Рассвет что будет после жатвы

В открытом космосе время текло иначе – неделя пролетела незаметно. Не было ни рассветов, ни закатов, ни смены дня и ночи, чтобы отмерять привычные циклы. Только звёзды, неподвижные и далёкие, смотрели в иллюминаторы холодными глазами, а на смену им приходили полосы света: каждый прыжок через ССД превращал небо в растянутую бесконечность, из которой «Нормандия» выныривала в очередной системе, чтобы через несколько часов снова уйти в сингулярность. Корабль был болен. Это чувствовалось во всём: в том, как гудел реактор — неровно, сбивчиво, словно умирающее сердце, в том, как вибрировали переборки при каждом манёвре, в том, как системы жизнеобеспечения работали на пределе, чтобы поддерживать комфортную температуру. Экономия электроэнергии оказалась жёстче, чем предполагали в лагере. Большинство коридоров и помещений погрузились в полумрак, освещаемые лишь аварийными лампами, которые горели тусклым оранжевым светом. Только мостик, машинное отделение и лазарет имели нормальное освещение; всё остальное: каюты, грузовые отсеки, технические помещения — купалось в сумерках, давивших на психику. Тени на стенах казались живыми, они тянулись к проходящим людям, словно хотели задержать их, заставить остаться в этой липкой, зыбкой полутьме. Экономили и на воде. Чаквас установила график: мытьё не чаще одного раза в два дня, и только по несколько индивидов за раз, чтобы не тратить ресурс на нагрев. Джеймс, узнав об этом, скривился: — Значит, теперь мы не только голодные, но и вонючие? Отличное начало путешествия. — Ты всегда был вонючим. — Заметил Гаррус, проходя мимо. — Просто сейчас у тебя нет возможности это скрыть. — Архангел, ты жесток. — Я честен. Тали, сидевшая в своём скафандре, фыркнула из динамиков: — Мальчики, прекратите. Мы все одинаково пахнем. Это нас сближает. — Если я сейчас к тебе приближусь, и ты отключишь внешние фильтры, ты поймёшь насколько дурно я пахну. — Парировал Джеймс. — Уже отключила. — Призналась Тали. — Поэтому и фыркаю. Джокер, прикованный к пилотскому креслу инвалидностью и долгом, почти не спал. Он вёл «Нормандию» вручную, экономя каждую каплю топлива, прокладывая маршрут через гравитационные колодцы, которые позволяли разгоняться без использования ССД. Это было искусство — чистое, математическое, требующее концентрации, на которую способны лишь единицы. Кортес, окончательно оправившийся от сотрясения, помогал ему: подавал кофе, подносил распечатки расчётов, иногда просто сидел рядом и молчал. Их диалоги стали короткими, ёмкими, как телеграфные сообщения. — Курс? — Рассчитываю. Пока не уверен. — Топливо? — Двадцать восемь процентов. Хватит на несколько коротких или один длинный. — Понял. И снова тишина, нарушаемая лишь мерным гулом реактора и редкими щелчками приборов. Пустой коридор жилого отсека тянулся бесконечной серой лентой. Лампы здесь погасили ещё вчера — экономия; и только аварийные огни горели тусклым оранжевым, выхватывая из темноты углы, стыки панелей, чьи-то забытые вещи. Чья-то кружка стояла на подлокотнике кресла в столовой, посреди жилой палубы, нетронутая уже несколько дней. На стене, у входа в рубку, висела мемориальная доска: её никто не трогал, но в полумраке таблички с именами погибших казались призрачными, едва различимыми. Жизнь на «Нормандии» замерла, превратившись в существование — монотонное, тяжёлое, лишённое осязаемой надежды. На второй неделе полёта заболел рядовой Дэвис. Кайден едва запомнил его имя — один из тех молодых солдат, которых прислали на «Нормандию» перед самой битвой за Землю, чтобы усилить экипаж. Они были почти незаметны в общей массе: помогали инженерам, таскали ящики, несли вахту. Дэвис выделялся внешне разве что рыжими волосами и веснушчатым лицом, которое сейчас пылало от жара. А ещё он выделялся тем, что оказался в нужный момент в нужное время и дважды спас команду. Чаквас обнаружила его утром, когда разносила завтрак. Он лежал на своей койке в общей каюте, сбив одеяло в комок, и тяжело дышал. Кашель, сухой и надрывный, сотрясал его худое тело. В каюте было душно и темно, свет здесь не горел уже три дня. — Что у него? — Спросил Кайден, заглянув в лазарет несколько часов спустя. Чаквас выглядела уставшей больше обычного. Под глазами залегли тени, волосы были собраны в небрежный пучок, на форме — пятна от каких-то лекарств. — Не знаю, — ответила она. — Симптомы похожи на тяжёлую пневмонию, но я не уверена. У нас нет оборудования для полноценной диагностики. Нет анализов. Нет... ничего. — Она развела руками. — Я дала ему жаропонижающее и антибиотики. Но их осталось на три курса. Останутся только лекарства из трав и ягод. Если это не поможет... — Если не поможет, что тогда? — Тогда он умрёт, майор. — Чаквас посмотрела ему прямо в глаза. — А я ничего не смогу с этим сделать. Кайден не нашёл, что ответить. Он стоял в дверях лазарета, смотрел на бледное лицо парня и думал о том, сколько смертей он уже видел. И о том, что к каждой новой привыкнуть невозможно. Болезнь Дэвиса прогрессировала медленно, но неуклонно. Температура не спадала даже после уколов. Кашель становился глубже, влажнее, а в перерывах между приступами парень лежал с закрытыми глазами и тихо стонал, не в силах уснуть. Чаквас дежурила у его койки по несколько часов кряду, меняя компрессы, вливая в него питательные растворы, которые синтезатор выдавал с трудом — энергия была на счету. Иногда она разговаривала с ним, о погоде на Земле, о том, как после войны всё отстроят заново, о том, что у него ещё будет семья. О том что он обязательно найдёт свою маму, что она жива и не погибла под развалинами на Земле. Дэвис не отвечал, но Чаквас казалось, что он слышит. — Он не должен был заболеть. — Сказала Тали, встретив Гарруса в коридоре. — Мы прошли полную вакцинацию перед вылетом. У всех нас есть иммунитет к стандартным патогенам. Откуда это взялось? — Оттуда же, откуда всё остальное. — Ответил Гаррус. — Мы на чужой планете. Чужая флора, чужая фауна, чужие микробы. Вакцины Альянса не рассчитаны на некоторые такие штуки. — Значит, кто угодно может заболеть? — Значит, кто угодно может заболеть. Тали замолчала, обдумывая эту мысль. Её голографический шлем в темноте коридора светился тусклым голубым светом — единственный источник цвета в этом оранжевом полумраке. — Я боюсь, — тихо сказала она. — Я тоже. — Признался Гаррус. — Но мы ничего не можем с этим сделать. Кроме одного. — Чего? — Продолжать двигаться вперёд. Разговоры в столовой (теперь уже не у костра, а за тусклой лампой, которую повесили над столом) становились всё мрачнее. Джеймс, который обычно поддерживал боевой дух шутками и байками, сидел молча, уставившись в кружку с синтезаторным чаем. Тали перебирала какие-то детали, не глядя на них. Явик, пришедший на этот раз не по зову, а по собственной воле, стоял у стены, скрестив руки на груди. — Я думал о том, что происходит в Галактике. — Сказал он. — После битвы за Землю. После уничтожения Жнецов. — И что ты думаешь? — Спросил Кайден. — Я думаю, что там хаос, — ответил протеанин. — Мы победили, но победа эта не принесла порядка. Ретрансляторы уничтожены. Цитадель разрушена. Флоты разбросаны по всей Галактике, без связи, без координации. На местах беззаконие, бандитизм, пиратство на границах планетных систем тут и там. Множество людей, азари, турианцев насилуют, грабят, убивают. — Он помолчал. — В моём цикле после падения Жнецов не осталось никого, кто мог бы восстановить цивилизацию. У вас, даже при всём что я перечислил — остались. Но это не значит, что процесс будет лёгким. — Ты думаешь, что там, на Земле, сейчас апокалипсис? — Спросил Джеймс, поднимая голову. — Я думаю, что во многих мирах — да, — сказал Явик. — Там, где не хватило ресурсов, где не было сильного руководства, где население поддалось панике... возможно, там сейчас хуже, чем на Тучанке. При упоминании Тучанки все замолчали. Каждый думал о своём: Рекс, Грюнт, шагающие по пустыням боевые мастодонты... и Мордин Солус, который отдал жизнь, чтобы исправить ошибку своего народа. — Надеюсь, они справились, — тихо сказала Тали. — Кроганы. Они заслужили шанс. — Все заслужили шанс. — Ответил Явик. — Но шанс — это не гарантия. Однажды вечером, когда напряжение достигло предела, Джеймс достал карты. — Давайте сыграем. — Предложил он. — Отвлечёмся. Мне надоело сидеть и смотреть на эти серые стены. — Во что? — Спросил Гаррус, откладывая в сторону планшет с подсчётами. Его глаза впервые за многие дни оживились. — В покер. По-простому. Блеф, удача, всё такое. Явик, сидевший в углу, поднял голову. Его четыре глаза блеснули в тусклом свете лампы. — Я не играю. — Буркнул он. — В моём цикле азартные игры карались смертью. Даже простое перебрасывание костей могло стоить жизни. Это считалось проявлением слабости — ставить что-либо на удачу вместо расчёта. А ещё это могло привести к проблем с дисциплиной, и… — А ты представь, что сейчас другая эпоха, — усмехаясь перебил его Джеймс. — Смертную казнь за карты отменили примерно... ну, пятьдесят тысяч лет назад. — Остроумно, — Явик склонил голову набок. — Но всё же... — Даже у нас, людей, в Средние века за карты не казнили. Битьё палками — да, но не смерть. — Садись, Явик, — позвала Тали. — Просто попробуй. Хуже не будет. Протеанин посмотрел на них: на человека, кварианку в шлеме, турианца — и медленно, словно делая одолжение, опустился на стул. Гаррус сдал карты, объяснил правила. Явик слушал молча, кивая время от времени, но по его глазам было видно, что он уже просчитывает вероятности. Первую партию он проиграл вчистую. — Вы блефуете. — Сказал он, глядя на свои карты. — Все трое. Это очевидно. Ваши ставки не соответствуют силе ваших рук. — Очевидно? — Джеймс усмехнулся. — Тогда почему ты не поймал нас на этом? Явик замолчал. Его пальцы, длинные и тонкие, медленно перебирали карты, которые ему сдали. Он смотрел на них с выражением, которое трудно было прочитать — то ли презрение, то ли заинтересованность. — Потому что вы действуете иррационально. — Наконец сказал он. — Ваши решения не подчиняются логике. Это... сбивает с толку. — В этом и суть игры, — заметил Гаррус. — Если бы всё было предсказуемо, играть было бы неинтересно. — Интересно. — Повторил Явик, словно пробуя это слово на вкус. — В моём цикле не было места «интересно». Было только «эффективно» и «неэффективно». — А сейчас? Явик не ответил. Он снова посмотрел на свои карты и сделал ставку: целую горсть ягод, выдаваемых как эдакий паёк. Вторую партию он выиграл, но не потому, что понял механику блефа, а потому, что его карты были объективно сильнее. Третью — проиграл, попытавшись блефовать в ответ и сделав это слишком топорно. Четвёртую — выиграл, и на этот раз в его глазах появилось что-то, чего Гаррус не видел раньше. Лёгкое, едва заметное оживление. — Это... было интересно. — Признал он, складывая карты. — Весело. — Поправил Джеймс. — Да. Весело. — Не хотя признал Явик. Явик не ответил. Он смотрел на карты, лежащие на столе, и его четыре глаза блестели в тусклом свете лампы. — Ещё партию? — спросила Тали. — Ещё. — Сказал Явик. Они играли до тех пор, пока у Тали не слипались глаза. Она ушла первой, пообещав завтра взять реванш. Гаррус задержался, помогая Джеймсу собирать карты. Явик всё ещё сидел за столом, перебирая колоду длинными пальцами. — Ты говорил, что карты — пустая трата времени. — Заметил Гаррус. — Я ошибался. — Ответил Явик, не поднимая головы. — В моём цикле не было таких игр. Не было времени. Не было... — он замолчал, подбирая слово, — желания просто сидеть с кем-то и делать что-то, не имеющее стратегического значения. — А теперь? Явик поднял голову, и в его глазах Гаррус увидел то, что редко видел у протеанина: усталую, почти искреннюю теплоту. — А теперь я понимаю, почему вы победили Жнецов, — сказал Явик. — Не из-за оружия. Не из-за стратегии. А потому, что вы не переставали быть... живыми. Даже когда всё было против вас, вы находили время для смеха. Для бессмысленных, на первый взгляд, занятий. В моём цикле мы забыли, как это делается. И это стоило нам всего. Он положил колоду на стол и вышел из столовой, оставив Гарруса и Джеймса одних. — Он меняется. — Сказал Джеймс. — Все мы меняемся. — Ответил Гаррус. Ночью, когда корабль погрузился в тишину, Гаррус и Тали устроились в орудийном отсеке. Места там было мало — главная батарея «Нормандии» занимала почти всё пространство, оставляя лишь узкий проход вдоль стены. Но именно здесь было тише всего, и именно сюда Тали притащила два спальных мешка и одно одеяло, которое они делили пополам. — Ты уверена, что хочешь спать здесь? — Спросил Гаррус, разворачивая мешок на холодном металлическом полу. — Пол твёрдый, холодный, и пахнет смазкой. — А где ещё? — Тали опустилась рядом. — В моей каюте темно и одиноко. В твоей — темно и пахнет тобой. А здесь хотя бы есть оружие. — Она кивнула на массивный ствол «Таникса», который нависал над ними, как спящий зверь. — Знаешь, я всегда чувствовала себя в безопасности рядом с большими пушками. — Романтично, — усмехнулся Гаррус. — К тому же мы уговаривались спать рядом, мне всё ещё снятся кошмары. — Я думал после того случая два дня назад ты не хочешь спать со мной. — Ладно, хорошо, я зря на тебя разозлилась, извини. Увидел ты меня голой в душе, и увидел. Забыли. Гаррус усмехнулся. — Такое не забудешь. Тали тут же стукнула его по броне. Они устроились на полу, тесно прижавшись друг к другу — турианская броня и кварианский скафандр создавали неловкий, но привычный барьер. Гаррус выключил фонарик, и их окутала темнота, прорезаемая только тусклым оранжевым светом аварийной лампы за дверью. — Гаррус? — прошептала Тали через минуту. — Мм? — Ты не будешь калибровать орудия посреди ночи? Гаррус фыркнул. — Это было один раз. — Дважды. Я считала. — Ты не могла считать, ты спала. — Я притворялась, что сплю, чтобы ты отвязался. Он повернулся к ней, насколько это было возможно в мешке и броне — и его фасетчатые глаза блеснули в темноте. — Ты ужасная, знаешь это? — Знаю. — Ответила Тали, и он услышал в её голосе улыбку. — Но ты мною дорожишь. — Да, дорожу. — Согласился Гаррус. — Даже не смотря на что ты мешаешь мне калибровать пушки. — Особенно не смотря на это. Они замолчали. Тали положила голову ему на плечо, и Гаррус почувствовал, как её дыхание постепенно становится ровнее. Он не спал — турианцы спали меньше людей и кварианцев, и ночная вахта была для него привычным делом. Но рядом с Тали даже бессонница казалась не такой тяжёлой. — Гаррус? — Снова прошептала она, уже засыпая. — Что? — Я серьёзно говорила. Не калибруй ничего, пожалуйста. Я устала. — Ладно, обещаю. — Врёшь. — Вру. — Признался он. — Но не сегодня. Сегодня я буду просто лежать и слушать, как ты храпишь через динамик. — Я не храплю! — Храпишь. Как реактор «Нормандии» на малой мощности. — Ненавижу тебя. — Тоже врёшь. Она не ответила — уснула, уткнувшись шлемом в его броню. Гаррус осторожно поправил одеяло, прикрывая её плечи, и остался лежать в темноте, глядя на орудие, которое когда-то калибровал для боя с Жнецами. Сейчас войны не было. Но была тишина. И в этой тишине, среди орудийных стволов и запасных снарядов, было что-то почти мирное. Рутина и всё наседающий дефицит всего и вся нужного для жизни перемешивал время в один нескончаемый день. И вот, в конце примерно третьей недели полёта, когда напряжение достигло пика, вспыхнул конфликт между Явиком и Кайденом. Это случилось в столовой, за ужином (если так можно было лёгкий перекус мелко резанными грибами и слегка портящимся мясом из инопланетных тропиков). Кайден, уставший и раздражённый, отдал приказ об очередном урезании пайков со следующего дня. Дэвис был при смерти, топливо подходило к концу, настроение в команде упало до нуля. Кайден действовал жёстко — как учил Шепард, как требовала ситуация. — С завтрашнего дня — один приём пищи в сутки. — Сказал он. — Вода — только для питья. Душ — раз в четыре дня, воду для него будем гонять по кругу вручную. Энергия только на жизнеобеспечение и навигацию. Всё остальное отключаем. — Это… разумно. — Нехотя заметил Гаррус. — Это необходимо. — Поправил Кайден. Явик, стоявший у стены, медленно поднял голову. — Ты становишься тираном, майор. — Сказал он. В столовой повисла тишина. Кайден медленно повернулся к протеанину. — Что? — Я сказал, что ты становишься тираном, — повторил Явик. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Ты режешь пайки, отключаешь свет, заставляешь команду жить в темноте и холоде. Да, это необходимо для выживания. Но ты делаешь это без обсуждения, без объяснений, без... участия. — Я командую «Нормандией». — Кайден сделал шаг вперёд. — Моя задача — сохранить экипаж. Если для этого нужны жёсткие меры — я их принимаю. — В моём цикле командиры, которые действовали так, в итоге оставались без армии. — Сказал Явик. — Солдаты перестают доверять командиру, который видит в них только ресурс. А без доверия нет победы. Кайден замер. Он смотрел на протеанина, и в его глазах боролись гнев, понимание и удивление. — Ты сам говорил, что в твоём цикле не было места мягкости. — Сказал Кайден. — Что вы полагались на жёсткую дисциплину и иерархию. — И проиграли. — Отрезал Явик. — Я уже говорил недавно: вы победили потому, что не переставали быть живыми. А живыми нельзя управлять приказами и урезаниями пайков. Им нужно... что-то ещё. Надежда. Цель. Смысл. — У нас есть цель. — Кайден повысил голос. — Добраться до Иллиума. Вернуться домой. Найти Шепарда. — Этой цели слишком мало для людей, которые теряют товарищей и не слышат слов своего командира. — Явик покачал головой. — Дэвис умирает. И ты ничего не можешь с этим сделать. И вместо того, чтобы признать это, ты закручиваешь гайки. Потому что это единственное, что ты умеешь. — А ты умеешь больше? — Кайден сделал ещё один шаг, почти вплотную приблизившись к протеанину. Явик не отступил. — Я умею слушать, — сказал он. — И видеть. Твоя команда устала, майор. Они устали не от голода и холода. Они устали от того, что их никто не спрашивает. Что решения принимаются без них. Что их чувства не имеют значения. Кайден хотел что-то ответить, но осёкся. Он посмотрел на Джеймса — тот сидел, уставившись в кружку. На Гарруса — Архангел молчал, но его лицо было непроницаемо. На Тали — она смотрела на свои руки. — Я подумаю над твоими словами. — Наконец сказал Кайден и направился из столовой. — Кайден! — Явик окликнул его. Кайден обернулся. — Просто говори с командой. Хотя бы просто спроси, как у остальных дела. Начни с этого. Кайден кивнул и скрылся из виду. Явик остался стоять у стены, глядя ему вслед. — Ты был жёсток с ним. — Заметил Гаррус. — Кто-то должен был сказать ему правду, — ответил Явик. — В моём цикле никто никогда не говорил правду командирам. И мы проиграли. Никто не стал высказываться по поводу произошедшего, но в умах каждого точно возникло понимание ещё одного факта: Явик изменился, стал ближе к ним, и теперь никто не смотрел на него как на уникума родом из глубин тысячелетий. Теперь он был просто ещё одним из них, ни больше, ни меньше. Коридор жилого этажа был ярко освещён. Вокруг было чисто, только размеренный едва слышный гул вентиляции. Лиара стояла в рубке «Нормандии» — той самой, где на стене висела мемориальная доска с именами погибших. На табличке множество имён. Знакомых, и не очень. Все подчёркнуто поблёскивали серебром. Вокруг стояли все — Гаррус, Тали, Джеймс, Кайден, Джокер, Чаквас, Явик. Они смотрели на неё, и в их глазах не было ни гнева, ни жалости. Только ожидание. Спокойное, бесконечное ожидание. Лиара опустила взгляд и увидела в своей руке табличку. Маленькую, серебряную, с выгравированным званием и фамилией: «Капитан Шепард». Она должна была повесить её на доску. Она не могла. Пальцы не слушались, рука дрожала, а вокруг становилось всё темнее. Гаррус сделал шаг вперёд и сказал — не строго, не осуждающе, а просто констатируя факт: — Пора. — Нет. — Прошептала Лиара. — Ты должна. — Я не могу. — Он ждёт, — сказала Тали. — Все они ждут. — Кто — все? — Те, кого мы потеряли. — Ответил Кайден. — Дженкинс. Прессли. Тейн. Мордин. Легион. Андерсон. Они все там. И он должен быть с ними. — Он не должен! — Закричала Лиара. — Он жив! Я знаю, что он жив! — Докажи, — сказал Джеймс, и его голос был холодным, чужим. — Докажи, что он не мёртв. Лиара открыла рот, чтобы ответить — и не смогла. Потому что доказательств не было. Ничего не было. Только пустота, в которой утонуло всё, во что она верила. Доска перед ней стала расти, увеличиваться, заполнять собой всё пространство. Имена на пластинках вспыхивали одно за другим, как звёзды, и каждое имя было чьей-то жизнью, чьей-то болью, чьей-то смертью. А в центре, на самом видном месте, ждало пустое место. Её место. Её табличка. Её имя на доске — не его, а её. И все смотрели на неё, и в их глазах не было ничего, кроме ожидания. — Ты следующая, — сказал Явик. — Все вы следующие. Такова цена победы. Лиара закричала. Она проснулась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Каюта была тёмной — экономия энергии не позволяла включать свет даже ночью. Только тусклый оранжевый огонёк аварийной лампы за дверью пробивался сквозь щель, отбрасывая на стену причудливые тени. Она сидела на кровати, дрожа всем телом, и чувствовала, как по щекам ручьями текут слёзы. Они были горячими, солёными, бесконечными, как в первые дни на той планете. Она не вытирала их. Она не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было прерывистым, а в голове всё ещё звучали голоса из сна — Гарруса, Тали, Кайдена, Явика. «Ты следующая. Все вы следующие. Такова цена победы.» — Нет, — прошептала она в темноту. — Нет, нет, нет... Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Она чувствовала как кожа на лице горит от слёз, как в груди разрастается пустота. Будто рваная рана, внутри будто жгло, почти буквально. — Почему… почему так больно?... Это была не та пустота, которая была на планете. Не оцепенение, не отчаяние. Это была другая пустота: та, которая возникает, когда понимаешь, что твоя вера, твоя надежда, твоя любовь — всё это может оказаться иллюзией. И если иллюзия рухнет, то не останется ничего. — Вергилий, — прошептала она, обращаясь к потолку, к звёздам за иллюминатором, к пустоте. — Вергилий, где ты? Почему ты не даёшь мне знак? Почему ты молчишь? Ты же жив. Ты жив! Звёзды не ответили. Они тянулись бесконечными полосами, холодные и равнодушные. Лиара закрыла лицо руками и заплакала, навзрыд, сотрясаясь всем телом, как тогда, в джунглях, когда Гаррус выбил у неё из рук осколок стекла. Она плакала от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего изменить. Что он был там, за тысячами световых лет, а она — здесь, в этой тёмной каюте, на этом умирающем корабле, и не могла до него дотянуться. В дверь постучали. — Лиара? — Голос Тали был тихим, обеспокоенным. — Ты в порядке? Я слышала... я проходила мимо. Ты кричала. — Войди, — прошептала Лиара. Дверь открылась, и Тали шагнула внутрь. В полумраке её голографический шлем казался призрачным, но Лиара знала, что под ним — усталое, обеспокоенное лицо. — Мне приснился кошмар. — Сказала Лиара. — Я должна была повесить его имя на мемориальную доску. Но не могла. А потом... потом доска стала расти, и все смотрели на меня, и Явик сказал, что я следующая. — Это был просто сон. — Тали села рядом, на край кровати, и не боясь заключила Лиару в объятия. Она уже и не помнила, делала ли когда-то так. — Этот сон ничего не значит. — Он значит всё, — возразила Лиара. — Он значит, что я боюсь. Боюсь, что он действительно мёртв. Боюсь, что когда мы вернёмся, мне придётся это признать. Боюсь, что я не справлюсь. — Ты справишься. — Твёрдо сказала Тали. — Потому что ты сильнее, чем думаешь. Потому что у тебя есть мы. Потому что Гаррус дал тебе обещание, и он никогда не нарушает обещаний. — Он рассказал тебе? — Нет, он молчит о ваших разговорах. — Тали покачала головой. — Но я знаю его. И знаю, что он сказал тебе что-то, что заставило тебя жить дальше. Что бы это ни было, я верю в это так же, как и ты. Лиара закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но уже не так сильно. — Спасибо. — Прошептала она. — За то, что пришла. — Ты бы сделала то же самое для меня, — ответила Тали. — А теперь поспи. Завтра будет новый день. Она встала и вышла, и несколько раз оглянувшись, ушла, оставив дверь приоткрытой — чтобы свет из коридора хоть немного разгонял тьму. Лиара не спала. Она сидела в темноте и смотрела на иллюминатор, в котором звёзды тянулись бесконечными линиями. «Я найду тебя». — Подумала она. — «Живого или мёртвого. Я найду тебя». Шла четвёртая неделя, но это почти никак не ощущалось. Дни тянулись один за другим, сливаясь в бесконечную череду прыжков и полётов. После недолгого прогресса, состояние Дэвиса ухудшилось вновь. Он перестал узнавать Чаквас, бредил, называл её мамой. Антибиотики закончились. Оставались только жаропонижающие, питательные растворы и самопальные травяные лекарства. Чаквас делала всё, что могла, но её лицо с каждым днём становилось всё мрачнее. Она почти не спала, дежуря у его койки, и даже Джеймс перестал шутить, видя её измождённое лицо. — Он держится. — Сказала она Кайдену. — Но я не знаю, как долго. — Должен дожить до Иллиума, — ответил майор. — Должен. Но не факт. В коридорах стало совсем темно. Лампы погасили везде, кроме мостика, лазарета и машинного отделения. Люди передвигались на ощупь, держась за стены, или пользовались фонариками на планшетах. Экономия достигла предела. Где-то в грузовом отсеке, в полной темноте, спали на ящиках те, кому не хватило места в каютах (единственное чего, благо, хватало – тканей и спальных мешков). Их храп разносился по всему кораблю, смешиваясь с гулом реактора. Ресурсы подошли к критической отметке. Топлива оставалось на четыре процента — Джокер перепроверял показатели каждый час, но цифры неумолимо ползли вниз. Урезанные пайки в виде жидкого синтезаторного супа, который едва утолял голод, стали всем что давало хоть каких-то сил команде. Воду выдавали по стакану в сутки, и Джеймс, который всегда много пил, ходил с сухими, потрескавшимися губами. Его мышцы немного убавили в объёме. Многие исхудали. Джокер почти не спал. Его расчёты показывали, что они должны были выйти на точку на полпути к системе Тазале — с минимальным запасом топлива, а оттуда одним коротким прыжком добраться до цели. Но каждый раз, когда он нажимал кнопку активации ССД, он боялся, что это будет последний прыжок. Если он ошибётся в расчётах — они умрут. Если ошибётся в координатах — они умрут. Если гравитационный колодец окажется глубже, чем предполагали карты — они умрут. — Ты не ошибаешься. — Сказал ему Кайден. — Все ошибаются, — ответил Джокер. — Даже я. — Ты — нет. На двадцать пятый день Джокер объявил, что они готовы к финальному прыжку. — Система Тазале должна быть в десятке часов лёту на обычных двигателях, — сказал он. — Но у нас нет десяти часов. У нас есть полтора процента топлива максимум. Если я сейчас не прыгну, мы просто остановимся посреди пустоты. — Прыгай, — сказал Кайден. Джокер ввёл координаты. Пальцы, ещё минуту назад уверенные, на секунду зависли над панелью. Он перепроверил расчёты. Всё было верно. Всё должно было сработать. Он нажал кнопку. «Нормандия» рванула в сингулярность — и мир за иллюминатором превратился в растянутую бесконечность. Они вышли из прыжка в пустоте. Лишь звёзды вокруг, и лёгкая розова вдали. Ни Тазале. Ни планет. — Нет, — прошептал Джокер. — Нет, нет, нет... Он лихорадочно проверял приборы, пересчитывал координаты, сверялся с картами. Его лицо, ещё минуту назад сосредоточенное, теперь было серым. Пот выступил на лбу, пальцы дрожали. — Я ошибся. — Сказал он, и в его голосе было столько отчаяния, сколько Кайден не слышал даже после смерти СУЗИ. — Я ошибся в расчётах. Мы не у цели. Мы в открытом космосе. Топлива — на два часа лёту. И ни одной системы в радиусе короткого прыжка. На мостике повисла тишина. Трейнор, сидевшая за тактической консолью, закрыла лицо руками. Гаррус, только что вошедший с палубы, замер, вцепившись в поручень. Кайден смотрел на главный экран, на котором мерцала только пустота, и не знал, что сказать. — Простите, — сказал Джокер. — Я подвёл вас. Я подвёл всех. Шепарда... СУЗИ... всех. — Нет. — Резко сказал Кайден. — Ты сделал всё, что мог. Мы все сделали всё, что могли. Это не твоя вина. — Чья же? — Джокер повернулся к нему, и в его глазах была такая боль, что Кайден на секунду забыл, как дышать. — Если бы я не ошибся, мы бы уже были на Иллиуме. Дэвис бы выжил. Лиара бы нашла свои базы данных. Мы бы... — Сэр! Голос Трейнор прервал его. Она смотрела на свой экран, и её лицо вдруг просветлело. — Сигнал! Я ловлю сигнал! Военный код, наш, Альянса! Идёт сю… — она осеклась, — я не могу определить направление, но он близко. Очень близко. — Что в этой части Галактики забыл флот Альянса? Это может быть ловушка, — сказал Гаррус. — Код подлинный. — Возразила Трейнор. — Я проверяла. И он... он меняется. Это не автоматический маяк. Кто-то его перестраивает вручную. Там есть живой оператор. — Можешь ответить? — Спросил Кайден. — Попробую. Трейнор застучала по клавишам. На экране замелькали строки кода, частоты, протоколы. Потом динамики ожили. — «Нормандия» SR-2, — раздался голос — усталый, но профессиональный. — Вы нуждаетесь в помощи? Мы видим ваши показатели. Топливо на нуле, системы повреждены. Отвечайте. Кайден шагнул к консоли. — Нуждаемся. — Сказал он. — У нас тяжелораненые. Медикаменты на исходе. Топлива нет. Мы шли с неизвестной планеты почти месяц. — Принято. Мы берём вас на буксир. Держитесь. На главном экране, среди звёзд, появилась точка. Маленькая, едва заметная, но она росла с каждой секундой. — Это фрегат класса «Киль». — Сказал Гаррус, вглядываясь в данные. — Вооружение стандартное, броня средняя. Код подлинный. Наши. Фрегат подошёл ближе, выпустил тросы, и «Нормандия» с глухим металлическим стуком встала в сцепку. Корабль дрогнул, но не развалился — ещё один день, ещё одна победа. Джокер откинулся в кресле и закрыл глаза. — Живы. — Прошептал он. — Живы, — подтвердил Кайден. — И теперь нас проводят до Иллиума. Иллиум был красив — даже после войны, даже с разрушениями, которые были видны с орбиты. Космопорт Нос-Астры, столицы планеты, был повреждён — некоторые посадочные площадки зияли пробоинами, здание терминала носило следы попаданий. Но он работал. Корабли взлетали и садились; азари, турианцы, и люди — сновали по своим делам. Жизнь текла почти как до войны. Небоскрёбы, сверкающие огнями, всё ещё стояли. Транспортные потоки, хоть и не такие плотные, как раньше, всё ещё двигались. — Они восстановились. — Сказала Тали, глядя в иллюминатор. — Быстрее, чем я думала. — Азари умеют восстанавливаться, — ответил Гаррус. — Они живут тысячу лет. Несколько лет войны для них — как для нас пара месяцев. — Но они потеряли Тессию. — Тихо сказала Лиара. — Потеряли, — согласился Гаррус. — Но не сдались. В лазарете было тихо. Тусклый оранжевый свет аварийной лампы едва разгонял темноту, но Дэвис, лежавший на койке, всё равно не спал. Он смотрел в потолок мутными, воспалёнными глазами, и его дыхание было прерывистым, хриплым. Явик сидел в углу, скрестив руки на груди. Он не знал, зачем пришёл сюда. Возможно, потому, что в этом отсеке было тише, чем в столовой в самом центре жилой палубы. Возможно, потому, что умирающий человек не задавал лишних вопросов о прошлом. — Протеанин. — Голос Дэвиса был едва слышен. — Я Явик. — Поправил тот. — Явик, — повторил Дэвис с трудом. — Помоги мне. Дотащи до иллюминатора. Я хочу увидеть рассвет. На Иллиуме. Явик посмотрел на него. Парень был бледен, как мел, его тело было худым и почти не слушалось. Но в глазах горело что-то — отчаянная, последняя надежда. — Ты умрёшь, — сказал Явик, не двигаясь с места. — Знаю. — Ответил Дэвис. — Я так и так не выживу. Но я хочу увидеть рассвет перед смертью. Пожалуйста. Явик молчал несколько секунд. Потом медленно поднялся, подошёл к койке и, осторожно, как хрупкую вещь, поднял парня на руки. Дэвис весил почти ничего — болезнь съела его за эти недели. Явик отнёс его к иллюминатору, усадил на пол, прислонив спиной к креслу — Спасибо. — Прошептал Дэвис. Они смотрели на Иллиум. Край солнца уже показался из-за горизонта, окрашивая небо в розовый и золотой. На этом фоне сияли светом из окон небоскрёбы. — Явик, — снова позвал Дэвис. — Что? — Когда я умру... верни моё тело. На Землю. К матери. — Он закашлялся, с трудом переводя дыхание. — У неё никого нет, кроме меня. Отец погиб на Шаньси. Она одна. Передай ей письмо. Оно в моём планшете, в каюте. Явик смотрел на рассвет, не оборачиваясь. — Я не знаю, выжила ли твоя мать. — Сказал он. — Земля была разрушена. — Знаю, — голос Дэвиса становился тише. — Но если выжила... передай. Пообещай. — Зачем тебе моё обещание? — Потому что ты не врёшь. — Дэвис слабо улыбнулся. — Протеане не врут, да? Я читал. Твоя цивилизация не знала лжи. — Не знала. — Тихо сказал Явик. — Это было нашей слабостью. — А для меня надеждой, — прошептал Дэвис. Рассвет разгорался. Солнце Иллиума поднималось над шпилями Нос-Астры, и свет, проходя сквозь атмосферу, окрашивал всё в фиолетовый и золотой. — Обещаю. — Сказал Явик. Дэвис не ответил. Его дыхание стало ровнее, тише, а потом прекратилось совсем. Явик сидел рядом с ним, глядя на рассвет, и не двигался. В его четырёх глазах отражался свет чужого солнца, и в этом свете было что-то, чего он не мог объяснить. Похожее на уважение. Похожее на скорбь. Похожее на то, что люди называли... человечностью. Он взял тело парня на руки и понёс к койке. Потом нашёл в каюте планшет, нашёл письмо и прочитал его. Там было всего несколько строк: «Мама, прости что не вернулся. Я старался. Я люблю тебя. Твой сын». Явик убрал планшет в карман своей брони и вышел в коридор. Впереди был Иллиум. Впереди была надежда. Но сейчас была только тишина и свет чужого рассвета. Посадка прошла без происшествий. «Нормандия» встала на площадку космопорта, и экипаж, впервые за месяц, приготовился покинуть корабль. Воздух, закачанный в шлюзовую камеру, пах озоном и чем-то сладковатым — цветами, которые росли на террасах небоскрёбов. Это был запах цивилизации. Запах жизни. Кайден вышел первым, за ним — Гаррус, Тали, Джеймс, Чаквас, Трейнор, Кортес, Адамс и другие члены экипажа. Лиара вышла последней. Она стояла на посадочной площадке, глядя на город, который простирался перед ней. Нос-Астра был повреждён — некоторые здания зияли пробоинами, некоторые были разрушены до основания. Но жители ходили по улицам. Работали. Жили. Восстанавливали. Иллиум не пал. Иллиум выстоял. — Красиво. — Сказал Гаррус, подходя к Лиаре. — Не так, как было, но красиво. — Да, — ответила Лиара. — Красиво. — Все новости доходившие до меня с Иллиума говорили, что Нос Астры больше нет. Но оказалось, что ещё как есть. — Скорее всего Жнецы отошли, разбив экономику планеты. А разведка планеты пустила эту дезинформацию чтобы обезопасить себя, чтобы Жнецы не видели смысла возвращаться. Хотя бы какое-то время. — Умно. — Заметил Гаррус. Лиара посмотрела на небо — на фиолетовое небо Иллиума, на котором всё ещё были видны следы орбитальных сражений. На обломки кораблей, висевшие на ближней орбите. — Мы найдём его. Он жив. — Сказал Гаррус. — Найдём, — кивнула Лиара. — Я знаю. Они стояли на краю космопорта, глядя на город, который выжил. Война кончилась. Жизнь продолжалась. И где-то там, среди звёзд, ждал их Вергилий Шепард.