Пасха

Прошла неделя. Пасха пролетела для Матвея в странном режиме: гипс чесался, рука под ним ныла к перемене погоды, а телевизионные трансляции вызывали у него приступы не вовремя проснувшегося классового чутья. — Слышь, Федос, глянь, сколько золота у Патриарха! — Матвей кивал на экран, где в золотом мареве кадил ладан. — Это ж если всё переплавить, можно было бы всем студентам Ельца по тачке купить. И ещё на бензин до Задонска останется. — Тише ты, — шикал на него Федя, не отрываясь от учебника. — Человек службу служит, а ты всё бюджеты считаешь. — Да я так, прикидываю… Паха-то поскромнее будет. Но на Красную горку ёрничать расхотелось. В дверь квартиры Феди постучали так, что Матвей сразу понял: приехали. На пороге стояла Валентина — мать, за которой, виновато улыбаясь, маячила Соня. Валентина не стала заходить красиво. Она влетела в комнату, пахнущая дорогой, весенним ветром и домашними пирожками, которые чудом не помялись в сумке. Увидев сына — бледного, с забинтованной по локоть рукой и жёлтыми пятнами сходящих синяков на лице — она замерла. — Господи Иисусе… — выдохнула она, и её лицо из тревожного мгновенно стало грозовым. — Соболев! Ты мне что по телефону пел? «Мам, поскользнулся, гипс наложили, ерунда»? Это вот эта «ерунда» у тебя на пол-лица сияет?! — Мам, ну началось… — Матвей попытался встать, неловко придерживая тяжелую руку. — Сиди! — прикрикнула Валентина. — Ты мне расскажи, герой липовый, как ты под пули полез? Соня мне всё выложила! Про какую-то бабу с пистолетом, про капоты… Ты юрист или ты каскадёр недоделанный? Тебя за этим в Елец отправляли, чтоб ты тут в Рэмбо играл?! У тебя мозги есть вообще или там одна дурь осталась? Она ругалась долго, по-матерински сочно, припоминая ему и разбитые в детстве коленки, и характер его «отцовский, дурной, непутёвый». Матвей покорно слушал, глядя в пол. Соня тем временем тихонько прошла в комнату, подмигнула брату и начала выкладывать на стол банки с соленьями. Но вдруг Валентина осеклась. Она посмотрела на его неподвижную, закованную в белый панцирь руку, на то, как он неловко пытается поправить футболку здоровой пятернёй, и её гнев надломился. Она закрыла лицо руками и просто села на край Федькиной кровати. Плечи её затряслись. — Ты хоть понимаешь… — всхлипнула она. — Я ж тебя одного у Бога вымолила. А если бы она чуть правее взяла? Если бы не Федя твой? Что б я делала, Матвей? Кого б я хоронила вслед за Максом? Матвей, не ожидавший такой резкой перемены, неуклюже подошёл к ней, присел рядом и здоровой рукой обнял её за плечи. — Мам… Ну ладно тебе. Живой же. Видишь — целый почти. Ну, запчасть одну подшаманим и как новый буду. Валентина подняла голову, вытерла слезы краем платка и внимательно, долго смотрела сыну в глаза. Она искала там прежнего оболтуса, который прогуливал школу и дерзил учителям, но увидела что-то другое. Взгляд Матвея стал тяжелее, в нём появилась та самая спокойная уверенность, которая бывает у людей, заглянувших за край. — Вырос ты, Матвей, — тихо сказала она, погладив его по здоровой щеке. — Совсем взрослый стал. И дурость твоя уже не детская, а… мужская какая-то. Страшная. Но правильная. Макс бы тебе спасибо сказал. — Он уже сказал, мам, — негромко ответил Матвей. В разговор вмешалась Соня. Она подошла к брату и крепко, насколько позволял гипс, обняла его. — Ты молодец, Матвей. В Задонске в школе только об этом и шепчутся. Про то, что убийцу Макса нашли и что это студенты сделали. На меня теперь как на сестру героя смотрят. Я на практике в школе даже дисциплину наладила — говорю: «Будете шуметь, брату позвоню». Матвей усмехнулся: — Ну вот, хоть какая-то польза от моих переломов. — Только пообещай, — Валентина снова стала серьёзной, вытирая последние капли слез. — Больше никаких этих самых. Никаких прыжков. Будешь сидеть, учить свой УК и кодексы, пока рука не срастётся. Я проверю! Позвоню Кристине твоей, она мне всё доложит. — О, уже и с Кристиной спелась… — проворчал Матвей, но на душе у него впервые за долгое время стало по-настоящему тепло. Они долго сидели на кухне в фединой квартире: ели домашние пироги, пили чай из разномастных кружек. Соня рассказывала про задонских школьников, Валентина расспрашивала про Федю, который так не кстати вышел в магазин. И глядя на них, Матвей понимал: Красная горка — это ведь про весну и новую жизнь. И его жизнь, хоть и в гипсе, определённо начиналась заново. *** Утро понедельника в институте началось с оглушительного шепота. Как только Матвей и Федя переступили порог холла, разговоры затихали, а головы поворачивались в его сторону. Он шел по коридору, стараясь сохранять привычно-невозмутимый вид, хотя тяжелая «клешня» в белом панцире и свежий шрам над бровью делали его похожим на ветерана уличных боев. У дверей аудитории его уже ждал «штаб». Кристина, увидев его, сразу подлетела и по-хозяйски поправила воротник его куртки. — Ну, Соболев, ты теперь официально местная легенда, — констатировала она, хотя в глазах все еще читалась тревога. — В курилке только и обсуждают: одни говорят, что ты Мишку сам приложил, другие — что Лиза в тебя целилась, но промахнулась. — Меньше слушай, больше видео пересматривай, — буркнул Матвей. — Да ладно тебе, Матвей! — Кирилл Петровский хлопнул его по здоровому плечу. — Ты всё правильно сделал. Попа вытащили, этих крыс прижали. Весь поток за тебя, честное слово. Маша согласно кивнула, поправляя очки: — Мы даже конспекты тебе все собрали. Лиза… ну, её многие жалеют, мол, «любовь-морковь», крышу снесло. Но большинство понимает: она человека убила и в тебя стреляла. Тут жалей не жалей, а статья расстрельная, если бы не мораторий. В коридоре действительно наметился раскол. Группа девчонок с параллели испуганно жалась к стене, глядя на Матвея как на опасного зверя, а кто-то из парней-второкурсников, наоборот, одобрительно кивал. — Соболев, к Морковниковой! — раздался голос Кристины, которая отходила на кафедру. — Она уже дважды спрашивала, где наш «герой-орденоносец». Матвей вздохнул и направился к кафедре. Морковникова, основной преподаватель группы Матвея, славилась своим железным характером и нетерпимостью к прогулам. Матвей ожидал разноса, но, когда он вошел в кабинет, она даже не подняла глаз от бумаг. — Проходите, Соболев. Присаживайтесь. Матвей неловко устроился на стуле. — Нонна Григорьевна, я по поводу пропусков… Там такая ситуация вышла… — Я в курсе вашей «ситуации», Матвей, — она наконец подняла взгляд, и за толстыми линзами очков Матвей увидел не холодную сталь, а странную смесь усталости и… понимания. — Весь город на ушах. Следователь Иванов — мой бывший студент, он уже звонил. Спрашивал характеристику. Матвей напрягся. — И что вы сказали? — Сказала, что вы обладаете гипертрофированным чувством справедливости и полным отсутствием инстинкта самосохранения. А еще — что вы неплохо усвоили тему «Необходимая оборона и крайняя необходимость». Хотя практическое применение у вас, мягко говоря, радикальное. Она помолчала, глядя на его разбитые костяшки, торчащие из-под гипса. — С точки зрения права, Соболев, вы ходили по краю. Но с точки зрения человеческой… — она вздохнула. — Хорошо, что вы живы. И хорошо, что Караваев… что дело Караваева наконец сдвинулось. Я отмечу ваши пропуски как уважительные. Но учтите: на экзамене я буду спрашивать с вас в два раза строже. Поблажек «героям» не будет. Юрист должен работать головой, а не прыгать на капоты. — Понял, Нонна Григорьевна, — Матвей облегченно выдохнул. — Больше не буду. По крайней мере, пока гипс не снимут. — Свободны, — она снова уткнулась в бумаги, но прежде чем Матвей закрыл дверь, добавила: — И Соболев… руку берегите. Юристу еще протоколы подписывать. Выйдя в коридор, Матвей прислонился здоровым плечом к стене и достал телефон. Пришло сообщение от Феди: «Тут у аудитории кипиш, все хотят знать подробности. Я молчу как партизан. Иди выручай». Матвей усмехнулся. Жизнь в институте возвращалась в привычную колею, но теперь он знал: кости больше не молчат. Они говорят правду, и эта правда, хоть и со сломанными руками, наконец-то восторжествовала. *** Апрельское солнце уже припекало по-настоящему, превращая остатки грязного снега в шумные ручьи. Была Красная горка — первое воскресенье после Пасхи, и Елец гудел, высыпав на улицы в нарядных куртках и легких платках. Матвей шагал по неровному тротуару, непривычно неуклюже балансируя из-за тяжелого гипса на правой руке. Соня шла рядом, придерживая его под локоть каждый раз, когда он оступался на разбитой плитке. — Да ладно тебе, Сонь, — буркнул Матвей, пытаясь высвободиться. — Я ж не хрустальный. Рука сломана, а не ноги. Соня только крепче сжала его куртку, не обращая внимания на его ворчание. В её взгляде не было жалости, которая так бесила Матвея в других, — только спокойная, тихая внимательность. — Не хрустальный, — согласилась она. — Но центр тяжести у тебя сейчас смещен, «юрист». А лететь носом в лужу — сомнительное удовольствие. Они остановились у парапета, откуда открывался вид на реку Быстрая Сосна. Матвей тяжело оперся левым плечом о перила и попытался достать сигареты, но пальцы левой руки предательски запутались в кармане. Соня молча протянула руку, выудила пачку, достала одну, протянула брату. — Спасибо, — выдохнул он вместе с дымом. — Ты чего такая тихая сегодня? Из Тулы приехала и будто не здесь. Соня посмотрела на воду, щурясь от бликов. — Знаешь, Матвеюш… я всё думаю о том, что ты матери не договариваешь. Она ведь видит только твой гипс и твои «пятерки» в зачетке. А я смотрю на тебя и вижу, как ты вздрагиваешь, когда машина рядом резко тормозит. Матвей дернул плечом, собираясь отшутиться, но Соня перебила его, мягко положив ладонь на его гипсовую «броню». — Ты не должен тащить это один. Я знаю про Макса. Знаю, что ты чувствуешь себя так, будто это ты его там оставил. Но ты ведь понимаешь, что если бы ты мог — ты бы под колеса вместо него прыгнул? — Понимаю, — глухо ответил Матвей, глядя в сторону собора. — Но толку-то? Его нет, а я тут гуляю. С тобой, с гипсом, куличи ем, а он в земле лежит. Справедливо, да? Соня подошла ближе и вдруг обняла его — осторожно, чтобы не задеть сломанную руку, уткнувшись лбом в его плечо. От неё пахло домом и какими-то цветочными духами. — Жизнь вообще редко бывает справедливой, Матвей. Но она продолжается. И то, что ты не сломался, что ты довел это дело до суда — это и есть твоя дань Максу. Ты не просто выжил, а ещё и стал его голосом. Она отстранилась и внимательно посмотрела ему в глаза. В этот момент она не казалась младшей сестрой. В ней было столько материнской силы и простого, женского сострадания, что Матвею на секунду стало по-настоящему легко. — Знаешь, — улыбнулась она, поправляя ему воротник. — Когда я в Туле на парах сижу, я всегда думаю: «Лишь бы мой дурак там снова в драку не залез». А потом вспоминаю, какой ты упрямый, и успокаиваюсь. Ты вывезешь. А я всегда буду рядом, чтобы под локоть поймать. Матвей хмыкнул, пряча за иронией подступивший к горлу ком. — Ладно, тулячка. Пошли за мороженым, что ли? Рука рукой, а аппетит у меня по расписанию. — Пошли, — рассмеялась Соня, снова подхватывая его под руку. — Только платишь ты. У педагогов стипендия меньше, чем твои амбиции. Они двинулись дальше по залитому солнцем Ельцу — два родных человека, связанных не только кровью, но и общей болью, которая в этот светлый день понемногу начинала превращаться в светлую память. *** После пары в понедельник в курилке собрались Федя, Кристина, Кирилл и Соболев. Матвей стоял, прислонившись спиной к облупленной стене и пытался здоровой рукой залезть под край гипса свернутой в трубочку бумажкой. Лицо его выражало крайнюю степень страдания. — Сука, — прошипел он, активно работая бумажкой. — Чешется так, будто там под бинтами табун вшей окопался. Прямо в середине, ничем не достать! Кристина сочувственно наблюдала за его манипуляциями. — Когда снимут-то, бедолага? — Месяц, — Матвей вытащил измочаленную бумажку и с ненавистью посмотрел на свой белый «панцирь». — Сказали, ровно месяц. Я сойду с ума, отвечаю. А потом ещё на это ЛФК... Буду там с бабками мячики резиновые сжимать и пальцами шевелить. Кирилл усмехнулся, доставая сигарету: — Да ладно тебе. Отметим хоть твоё «освобождение»? По пивку сегодня за твой статус потерпевшего? Матвей вмиг помрачнел ещё сильнее, и даже чесотка отошла на второй план. Он посмотрел на Кирилла так, будто тот предложил ему съесть учебник по ТГП. — Нельзя мне пить, Кирюха. Вообще ни грамма. Трезвость — норма жизни, чтоб её... — А пить-то почему нельзя? — искренне удивился Кирилл. — Рука же сломана, а не печень. Какая связь? Матвей расстроенно сплюнул и поправил здоровой рукой воротник, выглядя так, будто у него отобрали последнюю радость в этой реальности. — Связь прямая, медицинская! Врач сказал — кости срастаться не будут. Алкоголь, мол, кальций вымывает и кровоснабжение в месте перелома нарушает. Сказал: «Хочешь, Соболев, чтоб у тебя рука на полпути застряла и потом её заново ломали — пей». А я, знаешь, как-то не горю желанием процедуру повторять. Да и таблетки мне там прописали какие-то конские, чтобы костная мозоль росла — они с бухлом вообще не дружат. Даже безалкогольное не разрешил, паразит в белом халате, говорит — газы тоже вредно. Сижу вот, как дурак, трезвый и чешусь. Жизнь — боль. Кристина звонко рассмеялась, глядя на страдальческое лицо Матвея: — Ты аккуратнее, Соболев. Месяц без пива — так, глядишь, и втянешься, совсем трезвенником станешь. — Ну уж нет, — Матвей скептически хмыкнул, осторожно потирая гипс об угол курилки. — Я юрист, мне по штату положено стресс снимать. Но пока да, Феде мешать не буду банками по ночам греметь. А то я у него сейчас живу, как приживала, еще не хватало ему там склад баночного металлолома устраивать. Федя, который до этого молча стоял чуть в стороне, разглядывая какой-то куст, тихо вставил: — А я и не пью так... только если за компанию. Без тебя мне эти банки и даром не нужны. Кристина вдруг прищурилась, переводя взгляд с одного друга на другого. — Погодите-ка... Вот сколько Матвей у тебя уже живёт, Федь, а ты нас ни разу к себе не приглашал. Даже на чай. Что за секретные объекты вы там скрываете? Федя, как типичный интроверт, мгновенно смутился. Он неопределенно повел плечом: — Да... ну... можно, в принципе. Пойдёмте сегодня, если хотите. Только там... — он бросил красноречивый взгляд на Матвея, — Соболев свои вещи по всей квартире разбросал. Там наступить некуда. — Что Соболев сразу?! — возмутился Матвей, картинно вскидывая здоровую руку. — Что значит «разбросал»? Это творческий беспорядок! — Твой творческий беспорядок я из-под дивана выковыриваю? — беззлобно отозвался Федя. — Пошли, в общем. Только чур на пыль не жаловаться. — Да ладно вам, — Кирилл воодушевленно потер ладони. — Заценим ваше логово. Соболев, с тебя чай, а с нас — культурная программа. Матвей только вздохнул, представляя, как Кристина будет комментировать его гору нестиранного белья, но в глубине души был рад: после всего пережитого в сквере, просто посидеть на кухне со своими было лучшим лекарством. Даже без пива. Через полчаса на кухне у Феди было тесно и уютно. Пахло крепким чаем и дешевым печеньем. Кристина и Кирилл устроились на табуретках, а Матвей, по-хозяйски вытянув ноги, занял единственный старый стул с мягкой обивкой. Его гипс величественно покоился на краю стола, как отдельный участник беседы. — Федос, ну ты глянь, — Матвей посмотрел в сахарницу, а затем здоровой рукой беспардонно залез в тарелку Феди и выудил оттуда последнюю сушку. — Опять у тебя сахар кончился. Ты как живешь? Ты ж мозг тренируешь, глюкоза нужна! Федя, даже не отрываясь от заваривания второй порции чая, просто выставил назад руку и точным, заученным движением отобрал сушку обратно, не глядя. — Сахар в верхней банке, Соболев. — Видали? — Матвей хохотнул, подмигнув Кристине. — Ворчит, как старый дед. А сам вчера, когда я с этим гипсом не мог в рукав попасть, чуть ли не пуговицы мне застегивал. Заботливый, зараза. Федя густо покраснел и уткнулся в свою кружку, но по его губам скользнула мимолетная улыбка. — Я просто не хотел, чтобы ты опоздал и я шел в институт один. — Да ладно тебе, Федь, — Кирилл облокотился на подоконник. — Мы все знаем, что ты без этого балабола уже через два дня начнешь с фикусом разговаривать. — С фикусом интереснее, он не чешется об косяки, — парировал Федя, но тут же, заметив, что Матвей морщится, пытаясь поправить подушку под локтем, молча встал. Он подошел к Матвею сзади и, не говоря ни слова, коротким, выверенным движением поправил валик под забинтованной рукой так, чтобы тому стало удобнее. Матвей даже не прервал свой рассказ о том, как он будет сдавать зачет Морковниковой, просто откинулся назад, на мгновение прислонившись затылком к плечу друга — привычно, как будто так и должно быть. — ...и вот она мне говорит: «Соболев, вы ходите по краю», — продолжал Матвей. Кристина переглянулась с Кириллом. Было видно, что эти двое — как две детали одного странного механизма. Один — шумный, заполняющий собой всё пространство, разбрасывающий вещи и эмоции. Другой — тихий, незаметный, подбирающий за первым эти вещи и сглаживающий острые углы его характера. — Знаешь, Соболев, — Кристина подперла подбородок рукой. — Федя — единственный человек, который тебя реально терпит. Ты же стихийное бедствие. — Ошибаешься, Крис, — Матвей серьезно посмотрел на нее, и в его взгляде на секунду исчезла вся клоунада. — Это я его терплю. Кто еще будет слушать его занудство? Только я. Потому что кости, Кристина, они у нас одинаково гремят. Мы с Федькой одной крови, хоть он и пьет чай без сахара, как мазохист. Федя ничего не ответил, лишь тихонько стукнул своей кружкой о кружку Матвея. Этот глухой звук в тесной кухне прозвучал весомее любых слов о дружбе.