Пасха

Май в этом году выдался аномальным. Первая декада месяца жарила так, будто на календаре был разгар июля. Матвей сидел в очереди в травматологии, чувствуя, как по спине под ярко-зеленой майкой катятся капли пота. Зеленый цвет выгодно подчеркивал его смуглую кожу и мощные плечи, но сейчас Матвею было не до эстетики — он чувствовал себя как рыцарь в консервной банке, которая раскалилась на солнце. Когда его наконец вызвали в кабинет, он едва не вбежал туда. — Ну что, Соболев, пришел сдаваться? — пожилая медсестра в накрахмаленном халате потянулась за специальными ножницами. Щелканье инструмента казалось Матвею самой прекрасной музыкой в мире. Когда белый панцирь наконец треснул и распался на две половины, он издал звук, похожий на стон облегчения. — О-о-о, да-а-а… — выдохнул Матвей. Не успела медсестра убрать обломки, как его правая рука сама собой, словно заведенная, впилась в кожу. Он начал остервенело чесать предплечье, жмурясь от нереального, почти болезненного удовольствия. — А ну прекрати! — прикрикнула медсестра, шлепнув его по здоровой руке. — Кожу раздерешь! Она там нежная, как у младенца, а ты когтями своими! Сейчас антисептиком протру, потерпи, медведь. — Я не медведь я соболь — буркнул Матвей. Матвей на секунду замер, глядя на освобожденную конечность, и завис. Рука выглядела странно: бледная, чуть похудевшая по сравнению с левой, но главное не это. — Слышьте… а почему она такая волосатая? — Матвей недоуменно уставился на густой, темный «мех», который под гипсом, казалось, стал в два раза гуще, чем на другой. — Я что, оборотень? — Биология, Соболев, — хмыкнула медсестра, смачивая ватку. — Раздражение волосяных фолликулов под повязкой, кровообращение специфическое. Не бойся, не превратишься. Мыться будешь — лишнее само отвалится, или просто сравняется. Она начала втирать холодный раствор, и Матвей снова зажмурился. А потом началась «обязательная программа». — Так, слушай сюда и не перебивай, — медсестра строго посмотрела поверх очков. — Руку сразу не нагружать. В спортзал не ходить, мешки с цементом не таскать. Разрабатывать плавно: сгибай-разгибай, купи эспандер мягкий, в теплой воде с солью ванночки делай. Если отек пойдет или ныть начнет на погоду — это нормально, но без фанатизма. Понял? — Понял, — кивнул Матвей, не сводя глаз с «обновленной» руки. — Эспандер, соль, не геройствовать. — И главное — кожей занимайся. Она у тебя сейчас слезать начнется, как у змеи. Крем возьми у матери, мажь, а то трещинами пойдет. Свободен. Матвей вышел из кабинета, пошатываясь от непривычной легкости. Правая рука казалась какой-то чужой, невесомой, словно сделанной из ваты. Он остановился в коридоре, прислонился к стене и осторожно пошевелил пальцами. Работают. Он вышел на крыльцо больницы, подставив лишённую гипса, волосатую и непривычно бледную руку палящему майскому солнцу. Воздух был липким и горячим, пахло сиренью и разогретым асфальтом. Матвей вытянул обе руки перед собой, сравнивая их, и криво усмехнулся. — Ну что, кости, — прошептал он. — С возвращением в строй. Теперь главное — действительно не превратиться в оборотня раньше времени. Он достал телефон левой рукой, по привычке, но тут же переложил его в правую. Было больновато, но это была правильная, живая боль. Свобода пахла майским зноем и дешевым антисептиком, и это было чертовски хорошо. У подножия лестницы, в тени раскидистого тополя, стоял Федя. На нем была простая черная футболка, а на глаза низко надвинута козырьком бейсболка — он явно пытался спастись от жары, которая для начала мая была просто неприличной. Матвей спустился к нему, победно вскидывая обе конечности, и замер, демонстрируя освобожденную правую. — Смотри чё теперь! — просиял он, демонстрируя бледное и непривычно волосатое предплечье. Федя поправил очки под козырьком и внимательно осмотрел «объект». — Срослось? — Да, — Матвей тут же снова впился пальцами в кожу, остервенело работая ногтями. — Чешется только, зараза. Но кайф… Федос, ты не представляешь, какой это кайф. Словно заново родился. Федя скептически качнул головой, глядя, как друг едва не сдирает с себя слой эпителия. — Я как человек, который никогда ничего себе не ломал, честно, не пойму этой радости. — Эх ты, Федька-редька! — Матвей добродушно хохотнул и легонько, чисто по-дружески, «бухнул» кулаком по краю его кепки, чуть сдвинув её на нос. — У меня теперь две руки есть, понимаешь? А то я левой устал уже… ну, в прочем, не важно. Он залез в карман джинсов и достал оттуда солнцезащитные очки — дешевые, в черной оправе, которые делали его похожим на телохранителя из боевиков девяностых. Нацепив их на переносицу, Матвей по-хозяйски огляделся. — Пойдём пройдемся чё-ли? — предложил он, чувствуя, как внутри закипает энергия. — Надо это дело выгулять. Рука требует свежего воздуха. Федя поправил сбитую бейсболку и тихо охнул: — Пойдём. Только чур в тени. А то в твоей этой майке ты через час будешь как вареный рак. Они зашагали прочь от больницы. Один — шумный, в яркой зелени, размахивающий бледной волосатой рукой, и другой — тихий, черный, прячущийся под козырьком. Пройдя по городу, они свернули на тенистую улицу недалеко от Вознесенского собора. У старой кованой ограды, рядом с припаркованной на обочине пыльной машиной, стоял человек. Его было трудно не заметить: строгий чёрный подрясник на фоне майской зелени казался глубокой тенью, а на груди на солнце ярко вспыхивал серебряный крест. Отец Павел стоял, прислонившись к дереву, и, завидев друзей, приветливо поднял руку — левую. Правая всё так же была закована в белую броню. — Что, Соболев, сняли уже? — негромко спросил он, улыбаясь одними глазами. — Ага, — Матвей подошёл ближе, непроизвольно потирая свободное запястье. — Теперь я снова полноценный член общества. А ты что же, Паш? — А я вот пока ещё нет, — Павел кивнул на свой гипс. — У меня перелом посложнее оказался, пока только с одной рукой управляюсь. Фёдор, который всегда с интересом наблюдал за внутренним устройством вещей, поправил кепку и спросил: — А как же вы служите? Рука-то правая, ни перекрестить, ни чашу вынести… — Литургию сейчас не служу, — спокойно пояснил Павел. — Пока только на исповеди стою да на требах. Молебны, акафисты, соборования на дому… Благословляю левой, Господь всё видит. Вот, на панихиду сейчас поеду, жену только дождусь. Матвей, не в силах сдержать свою привычную ершистость, прищурился из-под тёмных очков и оглядел пустую дорогу. — Слушай, Пах… а где твой «Мерседес»? Павел на мгновение опешил, брови его поползли вверх. — Какой «Мерседес», Матвей? — Ну как какой? — Соболев усмехнулся, хлопнув себя по джинсам. — Мы же в телевизоре видели: вы, священники, народ богатый, все на иномарках с золотыми дисками. Патриарх вон в золоте, а ты что, обделенный? Павел на секунду замер, а потом рассмеялся — открыто и весело, так, что крест на груди задрожал. — Ах, вот ты о чём… «Мерседес» я, Матвей, дома забыл. В гараже рядом с яхтой стоит, — он иронично подмигнул и указал рукой на припаркованную рядом старенькую, местами побитую «Ладу» вишнёвого цвета. — Вон мой «мерин» стоит, отечественной сборки. Жена в магазин за продуктами пошла, стою вот, жду своего водителя. Матвей посмотрел на облезлую краску «Лады» и хмыкнул. Ему стало немного неловко, но он виду не подал. — Мда, негусто, — пробормотал он. — Ладно, Паш, ты это… руку береги. — Всё в руках Божьих, Матвей, — Павел посерьёзнел и протянул им левую руку для прощания. — Заходите в храм, как время будет. Просто так, чаю попьём, раз «Мерседес» мой тебя разочаровал. — Зайдём, — пообещал Федя, уводя Матвея дальше по улице. Матвей шёл, чувствуя, как солнце припекает спину, и думал, что этот поп в побитой «Ладе» со сломанной рукой кажется ему куда более «настоящим», чем всё то золото, что он видел на Пасху по телевизору. *** Вечером того же дня Федя сидел в зале, уткнувшись в очередную книжку. В квартире стояла вязкая майская тишина, нарушаемая только жужжанием мухи, бившейся о стекло, и странными звуками из комнаты Матвея. — О-о-о… да-а-а… мм-м… — доносилось из-за двери. — Господи, как хорошо-то… ещё немного… Звуки сопровождались ритмичным шорохом и прерывистым дыханием. Федя замер, его брови поползли вверх, а шея начала медленно заливаться пунцовой краской. Он посильнее вцепился в книгу, стараясь сосредоточиться на книжке, но воображение рисовало совсем не литературные картины. — Матвей, ты там… в порядке? — не выдержал Федя. Дверь распахнулась с пинка. На пороге стоял Соболев — взъерошенный, потный и подозрительно довольный. Он энергично потирал правое предплечье, на котором красовались ярко-красные полосы от ногтей. — Фу-у-ух… — Матвей вытер лоб левой рукой. — Федос, это лучше любого секса, клянусь. Я её чесал. Вон, видишь, как облезла? Он продемонстрировал руку: кожа на ней действительно висела лохмотьями, как после жуткого солнечного ожога, обнажая под собой нежно-розовый, почти «поросячий» слой нового эпителия. Кое-где белели чешуйки старой кожи, застрявшие в той самой аномальной шерсти. — Я думал, ты там… другим делом занят, — буркнул Федя, возвращаясь к книге. — Каким «другим»? — Матвей хохотнул, проходя на середину комнаты и блаженно потягиваясь всем телом. — Чесаться — вот главная потребность человека, лишенного гипса! Эх, Федос, май наступил. Солнце жарит, кости срослись, девки по Ельцу косяками пошли… Жить надо! — К сожалению, — тихо отозвался Федя, перелистывая страницу. Матвей замер на полуслове, медленно опуская руки. Он нахмурился, глядя на поникшие плечи друга. — К какому, блин, сожалению? — Матвей подошел к дивану и бесцеремонно захлопнул книжку прямо перед носом Феди. Матвей подошел к окну и настежь распахнул створки. В комнату ворвался горячий воздух, наполненный шумом города и ароматом цветущих садов. — Слышишь? — Матвей обернулся, и в его глазах блеснул тот самый азартный огонек. — Город дышит. И мы дышим. Рука работает, голова варит — прорвемся. Федя посмотрел на широкую спину Матвея в ярко-зеленой майке. — Ладно. Твоя взяла. — Договорились! — Матвей победно вскинул правую руку, ещё ноющую. — Жизнь продолжается, Федька-редька. Нравится тебе это или нет. *** Прошёл месяц. Июньское марево дрожало над перроном задонского вокзала. Матвей спрыгнул с подножки автобуса, вдыхая до боли знакомый запах: смесь сосновой хвои, пыли и речного воздуха. Елец остался позади вместе с первой сессией, зачётами Морковниковой и тесной кухней Феди. Впереди была практика в родном городе в суде — дома, где каждый камень знал его «подвиги». Стас стоял у входа в вокзал, прислонившись к железным перилам. В выцветшей футболке, крепкий, коротко стриженный — свой в доску. — Здорово, Соболев! — Стас хлопнул его по плечу и тут же нахмурился, разглядывая свежий шрам у Матвея над бровью и то, как тот чуть осторожнее бережёт правую руку. — Чё ты не сказал, что сегодня приедешь? Я б тебя на «десятке» забрал. Мать твоя говорила, что ты там... побитый? Матвей привычным жестом достал пачку, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся, выпуская дым в жаркое небо Задонска. — Да чё ты, Стас, за мной кататься будешь... — пробормотал он, щурясь от солнца. — Дошёл бы, не развалился. — Мне не сложно было бы, — Стас, не слушая возражений, уверенно перехватил у Матвея тяжёлую сумку с вещами. — Давай шмотки твои понесу, а то руку тебе нельзя напрягать. — Да ладно тебе, Стас, брось, — Матвей попытался потянуть лямку на себя, но друг уже закинул сумку на плечо. — На мне как на собаке всё заживает. Месяц в гипсе — и как новенький. Даже вон, волосатее стал, правда выгорела шёрстка-то уже. Они неспешно зашагали от вокзала в сторону центра. Задонск после шумного Ельца казался тихой гаванью: невысокие домики, монастырские купола вдалеке и ленивый ритм провинции. — Сдал всё? — спросил Стас, кивая на сумку, где наверняка лежали учебники. — Сдал, — Матвей довольно ухмыльнулся. — Вторая сессия на пять-четыре, прикинь? Это вообще топ. Одногруппники в шоке. Кто б мог подумать: школьный второгодник, который из кабинета директора не вылезал, и нормально учится на юриста. Стас коротко рассмеялся, перекладывая сумку: — Ну, так там химика-то усатого нашего нет, который тебя за каждый чих гнобил. Атмосфера другая. — Там хуже, Стас, — Матвей вспомнил проницательный взгляд Морковниковой. — Там такие «химики», что насквозь видят. Глазом не моргнёшь — уже на пересдаче. Но втянулся, вроде. А ты-то как в ЖД? Вроде тоже в Ельце учишься, в одном городе торчим, а не видимся почти. Стас помрачнел, и в его голосе прорезалось глухое раздражение: — Да задолбали они там в своём техникуме... Практика эта дебильная, обходчики, шпалы. Нас гоняют как сидоровых коз, свободного времени — только доползти до машины, доехать и вырубиться. Он помолчал, а потом бодрее добавил: — Но сейчас-то ты здесь. Значит, будем навёрстывать. — Федька обещал приехать, — улыбнулся Матвей, вспоминая их прощание. — Я с него клятву взял. Покажу ему наши места, а то он дальше своих архивов ничего не видел. Пусть посмотрит, где настоящие люди водятся. Они свернули на родную улицу, и Матвей почувствовал, что несмотря на всё пережитое, он наконец-то дома. Рука почти не ныла, сумка была в надёжных руках друга, а впереди было целое лето в городе, который он когда-то мечтал покинуть, а теперь — защищал. Стас дотащил сумку до калитки соболевского дома и с глухим стуком поставил её на примятую траву. — Фух, ну и кирпичей ты там набрал, юрист, — выдохнул он, вытирая лоб. Они синхронно достали сигареты. Щелчок зажигалки в задонской тишине прозвучал неожиданно громко. Стас затянулся, глядя куда-то поверх крыш, в сторону кладбищенской рощи. — Слушай, Матвей… Завтра суббота поминальная, — негромко сказал он. — К Максу поедем? Матвей замер с сигаретой у губ. В груди привычно кольнуло — глухо и нудно. — Постараюсь, Стас. Надо бы… — он замолчал, чувствуя, как наваливается усталость, которую не спишешь на дорогу. — Там памятник поставили, — продолжил Стас, не замечая состояния друга. — Я ещё сам не видел, его вот только на днях закончили. Ждали, пока за зиму земля подсядет, чтоб не перекосило. Говорят, хороший получился. Из чёрного гранита. — Да… — выдохнул Матвей вместе с дымом. Он смотрел на свои руки. Вроде бы всё закончилось. Лиза Яблочкина строчит показания в СИЗО, Мишка Короленко лежит в земле, справедливость восторжествовала. Но какая-то тяжёлая, свинцовая правда давила на плечи: сколько бы людей он ни поймал, сколько бы капотов ни проломил, Макса это из-под этого нового чёрного гранита не поднимет. Они докурили в тишине. Разговоры о памятниках не терпят лишних слов. Стас, словно почувствовав настроение Матвея, молча подхватил сумку и помог занести её в дом. — Мам, я приехал! — крикнул Матвей, переступая порог. Из кухни тут же выбежала Валентина, вытирая руки о фартук. Она так крепко прижала сына к себе, что он невольно охнул — рёбра после весенних приключений всё ещё напоминали о себе. — Живой! Сдал всё! — она отстранилась, сияя глазами, и тут же принялась суетиться. — Раздевайся, мой руки, сейчас кормить буду. Стас, и ты садись, небось умаялся сумку тащить. — Да я побегу, тёть Валь, дел полно, — замялся Стас, пятясь к выходу. — Матвей, завтра созвонимся. Когда за другом захлопнулась дверь, Валентина обернулась к сыну: — Соня звонила. Приедет через две недели из Тулы, как только практику свою там закроет. Так что будем полным составом. А пока — мойся и за стол. Матвей только успел пристроить сумку у шкафа, как в дверях комнаты вырос отец. Владимир стоял в дверном проёме — рослый, плечистый, в рабочей одежде, пропахшей металлом и машинным маслом. Он молча окинул сына взглядом, задержавшись на шраме над бровью, а потом скупо улыбнулся. Валентина, заметив, что мужчинам нужно поговорить, подхватила пустую миску: — Ой, совсем забыла, огурцы в теплице уже вовсю пошли! Пойду соберу к ужину, а вы тут располагайтесь. Как только мать вышла во двор, в доме воцарилась та самая мужская тишина, которая бывает только между отцом и сыном. — Рад, что ты приехал, — веско произнёс Владимир, проходя в комнату. — Живой, и то хлеб. — Па, а я-то как рад… — Матвей присел на край кровати, чувствуя, как расслабляются мышцы. — Думал, этот семестр никогда не кончится. Отец подошёл к окну, заложил руки за спину и долго смотрел на заходящее солнце. Потом обернулся и, глядя Матвею прямо в глаза, вдруг сказал: — Знаешь, Матюх… я ведь всегда тебя тупым считал. Матвей аж поперхнулся воздухом. Он ожидал чего угодно: расспросов про руку, про учёбу, даже выговора за драки, но такая «предъява» с порога его оглушила. Он нахмурился, и в его взгляде вспыхнула привычная соболевская дерзость. — Это в смысле, па? К чему это сейчас? — голос Матвея стал колючим. — Типа, если я в школе за ум не брался, то всё, клеймо на всю жизнь? Владимир не повёлся на его гнев. Он медленно подошёл, положил тяжёлую руку Матвею на здоровое плечо и чуть сжал его — не больно, но ощутимо. — А в том смысле, — продолжил отец, — что я думал: в башке у тебя один ветер да желание кулаками помахать. Думал, пойдёшь по кривой дорожке, как многие наши задонские пацаны. Думал, не хватит у тебя духу на что-то серьёзное. А ты… Владимир замолчал, подбирая слова, которые давались ему с трудом. — А ты на юрфак поступил. Сам. И не просто корочку пошёл получать, а в такое дело влез. Мне Стас и другие порассказали… Как ты под выстрел пошёл, как правду эту из-под земли выкопал, пока все остальные глаза закрывали. Это, сынок, не тупость. Это стержень. Я-то думал, ты просто буйный, а ты — правильный. Отец посмотрел на шрам Матвея и уже тише добавил: — Горжусь я тобой. Что человека в тебе разглядел, которого сам же и проглядел когда-то. Юрист из тебя, может, и выйдет со скрипом, но мужик уже получился что надо. Матвей молчал, не зная, что ответить. У него в горле встал ком, который не прочищался даже самым крепким табаком. Услышать такое от отца, который всегда был скуп на похвалу, стоило всех переломов и всех бессонных ночей в Ельце. — Ладно, — Владимир хлопнул его по плечу и направился к выходу. — Пойду матери помогу с вёдрами. Разбирай шмотки, «тупица». *** Утро Троицкой субботы выдалось душным. Над Задонском висело тяжёлое небо, обещавшее грозу, но пока лишь прижимавшее пыль к асфальту. Стас заехал за Матвеем. Они ехали молча — на кладбище в такие дни не болтают. Задонский погост встретил их пестротой искусственных цветов и густым запахом свежескошенной травы. Русское кладбище в поминальный день — это странное сочетание глубокой тишины и негромкого гомона людей, пришедших «проведать» своих. Между оградками мелькали платки старух, слышался стук лопат о каменистую почву и шелест берёзовых ветвей, которыми по традиции украшали могилы. Они прошли вглубь, туда, где за зиму вырос новый ряд надгробий. С полированного чёрного гранита на них смотрел Максим Павлович Караваев. На фотографии он был таким, каким Матвей его и помнил: чуть ироничный взгляд, тёплая улыбка, спокойная уверенность человека, который никуда не спешит. Теперь он и правда никуда не спешил. У подножия памятника уже лежала чья-то ветка берёзы — видать, родные заходили поутру. Жёлтая церковная свечка в пластиковом стаканчике потухла от ветра. Матвей, прикрыв пламя здоровой ладонью, снова зажёг её. Стас тем временем сосредоточенно выкладывал на столик конфеты и печенье. Матвей тяжело опустился на деревянную лавку. Спина коснулась холодной оградки, и реальность поплыла, уступая место тому самому дню, который он прокручивал в голове тысячу раз. Он снова почувствовал холод мартовского вечера. Снова увидел мигающий фонарь и ту проклятую «зебру». «Давай быстрее, юрист, а то…» Этот голос до сих пор звучал у него в ушах. Матвей невольно посмотрел на свои шнурки — теперь он завязывал их на два узла, намертво. Тогда, в октябре, этот несчастный разболтавшийся кроссовок спас ему жизнь, но эта жизнь теперь казалась ему долгом, который невозможно выплатить. Визг покрышек. Рёв мотора серебристого «Соляриса». Лиза... Красивая, правильная Лиза Яблочкина, которая тогда сидела за рулём, выжимая педаль в пол, потому что была под кайфом. Удар. Сухой, глухой звук, от которого у Матвея до сих пор сводило челюсть. Матвей вспомнил, как стоял на коленях в дорожной грязи, как пальцы соскальзывали с кнопок телефона, как он орал в трубку свой адрес и год рождения, будто это имело хоть какое-то значение в ту минуту, когда Макс уходил в темноту. «Мне… больно… Матюх, больно…» Эти последние слова Макса были для Матвея тяжелее, чем весь гранит этого кладбища. Он помнил, как зрачки друга замерли, уставившись в звёздное небо над Задонском, и как сирена скорой помощи, опоздавшей на вечность, разрезала тишину. — Матвей... — негромкий голос Стаса выдернул его из оцепенения. — Ты чего? Матвей тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Он поднял взгляд на портрет. Теперь он знал всё: и кто сидел за рулём, и кто подстрекал, и кто трусливо прятал машину в гаражах. Лиза в СИЗО, Мишка мёртв — кости заговорили и наказали виновных. Но легче не становилось. — Знаешь, Стас... — Матвей хрипло откашлялся и коснулся пальцами холодного камня там, где была выгравирована фамилия друга. — Я ведь всё сделал. Вывернул этот Елец наизнанку, руку вот сломал, чуть сам там не лёг... А смотрю на него и думаю: на хрена ему там, под землёй, моя правда? Ему бы сейчас просто пива холодного да в речке искупаться. Стас промолчал. Он просто положил руку Матвею на плечо, чувствуя, как того начинает мелко трясти. Матвей резко отвернулся, закрыл глаза ладонью, но слёзы всё равно просочились сквозь пальцы. Горло перехватило так, что следующий вдох дался с хрипом. — Это же я, Стас... — выдавил он из себя, и голос его сорвался на глухой, надрывный плач. — Это я виноват. Если бы я не потащил его через этот чертов переход... Если бы я не поленился дойти до светофора, мы бы сейчас с ним в Ельце гуляли. Он сжал здоровую руку в кулак так, что костяшки побелели. Перед глазами стоял тот самый узел на шнурке. Грязный, размочаленный кусок хлопка, который стал границей между жизнью и смертью. — Шнурки эти грёбаные... — Матвей всхлипнул, уже не пытаясь скрыть слёз. — Я стоял там, как баран, и ковырялся с ними. Секунда, Стас. Всего одна секунда. Если бы я не заставил его ждать, если бы шнурок не развязался — он бы проскочил. Он бы уже на том тротуаре стоял. А я остался... понимаешь? Я живой, потому что кроссовок болтался. А Макс здесь, под этим камнем, потому что меня ждал. Потому что я — тормоз, Стас. Он привалился лбом к холодному краю надгробия, и горячие слёзы капали прямо на чёрный полированный гранит, смывая кладбищенскую пыль. Справедливость, суды, СИЗО — всё это казалось сейчас шелухой. В сухом остатке была только тишина погоста и жгучая, непроходящая вина, которую не мог вылечить ни снятый гипс, ни удачная сессия. — Прости, брат, — прошептал он, едва касаясь губами камня. — Прости, что я такой медленный. Стас не пытался его успокоить банальными словами. Он знал, что эту горькую чашу Матвею придётся допить до дна. Наконец Матвей выпрямился, вытер лицо краем футболки. Свечка, защищённая его ладонью, всё ещё горела ровно и ярко, словно маленький маяк в этом море скорби.