Порошок шептания

      «...Розалина...» — гудки утробно-урбанистического шипения — «...я не знал...» — плёночный перегретый сахар на кайме зрачков; тревога под напряжением позвоночника — «...сделал...» — закрученные беззвучные волны осели в порошок шептания.       Она знала этот голос. Кислотный скользкий вопрос «кто же это?» мельтешил призраком непрогретого послезвучия воспоминания в голове. Не вспоминала, потому что испугалась. Слова, произнесенные дотошно ласковым от хаотичности голосом, высыпались в лязги, в сухие шуршания, в запинки, в стрекотание мембраны ночи, как если бы суховей по гипертоническому кризу пунктира поднимал неограненный страх от протяжной неизвестности с кварцевым алебастровым песком и ядовитым испарением поцелуя до шеи. На коже в тяжелой жаркой хватке растекалось удушье.       Синьора мерно посмотрела на втертый в пыль лунного зефира магнитофон, в особенности с небольшим уколом вольтажа — на большие мушиные глаза динамиков.       — Если ты хотел принести сюда этот магнитофон, чтобы мы просто послушали... это разнозвучное шипение, то собирай вещи и уходи. — девушка неосознанно наклонилась ближе к магнитофону; прислушивалась к воспроизведению знакомой устало-серой интонации, превращающейся в острые стыки кадаверина, хотя никак не могла вспомнить имя того, кто мог бы так говорить. Это кто-то из прошлого, однозначно.       Сначала Панталоне как по протоколу улыбнулся ей, заглянул в торбернитовые паутины белоснежных пластов глаз, а потом отзеркалил позу Синьоры — выпрямил спину (силуэт его сильно вытянулся, окреп в обводке кипящего пузырями стибнита на плечах, ушел наполовину во тьму, даже стало не по себе), сложил высохшие руки в замок, склонил голову вбок. Его очки чуть сползли вниз, словив мерцание брезентового света безупречно вычищенными стеклами.       Синьора поджала губы, проглатывая бесформенную соломенную буранную злобу, ненавидя, когда Панталоне — в насмешку, наверное? — копирует ее.       «...ты самая...» — восьмибитный скачок, имитирующий болезненный глоток искр — «но я...» — голос замолчал без помех, чисто и неуверенно, прожевывая слово, следующее за этой фразой так, что на записи этого почти и не разберешь.       Как же знакома эта манера говорить чуть сжато, как от привкуса пунцовой застенчивой асфиксии в глотке...       Синьора сжала руки, впившись ногтями в кожу. Панталоне немедленно повторил движение. Но если на лице девушки кружил бальный переплет отвращения и замешательства, то на лице парня была ровная смазливая улыбка, срисованная в пятне искусственного сияния стертых домов на туманной бронзовой улице.       — Хватит за мной повторять, придурок. — озлобленно, мрачно отрезала-выплюнула девушка, нетерпеливо поерзав на месте и усмехнувшись — Панталоне не будет повторять то, что выказывает несдержанность эмоций.       И он действительно не повторил; черты лица его сделались строгими, четкими, непрочно-ледяными. Улыбка перетекла в просветах мглы в кривую графитную линию.       — Ты знаешь, чей это голос. Боишься сказать вслух, кто это? — вдруг намеренно небрежно покосился в ее сторону, затмевая Синьору мокрым запахом синильной кислоты в мимикрии миндаля, пробегающимся по коже щипками электролиза. С каждым вдохом в легкие забивался липкий и сладковатый шафрановый табак, в венулах таял заливистой закатной пиракантой, вышаркивал резкую дешевую остроту в прочерках-бронхах.       — Заткнись. — рокотом скатился приказ с кисло-вишневых губ Синьоры. Перья черносливных ресниц уверенно дрогнули и приспустились вниз, концентрируя морозь сизого дна в радужках.       Девушка отрывисто тянется к магнитофону, наотмашь пытаясь найти кнопку выключения, — «...я тебя лю...» — чтобы прекратить всё это неясное шоу... Пальцы уперлись в кнопку «стоп». В старую стальную прожженную полоску.       Голос все еще подрагивал. Возможно, даже более панически, с криком чаек в накипи щебетания, с россыпью хлопков комет в гласных-квезалях.       Она не нажала на кнопку.       — Выключай. — вытолкнул с саркастическим приказным тоном Панталоне, почти не сдвинувшись с места, хоть и Синьора запросто могла его случайно задеть.       — Вот ты ублюдок... — Синьора шепнула, как чиркнула, словами звонко и раздраженно — первой безумной капелью — и встала, подплыв к окну, зажеванная усилением лунного лёна по краям силуэта, гордо поднимая голову ввысь. Очертила сплетения сестер-деревьев, раздутых знойной звездной влажностью, и не пыталась в угоду Панталоне продолжать слушать запись.       Ее останавливало окрашенное в пухлый, текстурно чуть рыхловатый, желтоватый цвет с пиков туманных холмов наваждение, смутно разбавленное в крови седативным горьким лекарством. Ей хотелось это слушать. Подсознательно голос дарил спокойствие, обволакивал в щекотливую вискозу и... Панталоне этого добивался.       Чувствуя отцветающей вязкой кожей, как парень замыленно двинулся к магнитофону, Синьора машинально насторожилась — воздух вокруг ее тела охлажденно онемел, сполз щупальцами белого цветка в лучисто-рисовые лианы волос. Беспокойство скребло по костям, струило вдоль трещин гнилостный чумной жар.       Пленка сдавленно зажужжала, застарелым треском перекрывая ускоряющийся голос до лихорадочного визга.       — Что ты творишь?! — едва ли не вскрикнула Синьора, резко обернувшись — голова пошла атмосферной рябью, перед глазами петехии появились и на картонных стенах комнаты, и на Панталоне; мелкие кровоизлияния вырезались на его щеках как спирали. Припорошили осколки ресниц каплями.       Давление поднялось, подумала она фоново.       — Ищу место, где он говорит «прости», — благосклонно ответил Панталоне, сощурившись. — Не оборачивайся резко, голова закружится.       — Откуда ты знаешь, что он такое говорил?       — Нашел.       Из динамиков трудно выходил стирающийся в полукрик голос: «...прости меня...»       Панталоне плавно приблизился к Синьоре — запах мицеллярной смерти, тугого нахлеста уда в биении сердца. Он призрачно коснулся губами ее шеи, оставив брызг лавинного металла, приросшего к стуку мелкой дрожи, мимолетно насладившись ощущением их изоляции. Ударной томной смолой зашептал так, чтобы Синьора осознавала вполсилы:       — Полагаю, ты знаешь, где он сейчас?       — Кто? — в желудке путались, бились, катились бабочки льда крысиным королем, слипнувшимися крыльями сдирая судорогой слизистую оболочку.       — По-видимому, тот, чье имя нельзя называть... потому что боишься.       — Заткнись!       — Он в земле... — с манерной усладой, провокационно едва протянув, смакуя, начало фразы, продолжил Панталоне. Его губы вновь растянулись в елейную невинную улыбку. Безукоризненная девственная белизна в выражении слащавого лица. — Или под землей. Я не уточнял.       Синьора дрогнула. Развернулась. Ударила в челюсть. Не сильно, как хотелось бы, и даже не с размаху... и даже не целясь. Короткий обрывок — щелчок.       На мгновение в замороженных недоумением глазах заштормила токсичная багрово-жилистая обида, сформированная в клинок — «что ты сделала?» между сеткой всполоха молнии.       — Играешь с огнем — обжигайся. — прошелестела насмешливо Синьора, ощутив раскат тепла в руках.       Он не ответил; медлительно отошел в сторону, не сводя с нее яростный изумленный взгляд, опустился на пол, вытянув ноги, и прислонился к стене. И тогда, опять в мазках мрака, как в колыбели, взгляд его налился тихой ненавистью, словно старая облезлая угроза выступила в частицах зрачков обломками айсбергов — выпускался мистический охрипший вой-иней.       — Не драматизируй. — бегло бросила девушка, не обращая внимания на Панталоне, и зевнула, тотчас потянувшись.       Она подошла к магнитофону. Голос шептал, срываясь в заикающиеся повторы: «...я так сильно по тебе ску...»       Панталоне не двигался, опустив голову.       Им вдруг стало тяжело дышать. Сухой воздух срывал кожу до мышц, ток по венам пульсировал в аритмии меренге.