Рассвет что будет после жатвы

«Нормандия» вышла из прыжка в агонии. Звездолёт, переживший две атаки Жнецов, попадание удара корабля Коллекционеров, крушение на неизвестной планете и ещё десятки ситуаций, которые любой другой корабль отправили бы на свалку ещё до того, как они случились, сейчас содрогался так, словно сама ткань реальности пыталась выплюнуть его обратно. Джокер, вцепившийся в штурвал с силой, ломающей костяшки пальцев, чувствовал, как каждый болт, каждая заклёпка «Нормандии» вибрирует на пределе своих возможностей. На панели управления горели красным десятки индикаторов — перегрузка двигателей, отказ навигационных систем, критическая температура в реакторном отсеке. Но хуже всего была тишина. Там, где ещё минуту назад звучал голос СУЗИ — спокойный, чуть ироничный, такой привычный, теперь было только шипение помех. Джокер вызывал её снова и снова, перебирая частоты, протоколы, коды доступа, которые знал только он. Ничего. Абсолютное ничто. Красная волна, прокатившаяся по Галактике от Цитадели, не оставила от СУЗИ даже воспоминания в квантовых цепях. Она просто перестала быть. — СУЗИ, чёрт возьми, ответь мне! — Его сорвался на крик, которого никто на мостике никогда от него не слышал. — Джокер, — Кайден Аленко, стоявший у кресла пилота, положил руку ему на плечо, — её больше нет. Ты знаешь это. Мы все знаем. — Я знаю только то, что мы не можем этого знать наверняка. — Отрезал пилот, даже не обернувшись. — Может быть, её резервные копии... — Уничтожены. — Голос Тали, появившейся в дверях, дрожал, но держался. — Я проверила все системы, Джокер. И модули памяти, и облачные хранилища, и даже квантовые накопители в машинном отделении. Красная волна... она была спроектирована для уничтожения синтетического разума на фундаментальном уровне. СУЗИ не просто мертва. Её никогда не существовало. — Кварианка замолчала, и в тишине стало слышно, как по её шлему изнутри стекают слёзы. — Мне жаль. Джокер не ответил. Его челюсти были сжаты так, что желваки ходили под тонкой кожей. На секунду всем показалось, что он собирается игнорировать все протоколы безопасности и вогнать «Нормандию» в ближайшую звезду. Но пилот, которого считали самым невозмутимым человеком в Галактике, сделал глубокий вдох и снова уставился на приборы. — У нас есть один прыжок сейчас. — Его голос стал ледяным, как космос за бортом. — Один, пока двигатели не рассыпались. Я нашёл систему земного типа. Планета-сад, гравитация в допуске, атмосфера... не вакуум. Мы сможем там починиться. — Необитаемая? — Уточнил Кайден. — Джокер, если там нет инфраструктуры, мы можем застрять на месяцы. — Лучше застрять, чем сгореть здесь, майор. — Джокер набрал координаты, которые вывел на основе анализа гравитационных аномалий — расчёт, сделанный за секунды, на грани человеческих возможностей и за их пределами. — Держитесь. Это будет жёстко. Он активировал двигатели. «Нормандия» рванула в сингулярность, и в тот же миг реальность перестала подчиняться законам физики. Прыжок был неправильным с самого начала. Вместо плавного скольжения сквозь пространство-время корабль закрутило, словно щепку в водовороте. Кайден едва успел активировать биотическую ауру, чтобы не быть размазанным по переборке; Тали вцепилась в поручень, её голографический шлем мигал красными предупреждениями. Гаррус, стоявший у тактической консоли, вжался в кресло и молился всем духам Палавана, чтобы его кости выдержали перегрузку. Джеймс Вега, который спустился на мостик за минуту до прыжка, чтобы доложить обстановку, теперь лежал на полу и матерился на испанском так густо, что даже Трейнор, знавшая пять языков, не могла разобрать ни слова. — Выход из прыжка нестабилен! — Крикнул Джокер, вцепившись в штурвал. — Гравитация чужой системы искажает сингулярность, мы входим в атмосферу! Держаться! Всем держаться, я сказал! «Нормандия» вывалилась прямо в верхние слои атмосферы неизвестной планеты, и небо вокруг неё мгновенно вспыхнуло оранжевым пламенем. Теплозащита, и без того повреждённая в битве за Землю, работала на пределе; температура за бортом подскочила до тысяч градусов, и на главном экране, всё ещё работавшем чудом, было видно, как некоторые куски обшивки отрываются и сгорают в огне, оставляя за кораблём огненный хвост. — Скорость падения критическая! — Голос Трейнор сорвалась на визг. — Если мы не затормозим, нас размажет о поверхность! — Я пытаюсь, Сэм, я, блядь, пытаюсь! — Джокер выжимал из двигателей всё, на что они были способны. Индикаторы перегрева зашкалили и погасли — они просто сгорели. — Гаррус, бегом вниз, скажи Адамсу, чтобы держал реактор на плаву! Если он взорвётся, мы превратимся в радиоактивное облако ещё до того, как ударимся о землю! Архангел уже бежал, его когтистые лапы скрежетали по металлическим трапам, пока он спускался на два уровня, перепрыгивая через ступеньки. В машинном отделении было ещё хуже, чем на мостике — реактор выл, как раненое животное, из повреждённых труб хлестала охлаждающая жидкость, смешиваясь с маслом и топливом в липкую лужу на полу. Адамс, с разбитой головой, пытался стабилизировать подачу, но его руки дрожали, и он явно не понимал, что делает. — Отойди! — Рявкнул Гаррус, отталкивая инженера в сторону, и сам встал к пульту. Он не был техником, но два года до Цербера когда ему приходилось чинить свой корабль из мусора и запчастей, научили его одному: когда всё горит, главное — не дать огню добраться до топлива. Он перенаправил охлаждение в аварийные контуры, перекрыл подачу в левый двигатель, который всё равно уже был мёртв, и врубил запасные насосы на полную мощность. Реактор завыл, потом всхлипнул и, к всеобщему облегчению, перешёл на ровный, хотя и тревожный, гул. — Держимся. — Выдохнул Гаррус в коммутатор. — Джокер, у нас есть минута, прежде чем перегреется всё остальное. — Мне хватит и тридцати секунд. — Ответил пилот. Снаружи, сквозь местами треснутое стекло кабины пилота, уже было видно не чёрный космос, а нечто зелёное. Очень много зелёного. Джунгли, бескрайние, как океан, приближались с ужасающей скоростью. Джокер дёрнул штурвал на себя, пытаясь погасить скорость хотя бы настолько, чтобы удар не разнёс корабль на куски. Системы гравитационной компенсации отказали ещё на входе, и каждый, кто не был пристёгнут, почувствовал, как перегрузка вдавливает их в пол. Джеймс, который так и не успел встать, заскользил к корме, и только вовремя подоспевший биотический толчок Кайдена остановил его за секунду до того, как он врезался бы в переборку. — Вижу поляну! — Крикнул Джокер. — Сажаю туда! — Сажаешь? — Переспросила Трейнор, глядя на показатели высоты, которые падали быстрее, чем она успевала моргать. — Джокер, мы падаем, а не садимся! — Семантика! «Нормандия» врезалась в верхушки деревьев, и мир превратился в хаос. Удар, от которого зазвенели зубы и потемнело в глазах. Треск ломающихся стволов, скрежет металла о землю, вой перегруженных систем и крики людей, смешанные в один нечленораздельный звук. Кайден успел подумать, что это, наверное, похоже на то, что чувствует муха, попавшая в мясорубку. Потом его швырнуло вперёд, и он потерял сознание. Тишина. Она наступила не сразу. Сначала был шум — гул умирающего реактора, шипение пара из разорванных труб, звон капель, падающих на металл. Потом шум начал затихать, и в нём проступил звук чьего-то тяжёлого дыхания. А потом наступила тишина — та особенная тишина, которая бывает только после катастрофы, когда мир замирает, чтобы осознать, что он всё ещё существует. Гаррус открыл глаза. Он лежал на боку в машинном отделении, придавленный какой-то балкой, и чувствовал, как по лицу течёт тёплая липкая жидкость. Кровь. Своя — он провёл языком по губам и ощутил медный привкус. Рядом, в двух метрах, Адамс лежал без движения, но его грудь поднималась и опускалась — жив. Реактор, к величайшему облегчению Гарруса, не взорвался, хотя его гул стал неровным, прерывистым, как дыхание астматика. — Всем отозваться. — Прохрипел Гаррус в коммутатор. Тишина. — Я сказал, всем отозваться! — Гаррус? — Голос Тали, слабый, но живой, пробился сквозь помехи. — Я... в коридоре, у машинного отделения, не могу пока что встать. Что там у тебя? — Адамс без сознания, но жив. Реактор... я стабилизировал его, но если мы не отключим подачу топлива в ближайшие часы, он всё равно взорвётся. — Через несколько часов у нас будут другие проблемы. — Отозвался Кайден, и Гаррус выдохнул с облегчением — майор жив. — Я на мостике. Джокер? — Здесь. — Голос пилота звучал напряжённо, но ровно. — Мои ноги... кажется, сломаны. Обе. Но я жив. И штурвал всё ещё в моих руках, так что можете благодарить меня потом. — Джеймс? Трейнор? — Продолжил Кайден перекличку. — Жив, лейтенант. — Это был Вега, голос которого звучал так, будто его пропустили через мясорубку. — Но выбраться отсюда сам не могу — зажало. — Я в порядке. — Трейнор кашлянула. — Ушибы, но кости целы. — Лиара? — Спросил Кайден, и в его голосе впервые прорезалась тревога. — Кто-нибудь, проверьте Лиару. Молчание. — Я проверю, — сказал Гаррус, уже поднимаясь на ноги, игнорируя боль в рёбрах и плече. — Тали, займись реактором и Адамсом. Я на каютную палубу. Он пошёл, с усилием и страшной болью вскарабкиваясь по лестнице на следующий этаж, переступая через обломки, перешагивая через лужи охлаждающей жидкости, которая противно чавкала под ногами. Коридоры «Нормандии», некогда такие знакомые, теперь были неузнаваемы — перекошены, пробиты, завалены мусором. Где-то в коридоре ведущем к орудиям, горело, и дым, едкий, чёрный, поднимался к потолку. Но системы пожаротушения, чудом уцелевшие, уже начали распылять пену. Каюта Лиары была открыта. Гаррус вошёл и увидел её, сжатую в комок на полу, спиной к переборке, с закрытыми глазами. Казалось даже что один из отростков на её голове приподнялся и изогнулся. Рана на боку — та самая, которую она получила в Лондоне — кровоточила сквозь старую повязку, оставляя тёмное фиолетовое пятно на белой форме. — Лиара. — Он опустился рядом с ней на корточки и осторожно коснулся её плеча. — Ты меня слышишь? Она открыла глаза. И Гаррус, видавший виды ветеран, на секунду забыл, как дышать. В её взгляде не было ни страха, ни боли, ни даже отчаяния. Там была пустота. Абсолютная, бездонная пустота, в которой утонуло всё, что когда-то делало Лиару Т’Сони самой яркой личностью, которую он знал. — Вергилий. — Прошептала она, и в этом одном слове было столько, сколько другие не вкладывают в целые речи. — Его нет с нами, — мягко сказал Гаррус, понимая, что врать бесполезно. — Но он не обязательно... — Я видела, как он уходил. — Перебила Лиара, и её голос был таким же пустым, как и взгляд. — Я была у луча. Я пыталась пойти с ним. Он оттолкнул меня, сказал, что я слишком тяжело ранена, что он справится сам. — Она судорожно сглотнула, в её глазах блеснули слёзы. — А потом туда где он был ударил Жнец, и он исчез. А я осталась. И последнее, что я ему сказала... Она замолчала, и Гаррус не стал торопить. — «Я твоя». — Выдохнула Лиара. — Это были мои последние слова. «Я твоя». А потом его не стало. Гаррус хотел сказать что-то ободряющее, что-то про надежду, про то, что Шепард выживал и не из таких передряг, но слова застряли в горле. Потому что он и сам не знал, жив ли Капитан. Никто не знал. Красная волна уничтожила всё, и если Шепард был в центре взрыва... — Давай выберемся отсюда. — Сказал он вместо этого, протягивая ей руку. — Сначала надо пережить ближайшие часы. А потом будем думать, что делать дальше. Лиара посмотрела на его руку долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно, словно каждое движение стоило ей неимоверных усилий, взялась за неё и поднялась. Пошатнулась, но устояла. — Ладно. — Сказала она. Они прихрамывая пошли прочь из раскуроченных коридоров. Прочь, в неясность. Первый день. Кайден, взявший на себя командование автоматически — по званию, по опыту, по той простой причине, что кто-то должен был это сделать, распределял задачи с холодной эффективностью, которая пугала даже его самого. Он не чувствовал ничего, кроме тупой, давящей необходимости действовать. Если он остановится, если позволит себе подумать о Шепарде, о том, что они потеряли, о том, что Галактика, которую они спасли, лежит в руинах, а они застряли на чёртовой необитаемой планете в неизвестной системе — он сломается. А он не имел права ломаться. — Гаррус, ты и Джеймс — эвакуация раненых. Трейнор — организуй временный лагерь вон под теми деревьями, подальше от корабля, на случай если реактор всё же рванёт. Тали, Адамс, Доннелли — займитесь реактором, я хочу знать, взорвётся он через час или через неделю. Чаквас — разверни лазарет в укреплённой палатке у скал. Всё ясно? В ответ — молчаливые кивки. Все разошлись выполнять приказы. Раненых оказалось пятеро: Джокер со сломанными ногами, Лиара с проникающим ранением в бок, Кортес с сотрясением и двое новобранцев, которых Кайден даже не запомнил по именам. Остальные отделались ушибами, царапинами и тем, что Чаквас называла «отсроченной психологической травмой». Пока они были заняты делом, травма молчала. Но Кайден знал, что это ненадолго. Он сам подошёл к Джокеру, когда пилота перекладывали на носилки. Все были на пике, напряжены, особенно с ним, в роли жёсткого командующего. Но он должен был поддержать товарища. — Ты сделал всё, что мог. — Тихо сказал Кайден. — Если бы не твой прыжок, мы бы все сгорели. — Я не смог спасти СУЗИ. — Ответил Джокер, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме ледяной решимости. — Я даже не попрощался. — Никто не попрощался. — Сказал Кайден. — Война не даёт нам времени на прощания. Он хотел сказать что-то ещё, но больше не мог придумать что ещё можно было произнести. Он отошёл от Джокера. Потому что сам не попрощался с Шепардом. Потому что последнее, что он сказал Капитану — «удачи», и это было так жалко, так ничтожно по сравнению с тем, что они пережили вместе. Всего лишь «удачи»… Локация падения удачная – плато у схождения двух рек, обильная растительность, скалы полукругом как естественная защита рубежей. От одной из рек почти к самому месту крушения тёк крупный ручей. И хорошо просматриваемая местность. Можно было даже сказать красивый пейзаж на закатное солнце. К вечеру лагерь был более-менее организован. Палатки, наскоро сшитые из кусков уже не пригодной обшивки и тентов, нагромождения ящиков и контейнеров, костры, на которых грели синтезаторные пайки. И тишина. Тяжёлая, давящая тишина, которую не нарушал даже Джеймс, обычно не замолкавший ни на секунду. Лиаре выделили отдельную палатку, по её просьбе подальше от всех. Она сидела у своего костра, глядя в огонь невидящими глазами. Чаквас перевязала её рану, вколола обезболивающее и приказала отдыхать. Лиара не спорила. Она вообще не разговаривала — ни с Чаквас, ни с Гаррусом, который принёс ей одеяло, ни с Тали, которая попыталась завести разговор о Тессии, о том, как они победили, о том, что всё не зря. Лиара просто кивала, и в её глазах по-прежнему была только пустота. Гаррус также разместился ближе к окраине, так, чтобы Лиара не замечала его, но чтобы он при этом мог видеть её. Приглядывать за ней. Но костёр он разводил подальше от места сна, но так чтобы по-прежнему можно было приглядывать за ней. И уже ночью, когда все улеглись спать, Гаррус сидел у костра и чистил свою «Чёрную вдову». Это было его ритуалом — в минуты, когда мысли становились слишком тяжёлыми, он перебирал механизм, проверял каждый винтик, каждую пружинку и трубку. Порядок в оружии помогал ему сохранять порядок в голове. К костру подошёл Явик. Протеанин, последний из своего вида, двигался с той тихой, грациозной опасностью, которая отличала его от всех остальных. Он не спал — он вообще почти не отдыхал, утверждая, что его цикл сна и бодрствования не синхронизирован с днями многих чужих ему планет. Гаррус подозревал, что Явик просто не хотел закрывать глаза, боясь, что проснётся снова в своём времени, в своей эпохе, а это окажется сном. — Ты смотришь на неё уже час. — Сказал Явик, садясь напротив. — Это не поможет. — Я не смотрю. — Огрызнулся Гаррус, хотя оба знали, что это ложь. — Ты беспокоишься о ней. — Продолжил протеанин, не обращая внимания на тон. — Это понятно. Она потеряла того, кого считала своей парой. Для азари это... серьёзно. — Она не просто потеряла. — Гаррус отложил ружьё и посмотрел на Явика. — Она видела, как он уходил. Она была в нескольких десятках метров от луча. И она ничего не могла сделать. — Я знаю. — Явик склонил голову набок, его четыре глаза блестели в свете костра. — Но меня удивляет другое. Почему вы, нынешние расы, придаёте такое значение этим... отношениям? В моё время союзы заключались для продолжения рода или для политической выгоды. Привязанность к одному существу считалась слабостью. — Может быть, поэтому ваша цивилизация и пала, — резко ответил Гаррус. Явик замер. На секунду Гаррусу показалось, что он зашёл слишком далеко, что протеанин сейчас встанет и уйдёт, или, что ещё хуже, начнёт спорить. Но Явик вдруг усмехнулся — странный, непривычный звук, вырвавшийся из его рта. — Возможно, — сказал он. — Но я не об том. Я о том, что вы называете любовью. Это... сильное чувство. Я наблюдал за Шепардом и азари. Они почти не касались друг друга при посторонних. Они не произносили громких слов. Но когда он смотрел на неё — я видел в его глазах то, что видел в глазах моих воинов перед битвой, из которой они не собирались возвращаться. Решимость. Страх. И надежду. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — В моей цивилизации не было места таким чувствам. И возможно, поэтому мы проиграли. Потому что мы забыли, за что сражаемся. Мы сражались за выживание вида. Они оба сражались за тех, кого любили. Гаррус смотрел на протеанина, не веря своим ушам. Явик — циник, скептик, который считал всех вокруг детьми, играющими во взрослые игры, говорил о любви. И говорил так, словно сам только сейчас начал понимать, что это такое. — Ты изменился, — сказал Гаррус. — Я провёл 50 000 лет в стазисе, — ответил Явик. — У меня было время подумать. Он встал и ушёл в темноту, оставив Гарруса одного у костра. Гаррус было принялся думать о своём, но до его острого слуха донёсся тихий, но хорошо различимый звук – звук плача. Подавляемый в подушку, но навзрыд. Полный нестерпимой душевной боли. Это плакала Лиара. Которая наконец-то собрала в уме всю последовательность событий до конца, вышла из петли этого рокового дня. Лиара, которая окончательно осознала что случилось. Второй день. Джокер проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Рефлексы, выработанные годами службы на «Нормандии», заставили его мгновенно открыть глаза и схватиться за край импровизированной койки. Ноги отозвались тупой, ноющей болью — сломанные кости напоминали о себе при любом движении. Чаквас вколола ему обезболивающее перед сном, но его действие уже заканчивалось. — Спокойно, лейтенант. — Голос Саманты Трейнор был тихим, почти шёпотом. — Это я. Ты хотел, чтобы я разбудила тебя перед рассветом. Сказал, что хочешь проверить антенну дальней связи. Джокер прищурился. Сквозь брезентовую стену лазарета, укреплённую палатку возле скалы, пробивался бледный, молочный свет. Не рассвет даже — предрассветные сумерки, когда небо ещё тёмное, но горизонт уже начинает светлеть. Где-то снаружи, со стороны скалы, доносилось мерное капанье воды — там, видимо, сочился родник. — Помоги мне сесть. — Сказал он, морщась от боли. Трейнор подсунула под спину свёрнутое одеяло, и Джокер, наконец, смог оглядеться. В лазарете было тихо. Кортес спал на соседней койке, его лицо было бледным, но дыхание ровное — сотрясение, похоже, отпускало. Двое новобранцев, которых он даже не знал по именам, лежали в углу на матрасах, набитых сухой травой. — Как Лиара? — Она в своей палатке. — Тихо сказала Трейнор, проследив за его взглядом. — На окраине. Чаквас заходила к ней ночью — не спит. Сидит в темноте, смотрит в никуда. Успокоительное не принимает. Говорит, что хочет чувствовать боль. Что это единственное, что осталось. — Помоги сесть. — Он кивнул на инвалидное кресло, которое инженеры смастерили из обломков корабельного кресла и колёс от тележки. — Не впервой. Трейнор помогла ему пересесть, и Джокер, стиснув зубы от боли, покатил себя сам. Пологи лазарета раздвинулись, впуская влажный, тяжёлый воздух джунглей. Лагерь только просыпался: где-то у костра звякнул котелок, двое инженеров, о чём-то тихо переговаривались, передавая термос с синтезаторным кофе. Небо на востоке светлело, окрашиваясь в бледно-розовый цвет. Сзади, со стороны скал, показывался рассвет. Палатка Лиары стояла в отдалении, под сенью огромного дерева с широкими, похожими на лопухи листьями. Джокер остановился у входа, помедлил, потом отодвинул полог. Внутри было темно. Лиара сидела на спальном мешке, привалившись спиной к стволу дерева, которое росло прямо сквозь полог — палатку натянули вокруг него. На ней была всё та же белая форма, в которой она пришла в себя после крушения. Повязка на окрашенным в фиолетовый цвет крови, боку — свежая. Чаквас меняла её ночью. — Можно? — Спросил Джокер, не въезжая внутрь. Лиара медленно подняла голову и посмотрела на него. В её глазах помимо пустоты была усталость. Такая глубокая, всепоглощающая усталость, словно она несла на плечах всю тяжесть Галактики. Тусклый свет начинающегося рассвета, пробиваясь сквозь щели в пологе, выхватывал тени под её глазами, делая её лицо почти призрачным. — Зачем ты пришёл? — Спросила она. Голос был хриплым, безжизненным. — Поговорить, — Джокер не стал ждать приглашения, въехал внутрь и остановился напротив неё. — Ты в порядке? — Глупый вопрос. — Ответила Лиара. — Знаю, — он вздохнул. — Я не умею говорить такие вещи. Всегда считал, что чувства — это для гражданских. А мы, военные, должны просто делать свою работу и не ныть. Но сейчас... — он замолчал, подбирая слова. — Я потерял СУЗИ. Лиара посмотрела на него внимательнее. В её взгляде промелькнуло что-то — удивление, может быть. — Она была синтетиком. — Тихо сказала она. — Для тебя это имело значение? — Не имело. — Ответил Джокер без колебаний. — Она была... — он запнулся, потому что не знал, какое слово подойдёт. Друг? Коллега? Любовь всей жизни? — Она была частью меня. Частью этого корабля. Частью моей жизни. А теперь её нет. И я не знаю, что делать с этой пустотой. — Я знаю… — Лиара отвела взгляд. — Нет. Вру. Я тоже не знаю. Наступила тишина. Снаружи, где-то в джунглях, закричала какая-то птица — резко, пронзительно, словно жаловалась на что-то. В палатке пахло сырой землёй, травой и чем-то сладковатым — цветы, должно быть, распускались где-то рядом. — Знаешь, что сказал мне Шепард перед тем, как отправиться на Землю? — спросил вдруг Джокер. — Он сказал: «Джокер, если я не вернусь, присмотри за ней. Она будет делать глупости». Я тогда подумал, что он говорит о «Нормандии». О корабле. Но теперь я понимаю, что он говорил о тебе. Лиара вздрогнула, словно её ударили. — Он знал, что не вернётся? — Её голос сорвался. — Он всегда знал, что может не вернуться, — ответил Джокер. — Это было частью его работы. Но в этот раз... — он покачал головой. — В этот раз он выглядел так, словно прощался. С каждым из нас. С тобой — особенно. — Почему ты мне это говоришь? — Лиара сжала кулаки, и Джокер заметил, как побледнели костяшки её пальцев. — Ты хочешь сделать мне больнее? — Я хочу, чтобы ты знала, — Джокер посмотрел ей прямо в глаза. — Он любил тебя. По-настоящему. Не как герой из фильмов, а как живой человек, который боялся потерять тебя больше, чем проиграть войну. И если он отдал свою жизнь за то, чтобы ты жила — то, чёрт возьми, живи. Если не ради него, то хотя бы ради себя. Лиара закрыла лицо руками. Её плечи затряслись — она плакала без звука, без рыданий, просто слёзы текли сквозь пальцы и капали на колени, на спальный мешок, на повязку, которой Чаквас перевязала её рану. Джокер не двигался. Он сидел в инвалидном кресле, со сломанными ногами, в грязной форме, и смотрел, как плачет азари, которая была сильнее любого из них. И чувствовал, как что-то сжимается у него в груди — не жалость, нет. Скорее, какое-то странное облегчение. Словно он сам, говоря эти слова, наконец, признал то, что отказывался признавать всё это время. Шепард мёртв. И СУЗИ мертва. И мир, который они спасли, лежит в руинах. Но они живы. — Мне жаль, что я не пошла с ним, — прошептала Лиара, опуская руки. Её лицо было мокрым от слёз, но глаза — в них, наконец, появился свет. Тусклый, слабый, но живой. — Он оттолкнул меня. Сказал, что я слишком ранена. Что он справится сам. А потом... потом... Жнец… И я осталась. И последнее, что я ему сказала... — она сглотнула, — «я твоя». Это были мои последние слова. «Я». «Твоя». А потом его не стало. — Ты осталась, потому что он хотел, чтобы ты осталась, — сказал Джокер. — Не будь дурой. Не обесценивай его выбор. Он оттолкнул тебя не потому что ты была слабой. А потому, что ты была для него слишком ценной, чтобы рисковать. Лиара посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, не прекращая плакать. — Ты изменился, — сказала она. — Раньше ты никогда не говорил таких вещей. — Раньше у меня не было причин, — ответил Джокер, откидываясь на спинку кресла. — А теперь... теперь я, наверное, должен быть тем, кем меня сделала война. Взрослым, что ли. — Это ужасно, — слабо улыбнулась Лиара. — Ты ужасно выглядишь взрослым. — А ты ужасно выглядишь вообще. — Усмехнулся Джокер. — Но мы это переживём. Как всегда. Они замолчали. Два существа, потерявшие тех, кого любили, сидели в палатке на окраине лагеря и слушали, как просыпается чужой мир. Где-то за скалой зазвенел котелок — Кайден, должно быть, уже разжигал костёр для утреннего совещания. Сквозь щель в пологе пробился первый луч солнца, вышедшего из-за скал — жёлтого, огромного, чужого. Лагерь жил своей жизнью. Адамс, с перевязанной головой, сидел в тени корабля и составлял список того, что можно починить, а что — нет. Список того, что нельзя починить, был в три раза длиннее. Тали, Доннелли и Дэниэлс работали в машинном отделении, пытаясь извлечь из умирающего реактора хоть какую-то пользу. Гаррус и Джеймс организовали первую вылазку в джунгли — за водой, за древесиной, за любой информацией о том, на какой планете они оказались. Джокер, вернувшись в лазарет и будучи прикован к постели, тем не менее участвовал в каждом совещании, подсказывая по звёздным картам и гравитационным аномалиям. Лиара даже после разговора с Джокером не выходила из своей палатки. Чаквас заходила к ней трижды — утром, днём и вечером. Меняла повязки, вводила питательные растворы, проверяла жизненные показатели. Лиара не сопротивлялась, но и не помогала. Она лежала на спальном мешке, глядя в брезентовый потолок, и не двигалась. Её щупальца будто немного искривились. — Она не ест. — Сказала Чаквас Кайдену вечером, когда они стояли у медицинской палатки. — Я ввожу ей питательные вещества, но это не решение. Если она не начнёт есть сама в ближайшие дни, у неё начнутся проблемы с печенью. — Она в трауре. — Ответил Кайден, хотя сам чувствовал, что это слово слишком слабое для того, что происходит с Лиарой. — Дай ей время. — Время — это то, чего у нас нет, майор. Мы на неизвестной планете, без связи, без возможности улететь, и один из ключевых членов команды лежит в палатке и смотрит в потолок. Если она не придёт в себя... — Она придёт. — Перебил Кайден. — Лиара сильнее, чем кажется. Но он и сам не был в этом уверен. В сумерках, когда солнце — жёлтое, чужое, слишком большое — садилось за горизонт, Гаррус нашёл Лиару у небольшой речки, протекавшей в сотне метров от лагеря. Она сидела на берегу, опустив ноги в воду, и смотрела на закат. — Здесь красиво. — Сказал он, садясь рядом. — На Палаване не бывает таких закатов. Слишком много вулканического пепла в атмосфере. — На Тессии тоже не бывает, — тихо ответила Лиара. — На Тессии небо всегда было фиолетовым. Вергилий увидев это однажды на фото, говорил что это напоминает ему о доме. О Земле. О том, что на Земле тоже бывают фиолетовые закаты. Гаррус молчал. Он знал, что сейчас не его очередь говорить. — Он любил смотреть на закаты, — продолжила Лиара. — Мы стояли у окна на «Нормандии», будучи на одной из планет. Он обнял меня сзади и сказал: «Посмотри, какой красивый цвет. Если я не вернусь, помни, что я видел этот закат с тобой». Я тогда рассердилась. Сказала, чтобы он не говорил таких вещей. Что он обязательно вернётся. — Она замолчала. Её голос дрожал. — Я была так глупа. — Ты не была глупа. — Гаррус осторожно коснулся её плеча. — Ты верила в него. Как и все мы. — И где теперь моя вера? — Лиара повернулась к нему, и в её глазах, наконец, появилось что-то, кроме пустоты и усталости. Боль. Огромная, всепоглощающая боль. — Где он, Гаррус? Где Вергилий? Почему я здесь, а его нет? Почему я не пошла с ним? Почему он оттолкнул меня? Я могла бы помочь. Я могла бы быть рядом. Я могла бы... — Ты могла бы умереть, — перебил Гаррус. — И он не хотел этого. Ты была ранена, Лиара. Ты истекала кровью. Если бы ты пошла с ним, ты бы не дошла и до половины пути. Он спас тебя, отправив назад. Так же, как ты спасла его когда-то отдав «Церберу». — Это не одно и то же, — прошептала Лиара. — Это всегда одно и то же. — Ответил Гаррус. — Существа, которые любят друг друга, спасают друг друга. Иногда ценой своей жизни. Но это не значит, что тот, кто остался, должен перестать жить. Лиара не ответила. Она снова отвернулась к закату, и Гаррус не стал больше ничего говорить. Третий день. Утро началось с того, что Кайден созвал небольшое совещание. Гаррус, Тали, Джеймс, Чаквас и Джокер — те, кто мог принимать решения. — Мы должны обсудить ситуацию, — сказал Кайден, обводя всех взглядом. — Не только техническую, но и... моральную. — Ты о Лиаре? — спросил Джеймс, хмурясь. — Она в плохом состоянии, лейтенант. Я вчера заглянул к ней — она даже не посмотрела в мою сторону. — «В плохом настроении» это очень мягко сказано. — Отозвалась Тали. — Не только о Лиаре. — Кайден вздохнул. — Но о ней в том числе. Чаквас, что у нас с её физическим состоянием? — Физически она почти здорова, — ответила медик. — Азари регенерируют быстро, рана затянулась. Возможны осложнения из-за голода в перспективе. Но психологически... — она развела руками. — Я не психотерапевт. Я могу лечить тело, но не душу. Она потеряла человека, которого любила. И она не приняла его потерю. Она застряла в отрицании. — Она не единственная, кто его потерял, — резко сказал Джокер. — Мы все его потеряли. Я пытался с ней поговорить: безуспешно. — Ты не был его любимым, — тихо сказала Тали. — Прости, Джокер, но это не одно и то же. Шепард был нашим командиром, нашим другом, нашим героем. Но для Лиары он был... всем. Ты видел, как она смотрела на него? Я видела. Она смотрела на него так, словно он был единственным источником света в тёмной комнате. И теперь этот свет погас. Наступила тишина. — Мы не знаем, погас ли он, — сказал Гаррус. Все повернулись к нему. — Я не говорю, что он жив. Я говорю, что мы не знаем. Красная волна уничтожила Жнецов и синтетиков. Но Шепард был человеком. Органиком. Теоретически, он мог выжить. — Теоретически, я мог выиграть в лотерею. — Усмехнулся Джокер, но в его усмешке не было веселья. — Это не значит, что это случилось. — Но и не значит, что не случилось. — Возразил Гаррус. — Я предлагаю не хоронить его, пока у нас нет доказательств. И пока у нас нет доказательств — у Лиары есть надежда. А надежда — это единственное, что может вытащить её из этого состояния. Кайден задумался. — Хорошо, — сказал он наконец. — Мы не будем говорить о Шепарде в прошедшем времени. По крайней мере, пока. Но это не решает проблему. Нам нужно, чтобы Лиара начала функционировать. Она нужна нам как учёный, как биотик и как член команды. Чаквас, что мы можем сделать? — Принуждение не поможет. — Ответила Чаквас. — Ей нужно время. И ей нужно, чтобы кто-то был рядом. Не для того, чтобы говорить, а просто... чтобы быть. — Гаррус? — Кайден посмотрел на турианца. — Я уже рядом. — Ответил он. — И буду рядом, сколько потребуется. Совещание закончилось, и все разошлись по своим обязанностям. Кайден остался сидеть у потухшего костра, глядя на «Нормандию», которая возвышалась над лагерем, как зверь при смерти. Корабль, который был их домом, их убежищем, их гордостью — теперь лежал искореженный, побитый, беспомощный. Как и они все. Солнце стояло в зените, когда Джокер в очередной раз потребовал, чтобы его отвезли к «Нормандии». Трейнор, исполнявшая роль его личного ассистента уже третий день, вздохнула, но спорить не стала — она знала, что когда Джокер что-то вбивал себе в голову, остановить его было невозможно. Корабль лежал немного наклонившись на бок, глубоко врезавшись в рыхлую почву поляны. Его обшивка, некогда гладкая и блестящая, теперь была покрыта вмятинами, царапинами и глубокими бороздами — следы жёсткой посадки. Но, к удивлению всех, основные бронеплиты уцелели. Ни одной сквозной пробоины, только деформации. «Нормандия» словно не хотела умирать. Адамс встретил их у входа в грузовой отсек. Инженер выглядел уставшим, но довольным. — Хорошие новости, — сказал он, помогая Джокеру въехать в грузовой отсек. — Мы провели полную диагностику. Реактор цел — чуть перегрет, но это поправимо. Двигатели... — он поморщился, — правый придётся менять, левый можно отремонтировать. У нас есть запасные части в трюме, плюс кое-что мы сможем извлечь из разбитых систем. — Сроки? — Джокер подкатил к пульту управления, который чудом остался на месте. — Если работать круглосуточно, без остановок... — Адамс почесал затылок, — дней десять-двенадцать. Может, две недели. Но мы сможем взлететь. И даже, возможно, долететь до Земли. — Долететь — это одно, — Джокер развернул на планшете звёздную карту, которую восстановил из повреждённой базы данных. — А найти дорогу — совсем другое. Ретрансляторы уничтожены. Мы будем ползти на обычных двигателях. Без сверхсветового двигателя путь до Солнечной системы займёт... — он прикинул в уме, — годы. Десятилетия. — Но у нас есть сверхсветовой двигатель. — возразил Адамс. — Если мы починим двигатели основной тяги... — ССД без ретрансляторов — это прыжок в никуда. — Отрезал Джокер. — Нам нужны точные координаты. Каждый гравитационный колодец, каждая звезда на пути. Я не могу прыгать вслепую, как в прошлый раз. Мы можем выйти в центре газового гиганта или в короне звезды. Он замолчал, уставившись на карту. Тысячи звёзд, сотни туманностей, десятки возможных маршрутов — и ни одного надёжного ориентира. — Я сделаю. — Сказал он наконец. — Ручную навигацию. Просчитаю каждый прыжок, каждую гравитационную аномалию. Это займёт время, но у нас его много. — Две недели. — Напомнил Адамс. — Две недели, — кивнул Джокер. — Успею. Трейнор, стоявшая у входа, молча наблюдала за ним. Она хотела было сказать что-то ободряющее, но передумала — Джокер уже погрузился в расчёты, и его лицо приобрело то выражение сосредоточенной одержимости, которое она видела только во время самых опасных полётов. Они вышли из грузового отсека, оставив пилота одного. Снаружи лагерь жил своей привычной жизнью: Гаррус и Джеймс чистили оружие у костра, Тали возилась с каким-то оборудованием, Кайден разговаривал с Чаквас у входа в лазарет. Лиары нигде не было видно — она по-прежнему оставалась в своей палатке на окраине. — Работаем. — Тихо сказал Джокер сам себе и склонился над картой. К исходу дня, едва солнце скрылось за горизонтом, Кайден, обрадованный новостями об относительно скорой починке, уткнулся в подсчёт припасов, израсходованных за день. Он стоял под одним из немногих фонарей лагеря и вдумчиво всматривался в каждую строчку, написанную от руки. Надо было убедиться, что всё правильно и не выбивается из расчётов. К нему подошёл Джеймс с двумя кружками синтезаторного кофе — горького, жидкого, но горячего. — Ты держишься, лейтенант. — Сказал Вега, протягивая одну кружку. — Но я вижу, что это стоит тебе усилий. — Каждому из нас это стоит усилий, Джеймс. — Ответил Кайден, принимая кофе. — Просто кто-то умеет это скрывать, а кто-то — нет. — Лиара не скрывает. — Заметил Джеймс. — И я не виню её. Если бы я потерял кого-то, кого люблю ТАК сильно... — он резко вспомнил что на совещании они условились не хоронить Капитана раньше времени. Он замолчал, отпивая кофе. — Но мы не можем позволить ей сломаться. Не сейчас. Не после всего. — Мы не позволим. — Кайден посмотрел на небо, на котором уже загорались первые звёзды — чужие, незнакомые, но такие же бесконечные, как и те, что он видел на Земле. — Мы вытащим её. Мы вытащим всех. Потому что это то, что делают солдаты. Мы не оставляем своих. Джеймс кивнул и ушёл в темноту, оставив Кайдена одного с его мыслями и подсчётами. Четвёртый день. Она ушла до рассвета. Никто не видел, как Лиара выскользнула из своей палатки, как прошла мимо спящего лагеря, как скрылась в джунглях. Она двигалась бесшумно, как призрак, её босые ноги ступали по влажной траве, не производя ни звука. На ней была только тонкая белая форма, та самая, в которой она лежала последние дни. Ни оружия, ни еды, ни воды. Ничего, что помогло бы выжить. Она не хотела выживать. Она не собиралась медитировать. Она шла к пруду, который заметила ещё в первый день — небольшая запруда в глубине джунглей, вода в которой была тёмной и спокойной. Место казалось ей правильным. Тихим. Уединённым. Таким, где никто не найдёт её достаточно быстро, чтобы успеть помешать. В её руке был осколок стекла — она прихватила его из хлама, оставленного на краю лагеря. Острый край, почти как лезвие. Достаточно острый, чтобы сделать задуманное. Она села на берегу, опустила ноги в воду, которая оказалась холоднее, чем она ожидала, и посмотрела на осколок. В тусклом свете двух лун стекло блестело, как кинжал. «Вергилий». — Подумала она. — «Прости. Я не могу без тебя. Я пыталась, но не могу. Я найду тебя в посмертии». Она провела осколком по левому запястью. Боль была острой, но короткой. Кровь — тёмная, почти чёрная в свете лун — потекла по руке, капая в воду. Лиара смотрела на неё с каким-то отстранённым любопытством, словно это происходило не с ней, а с кем-то другим. Она уже занесла осколок над правым запястьем, когда услышала шум. Кто-то бежал. Кто-то тяжёлый, быстрый, ломающий ветки на своём пути. — Лиара! Гаррус. Она не успела сделать второй порез. Турианец вылетел из кустов, как снаряд, и в следующую секунду его рука схватила её за запястье, выбивая осколок. Стекло упало в воду и исчезло в темноте. — Ты что делаешь?! — Заорал он, и в его голосе было столько ярости, сколько Лиара никогда не слышала. — Ты с ума сошла?! — Отпусти, — прошептала она, пытаясь вырваться. — Отпусти меня, Гаррус. Пожалуйста. — Нет! — Он схватил её за вторую руку, сжимая так, что кости захрустели. — Я не отпущу. Ты меня слышишь? Я не дам тебе умереть! — Почему?! — Закричала Лиара, и в её крике было столько боли, что Гаррус на секунду ослабил хватку. — Почему ты не можешь оставить меня в покое?! Я не хочу жить! Я не хочу просыпаться каждый день и знать, что его нет! Ты не понимаешь! Ты никогда не понимал! — Я понимал, — сказал Гаррус, и его голос вдруг стал тихим, почти неслышным. — Я потерял свою команду на Омеге. Я потерял всех боевых товарищей на Палаване. Я потерял столько дорогих мне жизней, что перестал их считать. И каждый раз я хотел умереть. Каждый раз я думал, что легче было бы просто лечь и не вставать. Но я не лёг. Потому что есть те, которые нуждаются во мне. Потому что есть дело, которое нужно закончить. И потому что — чёрт возьми, Лиара — потому что я не хотел, чтобы моя смерть стала ещё одной потерей для тех, кто меня любил. Лиара смотрела на него, и её глаза, наконец, наполнились слезами. Тяжёлыми живыми слезами, которые буквально ручьём текли из глаз. — У меня никого нет, — прошептала она, — кроме него. У меня не осталось никого, кроме него. — Это неправда, — Гаррус обнял её, прижимая к себе, игнорируя кровь, которая пачкала его броню. — У тебя есть я. Есть Тали. Есть Кайден. Есть Джокер, чёрт возьми, который, несмотря на сломанные ноги, спрашивает каждый день как ты себя чувствуешь. У тебя есть семья, Лиара. Мы все — твоя семья. Она разрыдалась у него на плече — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Гаррус держал её и молчал, потому что слова сейчас были бесполезны. Он просто был рядом. И в этот момент это было единственное, что имело значение. Чаквас перевязала запястья Лиары, когда они вернулись в лагерь. Порезы были глубокими, но не задели артерии — Гаррус успел вовремя. Ещё две минуты, и Лиара истекла бы кровью. Ещё две минуты — и они бы её потеряли. — Ты будешь жить, — сказала Чаквас, накладывая последний слой бинта. — Потому что мы не позволим тебе умереть. Потому что ты сильная. Лиара не ответила. Она лежала на койке в медицинской палатке и смотрела в потолок. Но в её глазах уже не было пустоты и усталости. Теперь там была боль. Огромная, невыносимая боль. Но боль — это уже что-то. Боль означает, что она ещё жива. Гаррус стоял у входа в палатку и смотрел на неё. — Ты спас ей жизнь. — Сказал Кайден, подходя сзади. — Я просто был рядом, — ответил Гаррус. Кайден хотел что-то сказать, но промолчал. Он посмотрел на небо, на котором уже занимался рассвет — бледный, розоватый, совсем не похожий на земной. — Мы починим корабль. — Сказал он наконец. — Мы найдём способ вернуться. И мы найдём его, Гаррус. Живого или мёртвого. Но мы найдём. Гаррус взглянул на Кайдена взглядом полным надежды. — Я рад что верю в это не один. — Я должен, — ответил он. — Потому что если я перестану верить, то сломаюсь. А я не имею права ломаться. Они стояли рядом, два солдата, пережившие войну, которая должна была стать последней, и смотрели, как встаёт солнце над чужой планетой. Где-то вдалеке послышался жалобный вой неизвестного животного. Впереди были дни, а может недели. Тяжёлые, долгие недели ремонта, надежды и отчаяния. Но сегодня, в этот самый первый рассвет на неизвестной планете, они были живы. И этого было достаточно. Пока что.