Дитя Балтимора

Зачастую, кажется, что тень и свет легко отделимы. Хорошее ведь разительно отличается от отвратительного? Однако на деле, все что ходит под светом так или иначе порождает тень и сталкиваться с этим почти любому болезненно. Натаниэль всегда верил, что уж он-то, с тем количеством перенесенных страданий и пролитой крови готов встретиться и с тем и с другим. Реальность, как часто бывает, лишь посмеялась над этой уверенностью.  Эдгар Алан сиял на экранах, а его Вороны внушали благоговение в любого у кого были глаза и уши. Эдгар Алан казался оживленной мечтой, но ровно до того момента, как переступаешь порог. Первым, что заметил Натаниэль, было небо. Его не было. Совсем. Ни единой проплешины, щели или оконца. Ничего, за что мог бы зацепиться взгляд на потолке. И это пугало. Но интерьер пугал на самом деле куда больше. Дорогая чернота с лишь небольшими проблесками красного.. Чернота, которой никогда не коснется луч закатного солнца. Чернота, за которой, это Натаниэль хорошо знал, можно спрятать практически любое количество крови.  Его провожатый — бледный, черноволосый парень представился Жаном. Худой и жилистый, он был значительно выше Натаниэля, но при этом совсем не выглядел непропорционально. Красивые черты лица, приятный наслушенному уху французский акцент. Если бы не привычка вечно кривить губы в недовольстве к тупости мира, Жана можно было бы назвать даже миловидным.  —Почему ты постоянно так напряжен? Кто-то слушает? Почему вообще так пусто?  Натаниэль перешел на французский, понадеявшись, что на родном языке Жан станет разговорчивее, но тот ответил на английском: —Так ты знаешь фр’анцузский.. Это может быть полезно. В гнезде всегда слушают. Будь аккур’атней. От твоего поведения зависит на только твоя шкур’а, но и моя. —И что это значит? Я типо твой подопечный? И надолго? К слову акцент прекрасен. Намного благороднее чистого американского звучит. Нат продолжал тараторить, зацепившись наконец за тему, но Моро молча вел его по бесконечным черным ответвлениям коридоров, лишь изредка останавливаясь, чтобы показать Веснински то или иное помещение. Столовая, жилые комнаты, общая гостиная, раздевалки, душевые и наконец корт.  Тот практически сразу произвел на Натаниэля неизгладимое впечатление. С момента побега он ни разу не был на нормальном корте. Ни разу. Снова стоять на поле после семи лет перерыва было прекрасно. Это не было возвращением домой. Это было всходом на пьедестал. Разбивающим на части, раскурочивающим легкие и кажется даже душу, но всходом. Жан, заметив его раздрай и заминку фыркнул и наконец пустился в объяснения: —Вор’оны на лагер’ных сбор’ах. Никого не будет ещё две недели. Они уехали только вчер’а. Меня оставили, как твоего пар’тнера, чтобы ввести в кур’с дела. За эти две недели полагаю нам пр’идется восстановить твои отсутствующие базовые знания.  —Партнера?  —Не пер’ебивай! Это пер’вое, чему тебе необходимо научиться. Если неуважительно отнесешься к хозяину, получишь намного больший ущер’б, чем пр’остой кр’ик. В вор’онах действует пар’ная система. Я здесь пол года, но пр’ошлый мой пар’тнер выпустился, так что тепер’ь ты моя головная боль. Пар’ная система означает, что за твои огр’ехи прилетать будет в том числе и мне.  —В свою очередь если ты накосячишь, я огребу?—Нат снова перебил, но на этот раз Моро только устало вздохнул: —Повер’ь, в ближайшее вр’емя, мои пр’омахи будут меньшим из наших зол.