Пасха

Одержимость Матвея вышла на новый уровень. Потратив часть «заначки», он раздобыл на сомнительном форуме слитую базу ГАИ по Липецкой области. База была «протухшей» — 2015 года, но в ней он всё же откопал то, что искал. Красный хэтчбек с елецкими номерами числился за Короленко Михаилом Александровичем. Но тупик никуда не делся. В базе 2015 года «Солярисов» было столько, что в глазах рябило, а номера той самой машины из октября Матвей не знал. Связь между Мишкой и Лизой была очевидной, но связь между Мишкой и трагедией в Задонске всё ещё висела в воздухе, как горький дым. В апреле Елец наконец-то сдался весне. Воздух стал мягким, влажным и по-настоящему тёплым. На площади перед величественным Вознесенским собором было шумно: повсюду мелькали яркие куртки школьников. Судя по растерянным лицам и фотоаппаратам на шеях — привозная экскурсия. Матвей и Федя стояли у кованого забора, пригретые солнцем. Матвей лениво пускал дым, щурясь на золотые купола. От группы отделился парень и направился прямо к ним. Высокий, плечистый, в очках с тонкой оправой, которые придавали его спортивному виду какую-то странную, умную мягкость. Он подошёл нерешительно, чуть сутулясь, будто стеснялся своего роста. — Ребят, а где здесь какой-нибудь магазин? — спросил он, глядя немного в сторону. — Вон там за углом «Пятёрочка», — Матвей махнул рукой в сторону купеческих рядов. — Спасибо, — парень замялся, переминаясь с ноги на ногу. — А вы здешние? — Ну, можно сказать и так, — хмыкнул Матвей, разглядывая гостя. — Понятно, — кивнул тот, продолжая с любопытством оглядывать старые улочки, словно пытался запомнить каждую деталь. — А вы не местные? Откуда? — подал голос Федя. — Из Жигулёвска, Самарская область, — ответил парень и тут же добавил, будто оправдываясь: — Нас на три дня привезли, по городам возят. — Понятно, — Матвей стряхнул пепел. — Школьники? — Да, мы — одиннадцатый класс. — Понятно. Как звать? — Дима, — представился парень, протягивая руку. Матвей крепко пожал её, отметив про себя, что хватка у «школьника» была мужская. — Ребят, а… сигаретой угостите? — Дима понизил голос и заговорщически глянул на своих учителей в отдалении. — Не, дружище, — Матвей усмехнулся, пряча пачку в карман. — Курение вредит школьному здоровью. Тебе ещё ЕГЭ сдавать, лёгкие пригодятся. — Блин, — Дима разочарованно вздохнул, но спорить не стал. — Ну, всё равно спасибо! Он развернулся и крикнул куда-то в гущу сверстников: — Катюха, тут магаз за углом, пойдём! Когда Дима, размашисто шагая, скрылся за углом собора, Федя проводил его долгим взглядом. — Одиннадцатиклассники… — Федя сокрушённо поправил воротник. — А выглядят старше меня. И выше раза в два. Матвей проводил взглядом широкую спину самарского гостя и криво усмехнулся. — На жигулёвском пиве выращенные, Федос. Там экология такая — или в спорт, или в бандиты. Видел, какой здоровый? В наше время школьники такими не были, только второгодники, как я. Он затушил окурок о подошву и бросил его в урну. Весеннее солнце пригревало, но мысли Матвея снова утекли к «Солярису». Где-то здесь, среди этих древних камней, ходил человек, который, возможно, тоже когда-то был просто «здоровым школьником», пока не сел за руль и не превратился в убийцу. Весеннее солнце продолжало припекать, но на площади перед собором поднялся легкий ветерок. Матвей проводил взглядом Диму из Жигулёвска — парень шел по-особенному уверенно, как человек, который привык к большим пространствам и волжским ветрам. — Странные они, — Матвей облокотился на забор. — Из такой дали в Елец притащились. Что они тут забыли? — Ну, Елец — город древний, — Федя задумчиво разглядывал лепнину на соседнем здании. — Здесь история на каждом шагу. Матвей только хмыкнул. Его мысли снова вернулись к базе ГАИ. Красная машина Короленко была теперь подтвержденным фактом, но это знание тяготило. Связей было много, но они не складывались в четкую картинку. Всё казалось каким-то перепутанным клубком: Лиза со своими амбициями, Мишка на его мощном хэтчбеке, задонские каникулы… — Слушай, Федь, — Матвей затянулся последним разом и выкинул бычок. — А этот Короленко… он давно в Ельце? — Он мой одноклассник, забыл? — Федя пожал плечами. Матвей посмотрел на свои руки. — Ладно, — Матвей выпрямился, разминая затекшую спину. — Пошли. У нас еще куча дел, а мы тут школьников обсуждаем. Жигулёвск, Самара… У людей жизнь кипит, а мы в своих подозрениях закопались. Они пошли прочь от собора, мимо старых купеческих лавок. Елец цвел и пах талой водой, заставляя на мгновение забыть о базе данных, слитых номерах и гнилой челюсти Короленко. Матвей чувствовал, что весна дает ему передышку, но где-то в глубине души знал: это затишье перед настоящей бурей, которая обязательно грянет, как только первый гром разорвет апрельское небо. — Знаешь, — вдруг сказал Федя, перепрыгивая через очередную лужу. — Ты правильно Диме сказал, курение вредит. Так что бросай. А я уж за тобой. Матвей только шутливо замахнулся на друга, и они, смеясь, скрылись в одном из узких переулков, оставляя площадь и школьников позади. Матвей и Федя свернули во дворы, где весенняя распутица еще удерживала власть, и вышли аккурат к Великокняжеской церкви. Красный кирпич церкви ярко горел на фоне синего неба, но Матвей замер не от архитектурных красот. Из-за угла, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, выкатился серебристый «Солярис». — Чё?.. — выдохнул Матвей, и сердце у него пропустило удар. Тот же звук. Низкое, утробное гудение переделанного глушителя, которое он слышал в ту роковую ночь и которое преследовало его в кошмарах. Это был не просто шум мотора — это был рык зверя, которого он выслеживал полгода. Машина затормозила у входа, стекла — глухая черная тонировка, за которой не разобрать даже силуэта. Матвей, как заведенный, впился глазами в номерную рамку, шепча под нос, чтобы впечатать в память: — В-125-У-Х, сорок восьмой регион. В-125-У-Х… Дверь машины начала медленно открываться, и Матвей уже подался вперед, сжимая кулаки, как вдруг между ними и машиной возникло непреодолимое препятствие. — Милочки, дайте пройти, — раздался дребезжащий голос. Прямо перед ними открылась калитка своего дома и возникла сухонькая старушка, которая с невероятным упорством тащила за собой тяжеленную сумку на колесиках. Колесики противно скрипели, застревая в колее. — Бабушка, у нас тут… — Матвей дернулся в сторону, пытаясь заглянуть за спину пенсионерки. — Блин… Проходите, проходите скорее! Пока они подавали бабке руку, пока та, бормоча благодарности, перекатывала свою «кравчучку» через порог, послышался резкий хлопок двери. «Солярис» взревел, выплевывая облако сизого дыма, и с пробуксовкой рванул с места, уходя в сторону улицы Советской. — Стой! — Матвей сорвался с места, разбрызгивая грязь из-под ботинок. Он пробежал метров пятьдесят, но машина уже скрылась за поворотом. Матвей остановился, тяжело дыша, и в этот момент его за плечо поймал запыхавшийся Федя. — Куда ты?! — Федя едва переводил дух. — Ты понимаешь, что ты за ним не добежишь? Это машина, Матвей! К тому же… может, это вообще другая. Серебристых сотни. — Нет… — Матвей согнулся пополам, упираясь руками в колени. — Я по… звуку… понял… фух… Это… он… Да… Курить меньше… надо… Лёгкие сейчас выплюну. Федя выпрямился, оглядываясь по сторонам. — Матвей, послушай, — Федя понизил голос. — Раз это он, значит, он кого-то привёз. Машина стояла всего минуту. Тот, кто вышел, не мог уйти далеко по прямой — мы бы его увидели. Значит, этот человек либо зашел в церковь, либо нырнул в какой-то магазинчик поблизости. Туда, куда можно успеть заскочить за ту секунду, пока мы бабку пропускали. Матвей поднял голову. Глаза его блеснули. — Федя… ты голова. Реально… чертов гений. Побежали туда! Матвей, позабыв об одышке, рванул обратно к церковным воротам. — Вот он может спокойно ходить?! — в отчаянии крикнул Федя в пустой двор. — Матвей! Подожди! Федя бросился вдогонку за другом. Матвей остановился у кованых ворот, хватая ртом влажный воздух. Перед ним возвышалась Великокняжеская церковь — одно из самых необычных зданий Ельца. Облицованная ярким майоликовым кирпичом, с тонкими башенками и хрустальными крестами, она казалась нарядной шкатулкой, случайно забытой среди частных дворов. Рядом, подпирая её боком, стояло внушительное здание из жёлтого кирпича с высокой треугольной крышей. Федя догнал его через полминуты, держась за бок и тяжело отдуваясь. Лицо его раскраснелось. — Ещё одна такая пробежка… — выдохнул он, — и будешь бегать сам. У меня сердце сейчас в ботинки упадёт. — Да блин, Федя, это ты даже слишком медленный, — огрызнулся Матвей, хотя у самого в груди всё ещё свистело. Он поднял голову, разглядывая фасад соседнего здания. Его взгляд зацепился за длинную надпись, высеченную в камне ещё той, старой орфографией с «ятями» и «ерами». Матвей начал медленно читать вслух, спотыкаясь на непривычных буквах: — «Домъ призрѣнія въ память 300-лѣтія царствованія дома Романовыхъ Елецкаго Общества Хоругвеносцевъ, состоящаго подъ Августѣйшимъ покровительствомъ Его Императорскаго Высочества Великаго Князя Михаила Александровича…» — он замолчал, обводя взглядом пустой двор. — Как думаешь, тот, кто вышел из машины, там? Федя выпрямился, оглядывая массивные двери и тихие окна Дома призрения. — Не знаю, — тихо ответил он, — но деться он никуда не мог. Либо он зашёл внутрь, либо в магазине рядом. Матвей посмотрел на золочёные купола церкви, блеснувшие в прорехе между туч. На мгновение его ярость столкнулась с тишиной этого места. Он неловко, по-мужски коротко перекрестился и решительно шагнул в церковные ворота. — Пошли, — бросил он через плечо. Федя, помедлив секунду, ступил за ним. Тяжёлые ворота остались позади, отсекая шум города. Впереди была только тишина храмового двора и неизвестность, которая только что скрылась за серебристой дверью «Соляриса». Внутри церкви было прохладно и пахло воском, ладаном и свежей известью. Золоченый иконостас мерцал в полумраке, но за паникадилом и колоннами никого не было видно. Тишина стояла такая, что было слышно собственное дыхание. — Ушёл, видимо… — Матвей разочарованно сплюнул, но вовремя спохватился, вспомнив, где находится. — Блин… Пока бегали, пока с бабкой возились, он просто проскочил насквозь или в подсобки нырнул. Федя молча осматривался, переводя дух. Его взгляд зацепился за деревянный стенд с приходскими объявлениями у самого входа. — Глянь сюда, — Федя кивнул на листок, прикрепленный кнопками. Матвей подошел ближе, щурясь на распечатанный на принтере текст. Он медленно водил пальцем по строчкам: Расписание Богослужений: Пятница 7 апреля — Благовещение Пресвятой Богородицы. Часы, изобразительны, вечерня с Литургией — 7:00. утреня, 1-й час 17:00 (соборное служение). Суббота 8 апреля — Лазарева суббота. Литургия — 8:00 (свящ. Павел Короленко). Всенощное бдение 17:00 (соборное служение). Воскресенье 9 апреля — Вход Господень в Иерусалим, Литургия — 8:00 (соборное служение). Для него все эти «утрени» и «изобразительны» были как китайская грамота — что-то из параллельного мира, где время замерло веков пять назад. Матвей замер, и его палец остановился прямо под единственной фамилией в тексте. — Короленко… — вслух прочитал он, и звук собственного голоса показался ему в этой тишине неестественно громким. — Федь, смотри. Священник Павел Короленко. Он обернулся к другу, и в глазах его застыл немой вопрос. Мишка Короленко, который недавно зажимал Кристину в подворотне, и этот священник… В маленьком Ельце такие совпадения случались редко. — Думаешь, родственник? — Матвей снова посмотрел на расписание. — Тот чёрт на «Солярисе» приехал сюда не просто так. Он либо к нему, либо… он и есть этот Короленко? Нет, блин, попу то зачем людей давить… И вообще, кто-то же уехал… Ничего я не понимаю. — Я не знаю, — тихо, почти одними губами произнес Федя, потирая переносицу. — Может и родственник. Елец же не деревня в три дома, фамилия может быть и просто созвучной. Но если машина приехала сюда, а потом сразу улетела, значит, водитель просто кого-то высадил. Матвей огляделся. В пустом притворе было тихо, только откуда-то из глубины храма доносилось негромкое шарканье — видимо, служащие прибирались после службы. — Если он кого-то высадил, то этот «кто-то» сейчас здесь, — Матвей кивнул в сторону алтаря. — Слушай, Федь, а если этот священник — отец Мишки? Ну, того блондина в ветровке? Федя пожал плечами, его взгляд стал задумчивым. — Всё может быть. Отцом быть не может, Мишка Александрович. — Вдруг отчим, — буркнул Матвей. — Вон, номера я запомнил. В-125-У-Х. Дома пробью через ту базу, вдруг она хоть что-то выдаст, хоть имя владельца. А пока… Он ещё раз посмотрел на листок. «Суббота 8 апреля — 8:00». — Завтра суббота, — Матвей косо усмехнулся. — Вот и мы придём… Посмотрим на этого Павла Короленко и на то, кто к нему на серебристых «Солярисах» в гости заезжает. Пошли отсюда, Федь. А то у меня от этого ладана в голове всё окончательно перемешалось. Они вышли на улицу. Вечерний воздух Ельца стал ещё холоднее, и Матвей плотнее запахнул куртку. Номер машины жег ему мозг. Теперь у него была не просто догадка, а конкретный набор цифр и букв. И фамилия, которая внезапно обрела лицо — то ли хамоватого пацана из подворотни, то ли строгого священника из расписания. — Домой? — спросил Федя, поежившись. — Домой, — кивнул Матвей. — Надо базу помучить. Если этот «Солярис» в Ельце давно, он должен там быть. А завтра утром, Федос, встаём пораньше. Идём на службу. Как приличные люди. *** Дома Матвей, не разуваясь, упал в кресло перед старым компьютером. Пальцы летали по клавишам, вбивая номер В125УХ 48. Экран мигнул, полоска загрузки доползла до конца и выдала издевательское: «Ничего не найдено». — Пусто… — Матвей ударил кулаком по столу. — Слышишь, Федь? Пусто! В пятнадцатом году этого корыта еще в базе не было. Или залетный, или переоформили недавно из другого региона. Матвей вскочил и начал мерить комнату шагами, задевая плечом дверной косяк. Гнев клокотал где-то в горле. Все ниточки, которые казались такими прочными там, у церкви, здесь, в четырех стенах, снова рассыпались в прах. — Бесит, — прорычал он. — Всё мимо. Ты сидишь, молчишь… Что ты там читаешь всё время? Покажи! Федя, сидевший на диване в углу, даже не вздрогнул. Он только крепче сжал старую книгу с пожелтевшими страницами. — Не важно, Матвей. Тебе сейчас не до этого. — Ну что ты скрываешь-то? — Матвей остановился перед ним, тяжело дыша. — И так ничё не понятно в этом мире. Одни загадки. Давай, просвети меня, раз ты такой умный. Федя тихо вздохнул, заложил страницу пальцем и, помолчав, начал читать вслух. Его голос, обычно негромкий, в вечерней тишине квартиры приобрел странную, пронзительную глубину: — «Был же болен некто Лазарь из Вифании… и многие из иудеев пришли к Марфе и Марии утешать их в печали о брате их. Марфа, услышав, что идёт Иисус, пошла навстречу Ему. Мария же сидела дома. Тогда Марфа сказала Иисусу: «Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой…» Матвей замер посередине комнаты. Фраза «Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой» ударила его под дых. Перед глазами вспыхнула та ночь. Октябрь. Холод. Макс лежит на асфальте, а он, Матвей, стоит рядом и ничего не может сделать. Если бы я был быстрее. Если бы я не отпустил его одного. Если бы я был там. Чувство вины, которое месяцами жрало его изнутри, заставляя ненавидеть самого себя больше, чем убийцу, вдруг начало странным образом трансформироваться. — «…Иисус говорит ей: «Воскреснет брат твой». Марфа сказала Ему: «Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день». Иисус сказал ей: «Я есмь воскресение и жизнь. Верующий в Меня, если и умрёт, оживёт. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрёт вовек. Веришь ли сему?» Она говорит Ему: «Так, Господи! Я верую…» Матвей слушал, и тяжесть в груди, та самая свинцовая плита вины, начала таять. Он вдруг понял: то, что случилось с Максом, уже не исправить слезами и самобичеванием. Смерть была реальна, она пахла сырой землей и болью, но сейчас, под этот мерный голос Феди, Матвей почувствовал нечто иное. Его ненависть к себе — бессмысленная и разрушительная — испарялась, как туман на солнце. Но на её месте не образовалась пустота. Там выкристаллизовалось нечто острое, как сталь. Обостренное, до боли чистое чувство справедливости. Федя продолжал, и голос его окреп: — «…Иисус, когда увидел её плачущую, Сам восскорбел духом и поколебался, и сказал: «Где вы положили его?» Говорят Ему: «Господи! Пойди и посмотри». Иисус прослезился. Тогда иудеи говорили: «Смотри, как Он любил его». А некоторые из них сказали: «Не мог ли Сей, отверзший очи слепому, сделать, чтобы и этот не умер?» «Не мог ли сделать, чтобы не умер?» — эхом отозвалось в голове у Матвея. Он присел на край стола, глядя на Федю. Злость ушла, осталась холодная решимость. — «…Иисус говорит: «Отнимите камень». Сестра умершего, Марфа, говорит Ему: «Господи! Уже смердит, ибо четыре дня, как он во гробе». Иисус говорит ей: «Не сказал ли Я тебе, что, если будешь веровать, увидишь славу Божию?» Итак, отняли камень от пещеры. Иисус же возвел очи к небу и сказал: «Отче! Благодарю Тебя, что Ты услышал Меня…» Сказав это, Он воззвал громким голосом: «Лазарь! Иди вон!». И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: «Развяжите его, пусть идет». Федя закрыл книгу. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на улице капает с козырька талая вода. Матвей долго смотрел в одну точку, потом медленно поднял глаза на друга. — Сильно… — выдохнул он. Матвей встал, подошел к окну и посмотрел на ночной Елец. Он обернулся к Феде. В его взгляде больше не было хаоса. Матвей посмотрел на свою руку, испачканную в типографской краске от распечатанной базы. Гнилое дело. Старое дело. Четыре дня? Полгода. Но если Лазарь вышел... — Завтра в восемь утра, Федос. Пойдём смотреть. Чувство вины больше не парализовало его. Теперь оно стало топливом для поиска правды. И Матвей чувствовал, что сегодня он впервые за долгое время сможет уснуть, не видя во сне ту серебристую вспышку фар. Теперь он сам шел на этот свет.