По воле кого...

Проснулся он от того, что в дверь громко заколотили. Стук был тяжёлый, настойчивый. — Алина! Выходи, Штырь сказал хавать идти. Максим сел на кровати. Шея затекла, поясница ныла, даже пальцы ломило — спал в одной позе, свернувшись калачиком на жёстком матрасе. Тело слушалось через силу, будто он не отдыхал, а всю ночь таскал мешки с цементом. Он спустил ноги на пол, посидел минуту, растирая лицо ладонями. Кожа под пальцами была гладкой — без щетины, без привычной жёсткости. Он уже почти привык к этому ощущению, но каждый раз, когда специально обращал внимание, внутри всё равно ёкало. Максим встал и отодвинул табуретку от двери. Деревяшка противно скрипнула по полу. Он поправил худи и вышел в коридор. Первый этаж гудел. Человек десять — кто сидел за длинным столом, кто стоял у стен с кружками. Пахло кашей, жареным луком и дешёвым табаком. Максим взял пустую миску, наложил себе серой комковатой массы и сел в углу, подальше от всех. Кнопа появилась через несколько минут — растрёпанная, с красными глазами, но бодрая. Плюхнулась напротив, сунула под нос свою миску. — Ты чего такая кислая? — Спала плохо, — сказал Максим. — А я хорошо, — Кнопа усмехнулась. — В баре сегодня весело было. Клык вёл себя как клоун, Седой его чуть не пристрелил. — За что? — За язык. Кнопа хлебнула кашу, поморщилась. — Сраная гадость. Максим кивнул и уткнулся в свою миску. Каша была безвкусной, тёплой и какой-то склизкой, но он заставил себя съесть почти всё. Когда завтрак кончился, к нему подошёл Штырь. — Найдёшь Седого. Будет учить тебя стрелять. Ждёт тебя за домом на стрельбище. Штырь ушёл. Максим допил компот из общей кружки — кислый, холодный, но хоть какой-то — и вышел во двор. Огляделся. Бабка с веником сидела на завалинке, грызла семечки. Максим обогнул дом и увидел Седого. Тот стоял под навесом. На столе лежал пистолет — чёрный, потёртый, с деревянной щекой на рукоятке. Рядом — обойма. — ПМ, — сказал Седой, беря пистолет в руки и вставляя магазин. — Пистолет Макарова. Девять миллиметров. Магазин на восемь патронов. Весит почти восемьсот граммов. Для таких, как ты, тяжеловат, но других нет. Он протянул пистолет Максиму. Тот взял — рука сразу ушла вниз, пальцы тонкие, слабые, не удерживают как надо. — Двумя руками держи, — сказал Седой. — Основная на рукоятке, вторая снизу, под магазин. Вот так. Он подошёл сзади, поправил хват. Максим замер — мужик стоял почти вплотную, трогал его руки, пальцы, разворачивал ладони. Но Седой делал это быстро, профессионально, без лишних движений. — Запомнила? — Да. — Теперь целься. Максим поднял пистолет. Руки дрожали — от напряжения, от тяжести оружия, от того, что он вообще никогда не стрелял из настоящего пистолета. Прицелился в мишень — старый ящик, набитый тряпьём, стоял метрах в десяти. — Спокойно, — сказал Седой. — Выдохни. Не дёргай спуск — жми плавно. Максим выдохнул. Нажал. Грохот ударил по ушам. Пистолет дёрнулся в руках сильнее, чем он ожидал, ствол ушёл вверх. Пуля улетела в землю, взметнув пыль метрах в трёх от ящика. — Мимо, — сказал Седой. — Забудь про кино. Там стреляют одной рукой и попадают. В жизни — две руки, хват мёртвый, и никаких фокусов. Он перезарядил пистолет, протянул обратно. — Ещё. Максим выстрелил. Снова мимо. Третий раз — пуля чиркнула по краю ящика, сбила щепку. Четвёртый — воткнулась в землю перед мишенью. — Прогресс, — сказал Седой без улыбки. — Патроны кончились. Завтра продолжим. Он забрал пистолет, кивнул и ушёл. Максим остался стоять под навесом, глядя на ящик. Уши звенели, пальцы гудели, плечо болело от отдачи. — Позор, — сказал он вслух. После стрельбы он пошёл искать баню.  Вышел со двора на улицу. Дорога тянулась в обе стороны — дома, переулки, дома. Всё одинаковое, серое. Ни табличек, ни указателей. Он прошёл метров пятьдесят в одну сторону. Никого. Вернулся и пошёл в другую. На крыльце курил мужик. Максим решил пройти мимо. Тот даже не поднял головы. — Сссуука, — протянул Максим. — И где эту баню искать? Он свернул за угол. Там, на лавочке, сидела бабка — сухая, маленькая, с палкой. — Извините, — сказал он, подходя. — Где здесь баня? Бабка подняла на него глаза, оглядела. — Дык далее по улочке, красавица, воооооон тот сарайчик, значица. Тама табличка есть. — Спасибо. Максим пошёл в ту сторону и через несколько минут увидел низкую дверь с табличкой «Баня». Потянул за ручку — заперто. Постучал. Изнутри донеслось: — Кого там принесло? — Помыться надо, — сказал Максим. Дверь открылась. На пороге стояла бабка с веником — сухая, злая, с выцветшими глазами. Окинула его взглядом. — Дров натаскаешь — нагрею. Вон поленница. И ушла внутрь, оставив дверь приоткрытой. Максим таскал дрова. Со стороны это выглядело жалко — худая девчонка в огромной худи волокла поленья, роняла их, материлась сквозь зубы. Полено, которое мужик закинул бы одной левой, приходилось тащить на согнутых руках, перехватывая и ругаясь. — Да ёбаный рот, — прошипел он, когда очередное полено выскользнуло из пальцев и угодило прямо в лужу. Бабка смотрела молча, потом сложила дрова под чаном, чиркнула зажигалкой. — Жди. Через двадцать минут вода нагрелась. Максим закрыл дверь на щеколду, стянул худи, футболку, топ, штаны, трусики с сердечками. Всё свалил в кучу. В мутном стекле — засиженном мухами, с потёками — отражалось тело. Худое. Плечи узкие, ключицы торчат. Грудь — два мягких холмика. Живот плоский, талия узкая, бёдра широкие. Там, внизу, ничего не торчало. Гладко. — Блядь, — сказал он тихо. — Пиздец. Он взял ковш, зачерпнул воды, плеснул на себя. Вода потекла по шее, по груди, по животу. Тёплая. Он плеснул ещё. Ещё. Намылил руки — мыло пахло дёгтем и чем-то кислым — и начал водить ладонями по телу. Шея. Плечи. Грудь. Он старался не думать, просто мыть. Но пальцы всё равно чувствовали. Кожа была гладкой. Мягкой. Не его. Живот. Бёдра. Он мыл быстро, не глядя, туда, между ног. Всё на ощупь. Чувствовал — там не то. Всё не то. Потом постирал одежду. Тёр руками, полоскал в той же воде. Худи, футболка, топ, штаны, трусики. Вода стала серой, бурые разводы крови отходили плохо, но запах пропадал. Надевать мокрое — тот ещё пиздец. Ткань липла к телу, холод пробирал до костей. Максим закутался в худи, сунул ноги в кроссовки и быстрым шагом пошёл искать свой домик.  Повезло — не заблудился. Двор узнал сразу, пробежал его почти бегом, не глядя по сторонам. Влетел в дверной проём, вспорхнул по ступеням — в груди колотилось, ноги скользили на мокрых подошвах, но он не остановился. Ввалился в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. — Фух, — выдохнул он. В комнате было пусто. Кнопа ещё не вернулась. Стянул с себя мокрую одежду, развесил её на спинках кроватей и стуле. Остался в одних трусиках — мокрых, противных. Сел на кровать, обхватил себя руками, застучал зубами. — Нахер, — прошептал он. — Нахер, нахер, нахер. Через некоторое время в комнату вошла Кнопа. Увидела его, развешанную одежду, усмехнулась. — Замёрзла? — А ты не видишь? — огрызнулся Максим. Кнопа хмыкнула, полезла в рюкзак, достала свернутую футболку и штаны. Бросила на кровать. — На, пока мои. Великоваты будут, но сухие. Максим натянул их. Штаны пришлось подворачивать, футболка висела мешком. Но они пахли мылом и были сухими. — Спасибо, — сказал он. — Отработаешь. Кнопа села на свою кровать, достала какие-то железки — винтики, пружинки, непонятные детали — и начала их перебирать. Максим лёг, свернулся калачиком. Тело ныло, уши звенели после выстрелов, пальцы гудели. — Слушай, — сказал он. — А где тут одежду берут? Кнопа хмыкнула, не отрываясь от своих железок. — У барыги. Вон в том доме, с красной дверью. На спораны меняет. У тебя пока нет — добудешь на вылазках, тогда и купишь. — А сейчас? — Сейчас — что дали, то и носи. — Она кивнула на свою футболку, которая висела на нём мешком. — Моё, между прочим, не заслужила ещё. Она помолчала, потом добавила: — Не дрейфь. Первая неделя самая херовая. Потом привыкнешь. Максим не ответил. Через некоторое время Кнопа собрала свои железки и вышла. Он остался один. Сил не было даже на то, чтобы повернуться на другой бок. Максим провалялся на кровати в какой-то липкой, тягучей прострации — время будто остановилось или растеклось, потеряв всякий смысл. Он смотрел в одну точку на потолке, не думая ни о чём, или думал обо всём сразу, но так бестолково, что мысли путались и глохли, не долетая до сознания. Сквозь это оцепенение он почти не заметил, как серый свет сменился густыми сумерками. За окном смеркалось. Где-то внизу играла музыка, стучали кружками, кто-то громко ржал. Максим закрыл глаза и провалился в сон. Вернулась Кнопа уже под утро — Максим слышал сквозь дрёму, как она возилась, потом всё стихло.