Пасха

Вечер понедельника опустился на город тяжёлым серым занавесом. В квартире Феди было тихо, только старый холодильник на кухне надрывно гудел, подчёркивая гнетущую паузу. Матвей сидел на диване, обхватив голову руками. Волосы на затылке топорщились, а в полумраке комнаты его массивная фигура казалась ещё более грозной и неуклюжей. — Слушай, — Матвей поднял голову, его глаза лихорадочно блестели. — А ты вообще знал, что у Короленко брат — поп? Федя, сидевший за столом и бесцельно перекладывавший карандаши, вздохнул. — Я хоть и с ним в одном классе учился, вообще не знал, что у него двоюродные братья есть. Мы не настолько близко общались, Матвей. Мишка всегда был сам по себе, со своей компанией… специфической. Матвей задумчиво почесал заросшую грудь через ворот футболки. — Ну смотри, у них разница в возрасте-то не настолько большая. Ну, десять лет максимум, хотя Пашка-то прям молодо выглядит. Может, он тоже в твоей школе учился? Или в соседней? Федя пожал плечами, его лицо выражало крайнюю степень растерянности. — Я не знаю. А зачем тебе это сейчас? Какая разница, где он учился, если он сейчас в реанимации? — Да блин! — Матвей резко встал и прошелся по комнате, едва не задев плечом люстру. — Давай хоть о чём-то думать, а то я не знаю даже, чего ожидать. У меня башка сейчас лопнет от этого бездействия. Мы как в камере смертников сидим и ждём, когда за нами придут. Если мы поймём, как они дошли до такой жизни — Мишка и Паша, — может, мы поймём, что у этого отморозка в голове. Почему один кадилом машет, а другой людей сбивает и братьев в лес вывозит? Федя посмотрел на друга, оценил масштаб его нервного срыва и кивнул. — Ну давай подумаем… Они замолчали. Матвей снова сел, уставившись в одну точку на стене. В голове крутились обрывки: синяя изолента, окровавленные бинты Павла, «Солярис», наглый взгляд Лизы на вечеринке у Кирилла. — Если они из одной семьи, — медленно начал Матвей, — значит, корни у них одни. Елецкие. Может, у них там в роду ещё кто есть? Если Мишка такой дерзкий, значит, за ним кто-то стоит. Не может пацан в девятнадцать лет так уверенно попов в лес вывозить. Тут либо крыша бетонная, либо он совсем с катушек съехал на своих солях. Федя нахмурился, пытаясь выудить из памяти хоть какие-то школьные слухи. — Постой… Я помню, про Короленко говорили, что у него отец какой-то непростой был. То ли сидел, то ли в бизнесе в девяностые крутился.... Федя тяжело вздохнул и поднялся со стула. Подойдя к старому комоду, он с трудом вытянул нижний ящик, который сопротивлялся и скрипел, как живой. Покопавшись под стопкой старых газет, он извлек на свет увесистый, шуршащий пакет. — Любопытно... чей это за фотоархив? — Матвей подался вперед, разминая затекшие плечи. — Это бабушка собирала, — Федя высыпал содержимое пакета на кровать. — Мои фотки со школы, всё в кучу сваливала. Они склонились над россыпью глянцевых прямоугольников. Цвета на снимках были слишком насыщенными, «мыльничными», из того времени, когда мир казался проще. — Это вот 1 сентября 2005 года, я в школу пошёл, — Федя выудил фото, где маленький он, почти невидимый за гигантским букетом астр, растерянно смотрел в объектив. — А это вот наш класс, — он ткнул в общую фотографию на фоне доски с первой учительницей. — Вот я в углу, а вот Короленко. Матвей вгляделся в детское лицо Мишки. Даже на старом снимке глаза у того были прищурены, а губы искривлены в какой-то врожденной неприязни ко всему окружающему. — У него тут прямо на лице написано, что он козёл, — констатировал Матвей. — Порода такая. — Да ладно, я тут вообще на гуманоида похож, — отмахнулся Федя, перебирая следующие кадры. — О, смотри. А это мы на каком-то празднике, вроде День Победы. Вон видишь, сзади на стене написано «МАЯ» из красной бумаги и голуби эти бумажные в актовом зале... Матвей молчал, рассматривая обрывки чужого детства, пока Федя не замер, держа в руках групповой снимок с Последнего звонка. — А вот мы читаем стихи... типа подарок первоклассникам от девятиклассников. Помнишь, была такая традиция? Федя вдруг осекся и поднес фото ближе к лампе. — Слушай, а это не отец Павел? Матвей присмотрелся. С фотографии на него смотрел долговязый подросток в белой рубашке, которая висела на нем мешком. Волосы подстрижены коротко, скулы острые, а взгляд... взгляд уже тогда был глубоким, не по-детски серьезным. — Да вроде... вроде он... — пробормотал Матвей. — А вроде и не он. Бороды-то нет, лицо совсем гладкое. — Я точно знаю, что за девка там рядом с ним стоит, — уверенно сказал Федя. — Это моя соседка, Пелагея Наседкина, она как раз в том девятом классе училась... Матвей быстро прикинул что-то в уме, его брови поползли вверх. — Это смотри, если это он, то что получается... Если ты в 2005-м был в первом, а он в девятом... — Ну, если это он, то ему сейчас лет 25–26, — Федя сам удивился своей арифметике. Матвей откинулся на спинку стула, и тот жалобно хрустнул под его весом. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. — Это чё, он такой молодой, а попом стал? — в голосе Матвея смешались недоумение и какое-то странное, тяжелое уважение. — Я думал, в церковь идут, когда уже жизнь прожили, когда седина и всё такое. А этот... Он же пацан еще, по сути. Зачем ему это в двадцать пять лет? Матвей снова взял фото Павла. Теперь, зная правду, он видел на этом лице не просто серьезность, а какую-то печать — словно этот парень уже тогда знал, что его ждет лесная глушь и удары от родной крови. Федя встал, подошёл в компьютеру и быстро застучал по клавишам, заходя в ВК. Экран осветил его лицо мертвенно-бледным светом. Он вбил в поиск «Павел Короленко», выбрал город Елец, но результат был нулевым. — Пусто. Нет такого. Либо скрылся, либо вообще в соцсетях не сидит, — Федя нахмурился и вбил в поиск уже знакомое имя: «Пелагея Наседкина». Через пару секунд открылась страница. Федя начал быстро листать альбом с «сохраненками» и личными фото, пока не замер. — Смотри! — он ткнул пальцем в монитор. Матвей подошел сзади, тяжело опершись ладонями о спинку Фединого стула. На фото, выложенном в феврале 2016 года, было типичное елецкое кафе: стены в дешевой лепнине, яркий баннер «Вечер встречи выпускников». На переднем плане — раскрасневшаяся Пелагея, а рядом с ней — Павел. С той де бородой, в серой рубашке, он улыбался открыто и как-то очень по-доброму. Подпись гласила: «Школьные друзья через 10 лет вместе». — Значит, точно он, — Матвей выпрямился. — Значит, и правда в вашей школе учился. 10 лет... выходит, он в 2006-м выпустился из девятого, как на твоём фото. — Погоди, — Федя кликнул на список лайков под фото. Среди пары десятков имен мелькнула знакомая фамилия — «Миша Короленко». А чуть ниже — некий «Пашка Мирный». — Это чё за Пашка Мирный? — Матвей прищурился. — Фамилия какая-то... подозрительная. Федя кликнул по аватарке. Профиль оказался почти пустым: ни одной фотографии на стене, закрытая личка, в друзьях всего три человека. В графе «Дата рождения» значилось: 12 июля 1991 года. — Ого, — Матвей даже хмыкнул. — Мы с ним в один день родились почти. Только я тринадцатого июля. Федя медленно повернулся к нему. — Девяносто первого года? — Не, — Матвей усмехнулся. — Я не настолько древний. Девяносто седьмого. Но день-то один! Федя снова посмотрел на экран, а потом на Матвея. — 12 июля — это день святых апостолов Петра и Павла. А 13 июля — день собора двенадцати апостолов. Матвей нахмурился, чувствуя, как мех на загривке снова начинает шевелиться. — И чё это значит? — Это значит, — Федя сглотнул, — что тебя по святцам назвали, в честь апостола Матфея. А его — в честь апостола Павла. Матвей долго молчал, глядя на пустую страницу «Пашки Мирного». Совпадение было слишком точным, слишком книжным для их серого Ельца. Получалось, что «зверь в меху» и «избитый поп» связаны не только делом Короленко, но и самим календарем. — А я думал по красоте выбрали... — сказал Матвей. Он тяжело положил руку Феде на плечо. — Пашка Мирный... Интересно, Миша знает, что его брат под такой фамилией прячется? Или это Павел от Миши так «замириться» пытался? Федя кликнул по разделу «Друзья» у Пашки Мирного. Список был коротким, как расстрельный лист: Мишка Короленко и ещё несколько страниц. Он начал вбивать фамилию в поиске по друзьям Павла и наткнулся на профиль Александра Короленко. — Это его батя, — констатировал Федя, открывая главную фотографию. Матвей пододвинулся ближе, вглядываясь в зернистый снимок. С экрана на него смотрел мужчина лет пятидесяти с тяжелым, словно вырубленным из дуба лицом. Короткая стрижка «площадкой», массивная золотая цепь, едва заметная под воротником кожаной куртки, и взгляд — холодный, оценивающий, какой бывает у людей, привыкших решать вопросы силой, а не словами. — На бандюгу из девяностых похож, — буркнул Матвей. — Видишь у него шрам над бровью? Теперь понятно, откуда у них «Солярис» и эта красная тачка Яблочкиной. Такие папаши тачки покупают не для езды, а чтобы статус подчеркнуть. Федя начал медленно листать фотографии Александра. Снимки с шашлыков у кирпичных заборов сменялись кадрами из каких-то баров с приглушенным светом. — Хорошая у них семейка, — Матвей хмыкнул, качнув головой. — Отец — бандюга, сын людей на «Солярисе» давит, а брат кадилом машет и их грехи замаливает. Веселый расклад. — Может, Павел единственный, кто из их порочного круга выбрался, — предположил Федя, вглядываясь в снимки. — Решил уйти в другую сторону, чтобы не повторять путь своего... — он запнулся, перелистнув на очередное фото. На снимке Александр Короленко стоял спиной к камере где-то на отдыхе. На широкой, загорелой спине, перечеркнутой складками кожи, четко проступала синеватая татуировка: детально прорисованные церковные купола. — Вот, и религия присутствует, — Матвей ткнул пальцем в монитор. — Вон смотри, сколько куполов. Наверное, говорит о глубокой набожности его... дядьки получается? Матвей прищурился, изучая татуировку на спине старшего Короленко. Он искал не красоту, а трещину. В мире, где за купола на коже отвечают головой, избиение священника — это не просто драка, это косяк, за который папаша может и не погладить по головке. Это был зацеп. Первый гвоздь в крышку мишкиного гроба. Федя вглядывался в наколку. Куполов было много, и каждый из них в определенном мире означал не веру в Бога, а годы, проведенные за решеткой. — Ну, если он двоюродный Мишке, то наверняка это Павлу дядька, да, — тихо ответил Федя. — Только набожность тут... специфическая. Матвей снова посмотрел на свои руки. Его «алмазное чело» сейчас горело от осознания: они вскрыли не просто случайную аварию. Они влезли в семейную сагу, где кровь и крест переплелись так туго, что без ножа не распутаешь. — Значит, Пашка решил пойти в настоящую церковь, чтобы перебить ту, что у дяди на спине, — пробасил Матвей. — А Мишка... Мишка просто пошел по стопам отца, только без понятий. Зверье, как есть зверье. — Вообще, если Павел приходской священник, то у него должна быть жена, — вдруг сказал Федя, откидываясь на спинку стула. Матвей, который уже погрузился в свои мысли о «куполах» на спине дяди Александра, недоуменно вскинул брови: — Это с чего вдруг? Попам же вроде положено... ну, это... в чистоте жить? Федя покачал головой, наставительно подняв палец: — Не путай монахов и белое духовенство. Чтобы стать священником и служить на приходе, человек должен быть женат. Причем жениться нужно еще до рукоположения. Если не успел — всё, в монахи. Так что Павел, скорее всего, женат. Матвей присвистнул. — Нифига себе у них квесты. То есть он не просто рясу надел, он еще и девчонку какую-то в это вписал? Федя снова задвигал мышкой, лихорадочно просматривая старые альбомы Александра. Он искал белое платье, кольца, столы в кафе или хотя бы фото у ЗАГСа. Но экран упорно выдавал только то что они уже видели. — Странно, — пробормотал Федя. — Ни одной фотки со свадьбы. Вообще ничего. Даже намека на «вторую половинку». — Ну, может, Паха решил не звать своего «авторитета» на торжество? — Матвей кивнул на фото татуированного дяди Александра. — Представь: семинаристы, хор поет, и тут заходит дядя Саша с цепью и начинает про «понятия» задвигать. Я б на месте Павла тоже такую свадьбу засекретил. — Он мог, наверное, просто расписаться, пока учился в семинарии, — Федя задумчиво прикусил губу. — По-тихому, в узком кругу. Там часто так делают: нашли матушку, обвенчались в академическом храме и поехали. Матвей посмотрел на пустую страницу Павла. — Скрытный он парень, этот Пашка. Фамилия псевдо, жены не видно, семья — бандитское гнездо. Он будто специально все концы обрубал, чтоб за него никто не ухватился. Он замолчал, и в голове вдруг вспыхнула неприятная догадка. Если у Павла есть жена, то где она сейчас? — Погоди, Федь... — Матвей помрачнел. — А если эта Лиза... нет, бред. Она же с Мишкой крутит. — Лиза точно не матушка, не городи, — отрезал Федя. — Но если у Павла есть жена, и она в Ельце... то она сейчас в такой же опасности, как и мы. Или она — это тот человек, который знает про Мишку еще больше нашего. Матвей сжал кулаки. Список тех, кого нужно вытаскивать из этой ямы, рос с каждой минутой. Федя, не отрываясь от экрана, быстро перебирал вкладки на официальном сайте семинарии. В комнате стало совсем тихо, только стрекотание клавиш нарушало вязкое ожидание. — Так, считаем, — бормотал Федя, щурясь от синего света монитора. — Если он в 2006-м закончил девятый класс, значит, в 2008-м выпустился из одиннадцатого. Плюс четыре года семинарии… получается, он закончил её в 2012 году. Он залез в глубокий архив постов. Страницы грузились медленно, подгружая зернистые фотографии учебных будней вперемешку с расписаниями богослужений. Федя вгрызался в архивные посты семинарии так, словно это были чертежи убежища. Ему нужно было упаковать свой липкий, бесформенный ужас от всей ситуации в папки и даты. Когда у брата монстра появлялась дата хиротонии и имя одноклассницы, Мишка переставал быть монстром и становился просто объектом в базе данных. Так было легче не сойти с ума — Вот! — Федя победно ткнул в экран. — «В семинарском храме состоялась хиротония выпускников направления пастырская подготовка». Матвей, который в это время нервно мерил комнату шагами, замер. Его широкие плечи напряглись. — Херо... что? — переспросил он, нахмурившись. — Хиротония, — терпеливо повторил Федя, не оборачиваясь. — Это рукоположение. — Чего-о? — Матвей подошел ближе, его лоб прорезала глубокая складка. — Посвящение в сан, Матвей. Ну, когда из простого студента делают дьякона или священника. Матвей недовольно мотнул головой, его «звериный» взгляд стал тяжелым. — Слышь, Федь, ты такие слова про Пашку не говори. Они ругательные какие-то. Человек в реанимации лежит, а ты его «хиротонией» обзываешь. Федя только махнул рукой, привыкший к Матвеевской прямолинейности. Он открыл фотогалерею к посту. На снимке, сделанном в залитом светом храме, среди золотых риз и облаков ладана, стоял Павел. Он был в белом облачении, непривычно чистом и сияющем на фоне красных ковров. Лицо его, тогда еще совсем юное, без тени нынешней боли, казалось высеченным из слоновой кости. Он стоял плечом к плечу с епископом Липецким, который возлагал на него руки. — Глянь, — тихо сказал Федя. — Это 2012 год. Ему тут двадцать один, получается. Совсем мальчишка, а глаза уже как у старика. Матвей присмотрелся к монитору. Зверь внутри него на мгновение притих. Он видел на фото того же человека, которого они сегодня навещали в больнице, но этот Павел с фотографии еще не знал, что через четыре года его собственный брат, его кровь, будет добивать его в лесу под Ельцом. Матвей пытался прочесть по фото 2012 года: о чем думал этот парень в белом? Почему с такой семьей он не уехал в Питер или Москву, не сменил фамилию насовсем? Он лез в пасть к волку, зная, что тот его укусит. Матвею нужно было понять это "почему", чтобы самому не оступиться на той же лесной тропе — В белом, значит... — пробасил Матвей. — Как на убой привели. Он тяжело вздохнул и отошел к окну. — Хиротония... Ладно, пусть будет хиротония. Федя лихорадочно листал сайт, пока не наткнулся на фотоотчет с мероприятия под названием «Православная семья», приуроченного ко дню Петра и Февронии. На снимках семинаристы в черных подрясниках общались с гостями в актовом зале. — Нашел! — выдохнул Федя. Матвей, стоявший у окна и сверливший взглядом темную улицу, резко обернулся и подошел к столу. На экране был запечатлен Павел — еще совсем юный, с едва пробивающейся бородкой. Он стоял между мужчиной в строгом пиджаке и женщиной в светлом платке. Они о чем-то мирно беседовали, и по тому, как женщина прижимала ладонь к плечу Павла, чувствовалось что-то очень личное. — Матвей, походу, родители его, — Федя указал на экран. — Пашины? — Матвей наклонился ниже, всматриваясь в черты лиц. — Да... Федя уже открывал в соседней вкладке страницу Александра Короленко (того самого, с куполами на спине). Он начал быстро сравнивать черты лица женщины с фото и тех, кто мелькал на снимках у «авторитетного» дяди. — Сейчас проверим... Через пару минут поисков по общим знакомым и лайкам, Федя наткнулся на страницу женщины, чье лицо идеально совпадало с женщиной из актового зала. Нелли Короленко (Тимошенко). — Смотри, у неё в альбомах куча Пашкиных фото, — Федя кликал по миниатюрам. — Можно по фоткам его бороду отслеживать, — мрачно пошутил Матвей. — Тут она еще «под козлика», а вот тут уже как у батюшки. Они листали дальше, пока не наткнулись на альбом, датированный апрелем 2012 года. На первых кадрах — венчание. Таинственный свет, тяжелые венцы над головами и Павел, сосредоточенный, почти прозрачный от волнения. Рядом с ним стояла девушка в белом — тонкая, с огромными испуганными глазами под фатой. Федя внезапно замер, чуть не ткнувшись носом в монитор. — Я её знаю! Это Оксана. Она раньше в этом самом доме была. Они со старшими ребятами всегда во дворе сидели и в карты играли. Матвей выпрямился, чувствуя, как пазл начинает складываться с пугающей быстротой. — Ищи её. Быстро. Федя зашел в список друзей Нелли Короленко и вбил «Оксана». Поиск выдал одну страницу: Оксана Короленко. На аватарке была та самая девушка с венчания, только повзрослевшая, с какой-то тихой грустью в улыбке. — Раньше у неё фамилия была Немцова, — прошептал Федя, просматривая информацию «О себе». — Оксана Немцова... Значит, теперь матушка Ксения. Матвей снова отошел к окну, закуривая прямо в комнате, наплевав на замечания Феди. — Слушай, Федос. Получается, у нас в городе есть человек, который знает о Павле всё. И если Мишка добрался до брата, то Оксана — это либо следующая цель, либо она уже где-то прячется. Он выпустил струю дыма в стекло. — В 2012-м они венчались. Четыре года брака. Она прошла с ним путь от семинариста до прихода. Если кто-то и может рассказать, что за кошка пробежала между братьями и почему Мишка стал выродком — то только она. Напиши ей. Только аккуратно, не пугай. Скажи, что мы от Паши. Хотя... — Матвей замолчал. — Он же нас не узнал. Скажи, что мы были у него в больнице. Это единственное, что сейчас имеет значение. Федя нажал «отправить», и характерный звук улетевшего сообщения прозвучал в тишине комнаты набатом. Но рядом с аватаркой Оксаны не горел серый огонек. — Не в сети, — глухо сказал Федя, откидываясь на спинку стула. — Последний раз заходила сегодня в три часа дня. Матвей, стоявший у окна, резко обернулся. Его массивная фигура в полумраке казалась еще более напряженной. — В три дня? Это еще до того, как мы к Пашке в больницу прорвались. Значит, она может вообще не знать, что к нему кто-то приходил. — Или она знает слишком много и поэтому не светится, — Федя нервно забарабанил пальцами по столу. — Матвей, если Мишка такой отбитый, он же первым делом к ней пойдет. Чтобы замолчать заставила или просто... ну, ты понял. Матвей подошел к столу и посмотрел на экран, где замерло отправленное сообщение: «Оксана, здравствуйте. Мы от Павла...». Строчка выглядела беспомощно на фоне пустой стены профиля. — Слушай, — Матвей ткнул пальцем в монитор. — Ты говоришь, она в этом дворе жила? Значит, бабки у подъезда должны знать, куда она делась. — Баб Рая точно знает, — кивнул Федя. — Она у нас во дворе, как филиал паспортного стола. Но она завтра выйдет во двор-то. Матвей снова зашагал по комнате. Ему не нравилось это ожидание. Каждый час, пока Оксана была «не в сети», казался ему временем, которое Мишка Короленко тратит на то, чтобы замести следы.