. — Видишь? — негромко сказал Федя, поправляя рюкзак. — Никого нет. Может, это всё-таки совпадение было? Один раз заехал человек и всё. — Не... не может быть всё так мудрёно, — Матвей упрямо мотнул головкой, заходя в церковные ворота. — Пазл должен сложиться. Слишком много «случайностей» для одного маленького города. Они переступили порог храма. Внутри уже вовсю шла служба. Воздух, пронизанный запахом ладана и горящих свечей, обволакивал, заставляя Матвея невольно замедлить шаг. Сверху лились звуки литургии — хор пел слаженно, и это многоголосье странным образом отозвалось где-то в груди. Стало спокойнее, будто та лихорадка, что била его всю ночь у компьютера, наконец отступила, сменившись ровным, сухим теплом. В центре, перед алтарем, стоял священник. Он был совсем молодым, не старше тридцати лет, а то и моложе, с аккуратной русой бородкой и сосредоточенным, почти строгим лицом. Его движения были уверенными, лишенными какой-либо суетливости. — Это, видимо, Павел, — шепнул Матвей на ухо Феде, кивнув в сторону алтаря. — Наверное... не знаю, — так же тихо ответил Федя, озираясь по сторонам. Они простояли почти всю службу, забившись в угол за массивной колонной. Матвей сканировал толпу: старушки в платках, пара семейных пар, какой-то старик в поношенном пальто. Никаких «Миш» в трениках, никаких блондинов с хамоватым взглядом. Пространство церкви было заполнено обычными, неброскими людьми. Когда служба уже близилась к завершению и священник вышел с чашей, Федя потянул Матвея за рукав. — Видимо, однофамильцы... — прошептал он. — Зря мы вскочили в такую рань. — Ну не знаю, — Матвей нахмурился, не сводя глаз с молодого священника. — Я не понимаю. Зачем тогда серебристый «Солярис» вчера именно сюда подъезжал? Прямо к крыльцу, с таким ревом? — Ну, может... Был же праздник, Благовещение, завтра тоже праздник. Человек просто свечку зашел поставить? — предположил Федя. — За упокой? — Матвей криво усмехнулся. — Если этот кто-то зашёл в церковь, то он как-то связан с попом. — А может, он в магазин зашёл рядом, мы же этого не знаем точно, — Федя старался найти самое простое объяснение, его интровертная натура отчаянно сопротивлялась теории заговора. — Мы же бабушку пропускали, обзор закрыт был. — Я точно помню — дверь была открытая, — Матвей сжал переносицу, пытаясь восстановить картинку в голове. — Кто-то выходил с пассажирского сидения и растворился будто. Сквозь землю провалился. Я ничего не понимаю уже. Служба продолжалась. Молодой священник Павел читал молитвы, и его голос, чистый и звонкий, разносился под сводами, перекрывая шепот Матвея. Матвей смотрел на него и чувствовал, что под этой маской спокойствия скрывается что-то, что ему еще только предстоит расковырять. Фамилия «Короленко» на расписании жгла глаза. Он не верил в совпадения, особенно в те, у которых был звук тюнингованного глушителя. Солнце окончательно пробилось сквозь туман, и когда они вышли за церковные ворота, свет больно резанул по глазам. Матвей зажмурился, а когда открыл их — замер, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. У края тротуара, там, где вчера стоял серебристый призрак, теперь отчетливо и нагло сиял на солнце серебристый «Солярис». Матвея накрыло мгновенно. Перед глазами вспыхнула октябрьская ночь, визг резины и тот самый глухой, страшный удар человеческого тела о металл и стекло. Взгляд зацепился за правый край лобового стекла. Макс ударился именно здесь. Матвею казалось, что он даже видит эту невидимую метку, эту деформацию, которой, возможно, уже не было, но которая навсегда отпечаталась в его памяти. — В125УХ... — прошептал Матвей, читая номер. — Сорок восьмой. Номер вчерашний. Но вчера он казался серебристым из-за тумана и сумерек. Это он, Федя. Один в один. — Точно? — Федя стоял рядом, его голос дрожал. — Мало ли белых машин... — Вот те крест! — Матвей быстро перекрестился на купола, не отрывая взгляда от машины. — Я этот изгиб фары из тысячи узнаю. Он лихорадочно выхватил телефон и начал фотографировать: номера, диски, характерную царапину на бампере. Руки его мелко дрожали от переизбытка адреналина. — И что теперь делать? — Федя растерянно озирался, боясь, что сейчас из храма выйдет хозяин. — Фотки в ментуру, — отрезал Матвей, убирая телефон. — Я скажу «опознал». Приду и в лицо им кину: вот она, тачка, которая Макса сбила. И пусть только попробуют сказать, что у них «недостаточно улик». Ярость, которая затихла на службе, вспыхнула с новой силой. Матвей шагнул к машине, его лицо исказилось. — Блин, колёса ему, что ли, проткнуть? Или вдарить прямо сейчас? — он замахнулся кулаком, целясь в боковое стекло. — Пусть знает, сука, что за ним пришли! — Матвей, стой! — Федя мертвой хваткой вцепился в его куртку, оттягивая назад. — Ты что творишь? Если ты её сейчас изуродуешь, мы ничего не докажем. Если хозяин рядом, он должен вернуться. Мы просто его спугнем! Давай постоим, подождём... Посмотрим, кто в неё сядет. Матвей тяжело дышал, глядя на чистое белое крыло машины. Кулак чесался, хотелось почувствовать, как под костяшками трещит пластик и крошится стекло. Но кротость Феди подействовала как холодный душ. — Вот добрый ты человек, Федя... — Матвей опустил руку, но всё равно напоследок яростно замахнулся на машину, не коснувшись её. — Даже к этому... гаду со всей душой. — Я не к нему, я к тебе, — тихо ответил Федя. — Пошли отсюда, нас не должны заметить рядом с ней. Они быстро перешли на другую сторону улицы и спрятались за лысыми кустами сирени в старом сквере, откуда площадка перед церковью была видна как на ладони. Матвей достал сигарету, но зажигалка в пальцах никак не хотела давать пламя. Его взгляд был прикован к белому капоту. Теперь он знал, как выглядит смерть в металле, и он не собирался спускать с неё глаз. Час ожидания в засаде превратился в пытку. Апрельский воздух, поначалу казавшийся теплым, теперь пробирал до костей, а нервное напряжение выжимало из Матвея последние капли терпения. — Всё, Федос, я больше не могу, — прошипел Матвей, переминаясь с ноги на ногу. — Сейчас либо я взорвусь, либо пузырь. Его натура взяла верх над всякой конспирацией. Матвей отошел на пару метров вглубь сквера, за густое дерево, где его не было видно с дороги. Слышно было только, как он возится с ремнем джинсов и яростно материт под нос «эту сраную слежку». Федя остался на «посту», не сводя глаз с белого «Соляриса». И именно в этот момент двери церковной ограды скрипнули. — Матвей! Идут! — шепотом, переходящим в свист, крикнул Федя. — Блять! — донеслось из-за дерева. Послышалась возня, звук застегиваемой молнии, и Матвей, на ходу заправляя футболку, выскочил к Феде, уже доставая телефон и открывая камеру. К машине подошли двое. Первый — тот самый молодой священник, которого они видели на службе. Теперь на нем не было облачения, только обычный серый свитшот и темные брюки, что делало его похожим на обычного парня из университета. Вторым был тот самый Мишка Короленко — белобрысый, в той же серой ветровке, наглый и спортивный. Они постояли у водительской двери минуту. Священник что-то негромко говорил, положив руку Мишке на плечо, — жест был наставнический, почти отеческий или братский, так Матвей клал руку на плечо Соне. Мишка Короленко слушал, неохотно кивая, затем открыл дверь, сел за руль «Соляриса» и, крутанув мотор так, что окрестности огласил знакомый рев, рванул с места. Священник остался стоять на тротуаре, глядя вслед уезжающей машине. Он тяжело вздохнул и уже развернулся, чтобы войти назад на территорию церкви. — Стой! — Матвей сорвался с места. Он рванул через дорогу, не глядя по сторонам. — Господи, куда он бежит, а... — выдохнул Федя, чувствуя, как сердце уходит в пятки, и бросился следом. Он всерьез опасался, что сейчас Матвей просто вцепится молодому священнику в горло. Матвей подлетел к мужчине почти вплотную, затормозив в паре шагов. Он тяжело дышал, лицо пошло красными пятнами, а в глазах метался дикий огонь. — Отец... здравствуйте, — выдавил Матвей, пытаясь унять одышку. — Не знаю... как к вам обращаться правильно. Мы тут... фух. Священник замер у калитки. Он не выглядел испуганным — скорее растерянным и искренне любопытным. Он перевел взгляд с взмыленного Матвея на подбежавшего Федю, который выглядел так, будто готов провалиться сквозь землю от стыда. — Здравствуйте, — мягко ответил священник, внимательно разглядывая молодых людей. — Вы были сегодня на службе, я вас помню. Вас что-то беспокоит? — Мы... — Федя встал рядом с Матвеем, пытаясь перехватить инициативу, пока тот не ляпнул что-нибудь про «ухандохать». — Простите, мы просто... мы хотели спросить про ту машину, что сейчас уехала. Нам очень важно. Понимаете, это... это вопрос жизни и смерти. Матвей стоял рядом, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри всё клокочет. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его так и подмывало рявкнуть: «Чья тачка? Где он был в октябре?», но он вовремя поймал взгляд священника — спокойный, проницательный, почти прозрачный. Матвей вдруг понял: если он сейчас откроет рот, его ярость выжжет всё. Его просто примут за городского сумасшедшего или бандита, и калитка захлопнется навсегда. Он глянул на Федю. Тот стоял бледный, теребил лямку рюкзака, и было видно, каких титанических усилий ему стоит этот разговор. Для Феди заговорить с незнакомым человеком на улице — уже подвиг, а здесь... — Это машина моего родственника, — повторил священник, чуть склонив голову набок. — А вам зачем? Вы ищете Михаила? Федя сглотнул. Он не смотрел священнику в глаза — его взгляд блуждал где-то в районе воротника на сером свитшоте отца Павла. — Понимаете... — начал Федя, и голос его вначале сорвался, но он тут же взял себя в руки. — Нам очень нужно с ним поговорить. Насчет... насчет... одного... ДТП. Мы не из полиции, нет. Мы просто... Мы друзья человека, который очень сильно пострадал. Священник заметно переменился в лице. Тень тревоги пробежала по его лбу, он на мгновение обернулся в сторону, куда уехал белый «Солярис». — ДТП? — переспросил отец Павел. — Михаил... он водит иногда резковато, я знаю. Это мой двоюродный брат. Но он ничего не говорил о происшествиях. Когда это случилось? Матвей дернулся, хотел вставить свои «пять копеек», но Федя едва заметно выставил ладонь назад, удерживая друга. — В октябре, — тихо сказал Федя. — В городе Задонске. Там была серебристая машина, очень похожая на эту. И звук... понимаете, звук такой особенный. У этой машины он такой же. Отец Павел нахмурился, его взгляд стал тяжелым, раздумчивым. Он долго молчал, и в этой тишине было слышно только, как шумят старые липы в церковном дворе. — В октябре, — медленно повторил священник. — Знаете, мне кажется, вы что-то путаете. Я не знаю, что вы ищете, но Михаил — парень сложный. Он часто попадает в неприятности, и я пытаюсь направить его, как могу. Но если речь идет о чем-то серьезном... о том, что случилось... Матвей стоял, скрестив руки на груди, и чувствовал, как внутри закипает привычное недоверие. «Родственник, значит... Конечно, сейчас начнет выгораживать своего», — зло подумал он. Однако, глядя на священника, Матвей не видел в его лице ни тени той скользкой изворотливости, которую привык встречать у людей. Глаза отца Павла были полны какой-то печальной ясности, в них не было суеты или желания юлить. Он стоял прямо, не пряча рук, и в этом жесте было слишком много достоинства для простого прикрытия. Разговор продолжал вести Федя. Он говорил тихо, но каждое слово в утреннем воздухе звёло, как церковный колокол. — Понимаете... В начале октября прошлого года, в Задонске, именно эта машина насмерть сбила человека. Ночью, на трассе. Машина скрылась, водитель даже не притормозил. Сейчас идёт следствие, — Федя чуть качнул головой в сторону друга. — А Матвей — лучший друг погибшего. Он был там в ту ночь. Он видел её своими глазами и слышал этот звук. Он ищет её уже шесть месяцев. Каждый день. Отец Павел вздрогнул, будто его ударили. Он перевёл взгляд на Матвея, и в этом взгляде было не осуждение за недавнюю дерзость, а глубокое, человеческое сострадание. — Шесть месяцев... — повторил священник. — Значит, всё это время вы несли эту тяжесть. — Мы просто хотим знать, кто был за рулем, — Федя сделал шаг вперед, его голос дрожал от напряжения. — Эта машина принадлежит Михаилу Короленко? — Да, машина действительно Мишкина, — отец Павел вздохнул, и в этом вздохе слышалась бесконечная усталость. — Но я даю вам слово перед этим храмом: я ничего не знаю про ДТП. И Михаил мне ничего подобного не рассказывал. Он замолчал, глядя на пустую дорогу, где ещё недавно стоял белый «Солярис». В его взгляде не было попытки выгородить брата или увести следствие в сторону — только искренняя, тяжёлая растерянность человека, перед которым внезапно разверзлась бездна. — Миша — наш алтарник, — негромко продолжил священник, и Матвей увидел, как пальцы отца Павла чуть дрогнули. — Он помогает мне в храме, готовит кадило, подаёт свечи. Я видел его в октябре, видел в ноябре... Если он совершил такое и скрыл... — отец Павел прервался, подбирая слова. — Я не могу в это поверить. Но я не знаю. Правда, ребят. Матвей смотрел на него и понимал: поп не лжёт. Тот самый наглый Мишка, который вчера скалился в подворотне, здесь, под этими сводами, был просто младшим братом, помощником, частью привычного мира. И это «я не знаю» из уст священника прозвучало для Матвея страшнее любого прямого отрицания. Оно означало, что тень упала на всё: на семью, на храм, на тихую жизнь алтарника. — Вы говорите, был звук? — отец Павел снова посмотрел на Матвея. — Специфический? — Да, — отрезал Матвей. — Такой звук не перепутаешь. — У этой машины действительно модифицирован выхлоп. Михаил купил её уже такой у кого-то из своих знакомых, — священник потёр лоб, будто пытаясь унять внезапную боль. — Знаете что... Приходите завтра. Я поговорю с ним. Не как следователь, а как брат. Если на этой машине была пролита кровь, она не может просто так стоять у ворот церкви. Он развернулся и медленно, словно внезапно постарев на десять лет, пошёл к дверям «Дома призрения». Федя и Матвей остались стоять у калитки. — Алтарник... — прошептал Матвей, глядя на свои руки. — Федь, ты слышал? Он там свечки носит, а по ночам людей давит. — Отец Павел сказал, что не знает, — тихо поправил Федя. — И мне кажется, он действительно хочет это выяснить. Пошли, Матвей. Нам здесь больше делать нечего. Пока что. Матвей яростно чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся, выпуская густой дым в прохладный апрельский воздух. Они шли по разбитому тротуару в сторону центра, и гнев внутри него никак не утихал. — Вот объясни мне, Федос, как так-то? — Матвей мотнул головой в сторону оставшейся позади церкви. — Поп, святой человек, брат родной, пусть и двоюродный... И он не знает, что у него под носом происходит? Что его родственник людей по трассам раскидывает? Как можно быть таким слепым? Федя шёл рядом, глядя себе под ноги. Он выглядел вымотанным после этого разговора. — Матвей, ну ты тоже не равняй всех под одну гребенку, — тихо отозвался Федя. — Мишка — подлец ещё тот, поверь мне. Мы с ним в одной школе, в одном классе учились. Он меня там травить мог по полной, жизни не давал, пока я в книги не зарывался. Он мастер двойной игры. Да и тем более — двоюродный брат. Я вот со своими двоюродными дай бог раз в год вижусь на праздниках. Вряд ли отец Павел — тот человек, который обязан знать о каждом его ночном выезде. Матвей сплюнул. — Ладно, допустим. Но смотри: предположим, за рулем был этот болотный хмырь. Тогда что он делал ночью в октябре в Задонске? Какого черта его туда понесло? — Я не знаю, Матвей. Если б я знал... Но я не знаю, — Федя вздохнул и тоже достал сигарету. Он закурил, и это было лучшим доказательством его нервного состояния. — Там могла быть целая компания. Или Лиза... — Так, ладно, — Матвей остановился как вкопанный. — А где этот Мишка живёт? Мы не будем ждать до завтра. Я хочу посмотреть где у нас любители корейских машин обитают. Федя затянулся, щурясь от дыма. — Вот этого я не знаю... — Он сделал паузу, обдумывая что-то. — Но я думаю, кое-кто точно знает. Кристина же с ним встречалась. Уж она-то его до дома провожала или он её. — Точняк! — Матвей тут же выхватил телефон и, быстро листая контакты, нажал на вызов. Трубку взяли после третьего гудка. — Алло? — голос Кристины звучал настороженно. — Алло, Кристин, здорово. Тут такое дело... Слушай, нам срочно надо узнать, где Мишка Короленко живёт. Прямо сейчас адрес нужен. — А я что, знаю? — в голосе Кристины послышалось раздражение вперемешку с обидой. — Зачем он вам? Опять драться полезешь? — Кристин, — Матвей постарался придать голосу максимум убедительности, хотя внутри всё кипело. — А кто с ним встречался? Я, что ли? Или Федос? Кристин, это реально срочно. Не для махача, для дела. Вопрос жизни и смерти, понимаешь? На том конце провода повисла тишина. Кристина тяжело вздохнула, видимо, вспоминая вчерашний инцидент в подворотне и то, как Матвей её вытащил. — Ладно... В Засосне он живёт. Клубная, один «г». Но вы там осторожнее, у него соседи такие же отбитые, как и он сам. — Клубная, один «г»... Понял. Спасибо, Кристин. С меня причитается. Матвей сбросил вызов и посмотрел на Федю. — Засосна. Клубная. Погнали, Федос. Посмотрим, какая там «клубная» жизнь у него. Через двадцать минут дребезжащий ПАЗик высадил их в Засосне. Остановка «Парк Железнодорожников» встретила их специфическим елецким колоритом: гул поездов с путей перемешивался с криками грачей на голых ветках. Апрельский Елец здесь казался серым и неприветливым — остатки черного снега в кюветах, лужи, покрытые бензиновой пленкой, и бесконечные ряды силикатных пятиэтажек, которые в этот пасмурный полдень выглядели как декорации к фильму про упадок. Они дошли до Клубной. Двор домов 1в и 1г был типичным «каменным мешком» с разбитыми дорожками. И там, прямо у обшарпанного крыльца, стоял белый «Солярис». На фоне старой заборной краски его кузов сиял вызывающе чисто. — Вот она где, нечисть, хоронится... — прошипел Матвей, наводя камеру. Щелчок телефона — и они быстро ретировались на детскую площадку, присев на покосившуюся лавочку у ржавой горки. — Ну всё, сейчас я фараонам сообщу, — Матвей лихорадочно листал контакты. — Кому? — не понял Федя. — Ментам, чтобы точно. Так, блин... а надо в Елец или в Задонск? Куда звонить, если сбили там, а тачка тут? — Лучше и туда, и туда, — рассудил Федя. — Чтобы не отнекались. Матвей вскочил, прижимая трубку к уху. — Ага. Сейчас я попробую в дежурку Задонска... Через минуту он зло отшвырнул телефон от лица. — Сказали: «Сегодня неприёмный день, суббота, звоните в понедельник в дежурную часть». Офигеть у них сервис! Он тут же набрал елецкий номер. Шли длинные, издевательские гудки, пока связь не оборвалась короткой серией «занято». — Там вообще не отвечают. Всё ясно, мы в жопе. Сука, если увижу его сейчас — убью... В этот момент дверь подъезда с грохотом распахнулась. Федя среагировал быстрее — он буквально сжал Матвея за шею, заталкивая его за железный бок горки, и сам пригнулся, осторожно выглядывая из-за стойки. Из подъезда вышла Лиза. На ней была короткая куртка и обтягивающие джинсы, она выглядела слишком ухоженной для этого унылого двора. — Она тут с ним? — дернулся Матвей, но Федя мгновенно накрыл его рот ладонью, больно прижав губы к зубам. — Ты можешь помолчать хоть пять минут?! — прошипел Федя так зло и яростно, что Матвей на секунду опешил. Лиза их не заметила. Она уверенно направилась к выходу из двора, то и дело поправляя сумку. — Пойдём, только тихо, — скомандовал Федя. Они двинулись следом, прячась за припаркованными машинами и углами домов. Матвей пригибался, чувствуя себя полным идиотом. «Мы чё, в шпионском кине, что ли?» — крутилось у него в голове. Весь этот антураж — засады, слежка, скрытность — казался ему нелепым, пока он не увидел, как Лиза остановилась. Они нырнули за угол дома. Лиза нервно оглянулась, быстро проверила что-то в телефоне и подошла к старой вишне, растущей у самого фундамента. Она наклонилась, запустила руку в прошлогоднюю листву у корней и выудила оттуда небольшой, туго перемотанный синей изолентой свёрток. Сунув его в карман, она резко развернулась и направилась прямо в сторону их угла. — Рвём! — выдохнул Федя. Они сорвались с места и со всех ног бросились через весь двор, петляя между сушилками для белья и гаражами, чтобы не попасться ей на глаза. Забежав за соседнюю пятиэтажку, Матвей остановился, хватаясь за сердце. — Чё... чё это сейчас было? — выдохнул он, глядя на Федю. — Она че, закладку подняла? Чувство справедливости в Матвее сейчас смешивалось с абсолютным шоком.