Gen-9 Кровавый рассвет

Дождь не стихал. Он барабанил по обшивке Эмпириона, пока самолет заходил на посадку, разрезая низкие тучи над шпилем башни «Эон». Посадочная площадка, расположенная на двухсотом этаже, была залита холодным неоновым светом. Синие и белые огни разметки отражались в мокром композите взлетной полосы, создавая иллюзию, что самолет садится на поверхность жидкого стекла. Эмпирион выпустил шасси и мягко, почти нежно, коснулся полосы. Двигатели затихли, сбрасывая обороты до холостого гула. Музыка в кабине стихла, сменившись тихим, ритмичным писком систем диагностики. Красный глаз шара внутри кабины лениво моргнул, фокусируясь на внешних камерах. — Точка прибытия: башня Эон, — произнес Эмпирион с нотками сожаления в синтезированном голосе. — Веселье закончилось. Фаенон ничего не ответил. Он стоял у все еще открытой двери в кабину, привалившись плечом к косяку. Рана на плече затянулась оставив после себя тупую, ноющую боль, а течка из острой фазы ярости перешла в нечто более вязкое, липкое, поселившееся глубоко внизу живота и медленно разливающееся по всему телу жаром. Он чувствовал, как охлаждающая жидкость в нейроинтерфейсе на спине циркулирует быстрее, пытаясь сбить температуру, но «Gen-9» плевал на системы охлаждения. Ему нужен был не холод. Ему нужна была разрядка. Люк грузового отсека с гидравлическим шипением опустился. В проеме, подсвеченные огнями посадочной площадки, уже стояли двое. Профессор Анакса, как всегда в белом халате поверх водолазки, нервно сжимал и разжимал пальцы. Его бледно-аквамариновые глаза с пурпурными зрачками смотрели на Фаенона с той особой, почти болезненной внимательностью, с какой создатель смотрит на свое творение, вернувшееся с испытаний. Он уже заметил и пробоину в броне на плече, и неестественную бледность кожи, и легкий тремор рук. Рядом с ним, вальяжно облокотившись на переносную стойку с инструментами, стоял Мидей. Гениальный механик корпорации «Эон», альфа с вечно прищуренными янтарными глазами и неизменной зубочисткой в углу рта. Его рабочий комбинезон был испачкан машинным маслом и нано-смазкой, а на поясе висел целый арсенал инструментов, от лазерного ключа до портативного сварочного аппарата. Волосы были собраны в небрежный хвост, открывая высокий лоб. Фаенон спустился по трапу, неся на плече зеленую боеголовку. Движения его были плавными, текучими, но в них читалась та особая, хищная грация, которая появляется у омеги на пике течки, когда каждое движение бедер — невольная провокация. Он прошел мимо Анаксы и Мидея, даже не взглянув на них, и направился к группе сотрудников службы безопасности в черной униформе, ожидавших у края площадки. — Груз, — коротко бросил он, снимая боеголовку с плеча и передавая ее старшему офицеру. — Маленькая малышка, доставлена в целости. Директор может спать спокойно. Офицер, альфа с квадратной челюстью и имплантом целеуказания в глазу, принял боеголовку и коротко кивнул. Его ноздри чуть дрогнули, улавливая феромоны Фаенона, но он был профессионалом и не подал вида. В башне «Эон» знали, что трогать «Каослану» в период течки — верный способ остаться без конечностей. Или без головы. Фаенон развернулся и медленно пошел обратно. В этот момент внутри Эмпириона раздался мелодичный звон, и красный шар-глаз, отключившись от систем самолета, выкатился из открытого люка кабины. Под ним, повинуясь магнитному сигналу, уже подъезжала небольшая тележка на гусеничном ходу. Шар ловко спрыгнул на нее, чуть подпрыгнув и издав довольный электронный писк. — Свобода! — пропел он, подражая вокалисту металкор-группы, которую слушал в полете. — Свобода от этих скучных проводов! Мидей, дружище, тащи меня в берлогу, я сегодня знатно повеселился! Видел бы ты, как я разнес этих придурков на джипах! БАХ! И вертолеты! БАХ-БАХ! Красота! Мидей усмехнулся, перекатывая зубочистку из одного угла рта в другой. Его прищуренные глаза потеплели. — Слышал, слышал, — произнес он низким, чуть хрипловатым голосом. — Весь город слышал твою музыку. И взрывы. Ты сегодня перерасходовал топливо на тридцать процентов, кстати. Нанук будет недоволен. — Нанук всегда недоволен! — фыркнул Эмпирион, но в его синтезированном голосе не было злобы, только веселое принятие реальности. — Это его естественное состояние. Мидей покачал головой, все еще улыбаясь, и взялся за ручку магнитной тележки. Он повез шар к служебному лифту, ведущему на технические этажи, где располагалась его мастерская. По пути он бросил взгляд на Фаенона, который стоял у трапа самолета, глядя в серое, дождливое небо. Альфа-механик заметил и дрожь в руках омеги, и то, как тот сжимает и разжимает кулаки, пытаясь унять внутреннюю бурю. — Эй, профессор, — негромко окликнул он Анаксу, поравнявшись с ним. — Полегче с ним сегодня. Он на пределе. Я по биодатчикам Эмпириона видел, что творилось в кабине. У пацана температура под сорок, а пульс скачет, как бешеный кролик. Анакса кивнул, не отрывая взгляда от Фаенона. — Я знаю, Мидей. Я всегда знаю. Мидей еще раз хмыкнул и скрылся в дверях лифта вместе с Эмпирионом, который уже начал напевать очередной куплет, искажая слова на свой электронный манер. Анакса сделал глубокий вдох и направился к Фаенону. Подойдя ближе, он не стал касаться его — знал, что сейчас любое прикосновение может быть воспринято либо как угроза, либо как провокация. Вместо этого он встал рядом, тоже глядя в небо, где сквозь разрывы туч пробивался тусклый свет городских неонов. — Фаенон, — произнес он тихо, почти нежно. — Нам нужно на исследовательский этаж. Немедленно. Твои показатели критические. Если не скорректировать фон сейчас, через два часа начнется неконтролируемая фаза. Ты знаешь, чем это заканчивается. Омега медленно повернул голову. Его голубые глаза с вертикальными зрачками встретились с пурпурными глазами создателя. В них плескалась смесь боли, ярости, похоти и... мольбы. Мольбы о покое, который он никогда не получит. — Да, — прошептал он севшим голосом. Анакса кивнул и жестом указал на другой лифт — тот, что вел вниз, в недра башни, где располагались исследовательские этажи. Этажи, о которых среди сотрудников ходили самые мрачные слухи. Этажи, где проводились жестокие биоисследования, где создавались и ломались живые существа, где грань между человеком и оружием стиралась окончательно. Они вошли в лифт. Двери закрылись, отрезая шум дождя и ветра. В кабине повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только тихим гудением механизмов и сбившимся дыханием Фаенона. Лифт поехал вниз. Туда, где не было окон, не было неба, не было иллюзий свободы. Туда, где «Gen-9» был создан и где его будут снова и снова усмирять, пока однажды он не сожжет своего носителя дотла.

***

Исследовательский этаж встречал стерильной белизной и запахом антисептика, смешанным с чем-то металлическим, химическим — запахом, который невозможно было выветрить никакими фильтрами. Запахом страха и боли, въевшимся в стены за годы экспериментов. Коридоры здесь были широкими, но давящими. Потолки низкими, освещение — безжалостно ярким, не оставляющим теней, в которых можно было бы спрятаться. По обе стороны коридора тянулись двери с маленькими зарешеченными окошками. Из-за некоторых доносились звуки: приглушенные стоны, электронные писки приборов, монотонный голос, зачитывающий протоколы исследований. Фаенон шел за Анаксой, стараясь не смотреть по сторонам. Он знал этот этаж слишком хорошо. Он провел здесь первые годы своей жизни после того, как его «создали». Здесь его учили, тренировали, ломали и собирали заново. Здесь в его загривок вживили «Gen-9», превратив течку — естественный, хоть и сложный период жизни любого омеги — в проклятие. Анакса остановился у двери с номером «S-07». Он приложил ладонь к сканеру, и дверь с тихим шипением ушла в стену. Внутри находилась лаборатория, напичканная оборудованием: мониторы, показывающие биометрические данные, кресло с фиксаторами для конечностей и головы, стойки с инструментами, шприцами и ампулами, заполненными разноцветными жидкостями. В углу, в прозрачном цилиндре, заполненном зеленоватой жидкостью, плавало нечто, отдаленно напоминающее человеческий эмбрион с гипертрофированными конечностями. Оно медленно шевелилось, и его мутные глаза, казалось, следили за вошедшими. — Не смотри туда, — тихо сказал Анакса, заметив взгляд Фаенона. — Это экспериментальный образец «Gen-10». Неудачный. Он не проживет и недели. Фаенон отвел взгляд и прошел к креслу. Он сел, откидываясь на спинку, и положил руки на подлокотники. Фиксаторы с тихим жужжанием обхватили его запястья и лодыжки. Шею зафиксировал мягкий, но прочный захват, не дающий повернуть голову. Анакса подошел к стойке с инструментами и начал готовить шприцы. Его движения были точными, выверенными, но в них читалась та особая напряженность, которая появлялась у него всегда, когда он работал с Фаеноном. Не с «образцом», не с «проектом» — с Фаеноном. Своим творением, к которому он, вопреки всем протоколам и здравому смыслу, испытывал нечто большее, чем просто профессиональный интерес. — Я введу тебе двойную дозу подавителей, — произнес он, наполняя шприц мутноватой синей жидкостью. — Это собьет острую фазу, но... будут последствия. Ты знаешь какие. Фаенон сглотнул. Он знал. Подавители «Gen-9» — это не просто блокаторы течки. Это коктейль из гормонов, нано-ингибиторов и нейротоксинов, который буквально выжигает рецепторы, ответственные за «Gen-9», на несколько часов. Побочные эффекты включали: временную потерю чувствительности конечностей, галлюцинации, частичную амнезию и... невыносимую боль во время введения. — Давай, — хрипло сказал Фаенон, закрывая глаза. — Я готов. Анакса подошел к креслу сзади. Он осторожно отстегнул часть ошейника, открывая доступ к портам нейроинтерфейса на загривке. Голубые линии на броне Фаенона запульсировали чаще, словно предчувствуя вторжение. — Будет больно, — предупредил Анакса, хотя оба знали, что это излишне. Он вставил иглу шприца в один из портов и медленно нажал на поршень. Фаенон закричал. Это был не крик ярости или боли от раны. Это был крик существа, чью нервную систему выворачивают наизнанку, чей мозг заливают жидким огнем, чье тело перестает принадлежать ему. Голубые линии на броне вспыхнули ослепительно ярко, а затем начали гаснуть, словно жизнь покидала их вместе с болью. Тело омеги выгнулось дугой, натягивая фиксаторы. Пальцы с заостренными когтями впились в подлокотники, оставляя глубокие царапины на композите. Из горла вырывались хрипы, перемежающиеся с бессвязными словами, стонами, мольбами. Анакса стоял рядом, сжимая пустой шприц в побелевших пальцах. Его лицо было бесстрастным, но пурпурные зрачки расширились, поглощая радужку. Он смотрел на мучения своего творения и ненавидел себя. Ненавидел за то, что создал его таким. Ненавидел за то, что не может ничего изменить. Ненавидел Нанука, который использовал Фаенона как инструмент, не задумываясь о цене. Через несколько минут, показавшихся вечностью, крик стих. Фаенон обмяк в кресле, тяжело дыша. По его щекам текли слезы, смешанные с потом. Голубые линии на броне почти погасли, лишь слабо мерцая в такт биению сердца. — Все... — прошептал Анакса, откладывая шприц. — Самое страшное позади. Сейчас начнет действовать. Ты потеряешь сознание на несколько часов. Когда проснешься, течка будет подавлена. До следующего раза. Фаенон с трудом разлепил веки. Его взгляд был затуманенным, расфокусированным. — Следующего... раза... — прошептал он, и в его голосе не было ни злобы, ни надежды. Только бесконечная усталость. — Сколько их еще будет? Сколько раз я буду гореть и умирать на этом кресле, чтобы Нанук мог спокойно подписывать свои бумажки? Анакса не ответил. Он не знал ответа. Он только смотрел, как глаза Фаенона медленно закрываются, как его дыхание выравнивается, становясь глубоким и ровным, как сознание покидает его, оставляя лишь пустую оболочку, отдыхающую перед новым витком бесконечного цикла боли. Профессор подошел к мониторам и начал записывать данные. Его руки дрожали. Цикл продолжался.