По воле кого...

Мост оказался единственным нормальным выходом из кластера, и к нему они вышли ближе к полудню. Река внизу тянулась тёмной, почти неподвижной полосой, и Максим, бросив на неё короткий взгляд, почти сразу отвернулся — не потому что увидел что-то конкретное, просто не хотелось лишний раз задерживать на ней внимание. Штырь оглядел мост, будто проверяя, всё ли на месте, и коротко сказал: — Через него. Никто не возразил. Максим пошёл следом, стараясь держаться между ними — уже скорее по привычке, чем осознанно. Первые шаги по мосту ничем не отличались от обычных. Под ногами был ровный асфальт, разметка читалась чётко, шаги звучали глухо и однообразно. Ветер с воды усилился, пробираясь под одежду, и тело отреагировало раньше, чем он успел это осмыслить: плечи сами чуть сжались, походка стала осторожнее. Максим это отметил с раздражением — даже такие мелочи теперь происходили без его участия. Он смотрел под ноги, больше из привычки, чем из необходимости, и не сразу понял, что именно его зацепило. Сначала показалось, что просто криво нанесена разметка — белая линия вдруг ушла в сторону. Но через шаг стало ясно, что дело не в этом. Асфальт под ногами сменился резко, без всякого перехода. Не постепенно, не изношенный к изношенному — а будто одну дорогу просто обрезали и приставили к другой. Там, где он только что шёл по ровной поверхности, теперь начиналось старое покрытие — выцветшее, в трещинах, с неровными заплатами. Даже перила дальше выглядели иначе, как будто их ставили в другое время и в другом месте. Максим невольно сбился с шага и на секунду задержался. — Не тянись, — негромко сказал Штырь, даже не оборачиваясь. Он кивнул и пошёл дальше, но ещё несколько метров продолжал смотреть под ноги, пытаясь уложить это в голове. Не получалось. Слишком неправильно это выглядело, как будто в мире что-то просто не сочли нужным подгонять. Когда они сошли с моста, ощущение не исчезло. С виду всё было тем же самым городом — те же дома, те же улицы, но исчезло ощущение «только что». Окна либо выбиты давно, либо закрыты, машины стояли не брошенные на ходу, а оставленные. Всё выглядело так, будто здесь уже давно никто никуда не спешил. Максим ничего не спрашивал. Он уже понял, что объяснения, если и будут, то не сейчас. Они свернули в частный сектор. Дома стали стоять плотнее, дворы закрыты, калитки подперты изнутри. Где-то были аккуратно сложены дрова, где-то оставлены инструменты. Это не выглядело как брошенное место — скорее как территория, которая просто не принадлежит им. — Почти, — сказал Штырь, не оборачиваясь. Максим уже начал привыкать к этой тишине, когда почувствовал взгляд. Не тот, к которому он уже успел привыкнуть. Этот был другой — холодный, оценивающий. Он чуть замедлился. — Штырь, — сказал он тихо. — Вижу. Максим ещё не видел, но через несколько секунд из-за угла вышли трое. Обычные люди, не заражённые. У всех оружие, держат его уверенно, без лишних движений. Они остановились посреди улицы и просто смотрели. Штырь слегка сбавил шаг. — Спокойно, — сказал он негромко. Когда расстояние между ними сократилось, один из тех поднял руку. — Стой. Они остановились. Ничего не происходило. Просто пауза, в которой каждый смотрел на другого и ждал. Максим поймал себя на том, что дышит чаще, чем нужно, и заставил себя выровнять дыхание. Тот, что стоял впереди, перевёл взгляд на него и задержал. Чуть дольше, чем это было необходимо. Прищурился, будто пытался понять что-то для себя. — Новая? — спросил он. Максим не ответил. — С нами, — коротко сказал Штырь. — Вижу. Незнакомец сделал шаг вперёд. Не резко, просто сократил дистанцию. Осмотрел их всех, но взгляд снова вернулся к Максиму. — В стаб? — Да. Он хмыкнул, без злобы, скорее по привычке. Ещё раз посмотрел на Максима — уже внимательнее, как будто пытался что-то уловить и не мог. Потом слегка качнул головой. — Покеда. Штырь кивнул. Они разошлись. Максим не оборачивался. Сзади ещё несколько секунд слышались шаги, потом всё стихло. Граф выдохнул только когда они свернули за следующий угол. Дальше шли молча. Максим поймал себя на том, что думает не о них, а о том, как на него смотрели. В этом взгляде не было угрозы, но и обычным его назвать не получалось. Он сжал пальцы, проверяя себя почти автоматически. Руки остались такими же — лёгкими, непривычными. Никакой силы в них не появилось. Только ощущение, что что-то внутри сдвинулось. Он разжал кулак и выдохнул. Впереди начали появляться признаки стаба — закрытые окна, укреплённые двери, баррикады на перекрёстках. Здесь уже жили. Держались. Контролировали. Максим сам не заметил, как ускорил шаг. До стаба оставалось совсем немного. На въезде в улицу стояла перегородка — не глухая, но достаточная, чтобы замедлить. Старые двери, куски металла, сваренные наспех, с оставленным проходом сбоку. Возле неё — двое. Не прятались, не суетились. Просто стояли и смотрели, как они подходят. Штырь сбавил шаг заранее. Не резко — просто так, чтобы это выглядело естественно. — Свои, — сказал он, не повышая голоса. Один из стоящих кивнул, но не сразу отошёл. Взгляд прошёлся по группе, привычно, без интереса — оружие, лица, руки. Когда дошёл до Максима, задержался на секунду дольше. Не настороженно — скорее с лёгким вопросом, который он не стал задавать. — Новенькая? — спросил второй. — С нами, — ответил Штырь так же коротко. Пауза затянулась на долю секунды, потом первый махнул рукой: — Проходите. Ментат внутри, не шастайте где попало. Они прошли. За перегородкой город уже не казался пустым. Жизнь здесь не была шумной, но чувствовалась. Где-то за домами хлопнула дверь. На крыше соседнего дома кто-то сидел, прислонившись к трубе, и лениво наблюдал за улицей. На углу двое переговаривались вполголоса, не скрываясь, но и не привлекая внимания. Максим отметил это почти автоматически. Не вглядывался, не задерживал взгляд — просто фиксировал. Здесь не было ощущения заброшенности. Здесь было ощущение, что за каждым окном кто-то есть, даже если его не видно. — Сюда, — бросил Штырь, сворачивая во двор. Двор был закрыт с трёх сторон домами, четвёртую перекрывали ворота, оставленные приоткрытыми. Внутри — чище, чем снаружи. Видно, что следят. Под навесом стоял стол, рядом — пара стульев. На одном из них сидел человек. Человек сидел спокойно, будто они пришли не к нему, а просто оказались рядом. Штырь остановился в нескольких шагах. — Привет. Тот кивнул и перевёл взгляд на Максима. Сначала — без интереса, как на любого. Потом задержался чуть дольше. Максим не дёргался. Стоял и смотрел в ответ. Ощущение появилось почти сразу. Непонятное. Не больно, не резко — скорее неприятно тем, что ты не понимаешь, что именно с тобой делают. Как будто тебя аккуратно проверяют изнутри, не спрашивая. Ментат чуть прищурился. — Фон у неё странный, — сказал он. — Как помехи. Штырь молчал. — Но чистая, — добавил ментат через секунду, уже спокойнее. — Связей нет. Он сразу потерял интерес, будто вопрос для себя закрыл. — Подойди. Максим подошёл. — Не дёргайся. Он и не собирался. Никаких жестов не было. Ментат даже не двигался. Просто в какой-то момент внутри что-то коротко щёлкнуло — и сразу отпустило. Максим не сразу понял, что это и было. — Всё, — сказал ментат. — Метка есть. Сказал так, будто речь шла о чем-то обычном, вроде отметки в списке. — К знахарю её, — добавил он, уже отворачиваясь. — Пусть смотрит. — Понял, — ответил Штырь. Максим сделал шаг назад. Ощущение не исчезло. Ничего болезненного — просто чужое. Как будто внутри появилось что-то, к чему он не имеет отношения, но теперь с этим придётся жить. Он сжал пальцы, проверяя себя, и тут же отпустил. Всё как было. Они вышли обратно на улицу. Максим поймал себя на том, что теперь смотрит вокруг чуть внимательнее. Не из-за страха — просто потому, что теперь это место уже не чужое. Его здесь зафиксировали. Не словами, не документами. — Знахарь дальше, — сказал Штырь, сворачивая за угол. Максим кивнул и пошёл следом. Знахарь оказался не тем, кого Максим ожидал. Он почему-то представил бородатого старика в грязном халате, с ампулами и шприцами — что-то из дешёвых фильмов про апокалипсис. Реальность оказалась скучнее и оттого страшнее. Знахарь был женщиной. Лет сорока, с короткой стрижкой, в обычной футболке и рабочих штанах. Она сидела за деревянным столом внутри небольшого дома — чистого, но бедно обставленного. На полках банки, склянки, бинты. У стены — топчан, накрытый старым пледом. — Новенькая? — спросила она, даже не поднимая головы. — Ментат сказал проверить, — ответил Штырь. — Фон странный, но чистая. — Фон у всех странный в первые дни, — пожала плечами знахарка. — Иди, Штырь, я сама. Штырь замялся на секунду. Максим заметил это — короткое колебание, которое мужчина сам не до конца контролировал. — Я подожду здесь, — сказал Штырь. — Зачем? — знахарка наконец подняла глаза. — Она не стеклянная. Иди, займись делом. Через полчаса забирай. Штырь посмотрел на Максима. Тот кивнул — скорее чтобы прекратить этот странный момент. Штырь ушёл. Максим остался стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки. — Садись, — знахарка кивнула на табуретку у стола. — Не стой столбом. Голодная? — Нет, — сказал Максим и тут же понял, что врёт. Желудок свело коротким спазмом. — Лгунья, — без злобы сказала знахарка и подвинула к нему миску с какой-то кашей. — Ешь. В Стиксе врать желудку — первый способ сдохнуть. Максим не стал спорить. Каша была безвкусной, тёплой и густой — он съел её почти всю, прежде чем понял, что делает. — Руку давай. Он протянул руку. Знахарка взяла её без лишних церемоний — сухо, профессионально. Проверила пульс, зачем-то посмотрела ногти, потом подняла веко. — Зрачок нормальный, — сказала она. — Живец принимала? — Да. Вчера. — Много? — Один глоток. — Повезло. Некоторые хлещут литрами, потом удивляются, почему печень вылезает. Она отпустила его руку и неожиданно прикрыла глаза. Максим замер. Ничего не происходило. Знахарка сидела неподвижно, лицо расслабленное, будто она прислушивалась к чему-то, чего он не слышал. — Странно, — сказала она через несколько секунд. — Что? Она открыла глаза и посмотрела на него иначе. Не как на пациента — как на загадку. — Дар у тебя есть. Явный. Эмпатическое притяжение. Редкий тип. Не боевой, не охотничий, не ремесленный. Социальный. Максим замер. — Что это значит? — спросил он. Знахарка откинулась на стуле, но глаза не отвела. Смотрела внимательно, оценивающе. — Это значит, что ты влияешь на эмоции живых людей. Не на всех. Только на мужчин. Они чувствуют к тебе необъяснимую симпатию, желание защитить, прикоснуться. Даже если сами этого не хотят. Максим сжал челюсть. Внутри всё похолодело. — Я не хочу… — Дар не спрашивает, — перебила знахарка. — Он просто есть. Ты можешь учиться его контролировать — подавлять, когда нужно, или, наоборот, усиливать. Но убрать совсем — никак. — А как его развивать? — спросил Максим. — Штырь говорил про какие-то способности, что у всех по-разному. Знахарка кивнула, будто только этого и ждала. — Для развития дара есть два способа. Первый — горох. Жёлтые твёрдые горошины, размером с крупную виноградину. Добывают из споровых мешков тех же заражённых, что и споран, но реже. Гораздо реже. Она поднялась, подошла к полке и достала маленький мешочек. Развязала, высыпала на ладонь несколько жёлтых крупинок. Максим увидел — они и правда похожи на спрессованный сахар-песок. — Горох растворяют в слабой кислоте — проще всего в уксусе, — продолжала знахарка. — Пьют раствор. В чистом виде горох есть нельзя — отравишься, и сильно. А вот в растворе — самое распространённое средство для развития способностей. Приём гороха ускоряет регенерацию, помогает дар расти. Но с ним надо быть осторожной. Передозировка бывает. Иногда тяжёлая. Иногда смертельная. Она ссыпала горошины обратно в мешочек и затянула тесёмку. — Второй способ — жемчужины. Это главная ценность Улья. Добывают их только из элитных заражённых, из тех, кто прошёл долгий путь развития. Жемчужины бывают трёх цветов — чёрные, красные и белые. Знахарка говорила спокойно, но Максим заметил, как изменилось её лицо, когда она произнесла «белые». — Чёрные и красные — это мощный рывок в развитии дара. Одна жемчужина может дать прибавку, на которую ушли бы месяцы приёма гороха. Чёрные ценятся чуть меньше — от пяти тысяч споранов за штуку в нормальных местах. Красные дороже, от семи тысяч. Но найти их... это удача. Или смертельная охота. — А белые? — спросил Максим. Знахарка посмотрела на него долгим взглядом. — Белая жемчужина — это легенда. Величайшая ценность Улья. Добывают её из существ, которых называют «неназываемыми». Это не заражённые. Считается, что это аборигены Улья, его туземные жители. Степень опасности — внеуровневая. Даже самая матёрая элита уступает им дорогу и предпочитает спасаться бегством. Для добычи белой жемчужины снаряжают целые армейские экспедиции с тяжёлым вооружением. И не все возвращаются. Она замолчала, давая Максиму переварить услышанное. — Белая жемчужина, — продолжила она тише, — может не просто усилить дар. Она может вылечить то, что не лечится. Например, кваза. — Кваза? — переспросил Максим. — Иммунный, которому не повезло с приёмом жемчуга или который долго злоупотреблял передозировкой, или хронически страдал от спорового голодания, — объяснила знахарка. — Внешность меняется, человек становится похож на недоразвитого заражённого. Уродливые обвислые щёки, неравномерная мускулатура, лысина клочьями. И белая жемчужина — единственное, что может вернуть его обратно. Поэтому она бесценна. Она вернулась на своё место, села, положила руки на стол. — Но тебе, девочка, до этого как до луны. Ты — свежак. Твой дар только проснулся. Сначала горох, потом, может быть, через полгода-год, если выживешь — можно думать о жемчуге. Чёрном или красном. Но без крайней нужды не советую. Риск стать квазом или просто сдохнуть от передоза слишком велик. — А как понять, сколько можно? — спросил Максим. — Только опытным путём, — пожала плечами знахарка. — Начинай с малого. Раствор гороха — по глотку в день. Чувствуешь, что дар шевелится — хорошо. Чувствуешь тошноту, головокружение, печень начинает ныть — сбавь. Прислушивайся к телу. Оно само подскажет. Она помолчала, потом добавила жёстче: — И вот что тебе надо понять сразу. Горох и жемчуг — это ресурс. Дорогой. Люди убивают за него. Не свети своими запасами, если они появятся. И никогда, слышишь, никогда не бери горох или жемчуг у незнакомцев в качестве «угощения» или «помощи». Это верный способ либо отравиться, либо попасть в рабство. Максим кивнул. — А если я не буду их принимать вообще? — спросил он. — Дар сам не вырастет? — Вырастет, — ответила знахарка. — Но медленно. Очень медленно. Годы уйдут на то, что можно получить за месяц приёма гороха. В Стиксе годы — роскошь, которой ни у кого нет. Так что решай сама. Но я бы на твоём месте не торопилась, но и не откладывала. Слишком опасный у тебя дар, чтобы оставлять его без контроля. Она отодвинула мешочек с горохом в сторону. — В стабе спораны выдают по нормативу, как и живец. За работу — получаешь. Первое время будешь брать у меня. Потом, если вступишь в отряд или найдёшь постоянный заработок, будешь добывать сама. — А горох? — спросил Максим. — Горох не выдают, — усмехнулась знахарка. — Горох добывают. Или покупают. По цене, которая тебе пока не по карману. Так что забудь о нём на первое время. Сосредоточься на тренировках. — А если я не буду контролировать? — Тогда мужчины вокруг тебя будут вести себя как придурки. Кто-то — просто смотреть. Кто-то — лезть с помощью. Кто-то — захотеть взять силой. Понимаешь, чем это грозит? Максим кивнул. Он понимал слишком хорошо. — Учись контролировать сразу. Сейчас дар работает хаотично, потому что ты в стрессе и не умеешь с ним обращаться. Я дам тебе упражнения. Дыхание, концентрация, ментальные блоки. Делай каждый день. — Это поможет? — Не превратит тебя в невидимку, — честно сказала знахарка. — Но даст шанс не привлекать внимание, когда это опасно. А в Стиксе это почти всегда опасно. Она помолчала, потом добавила жёстче: — И вот что тебе надо понять сразу. Ты не виновата в том, что они хотят. Но ты отвечаешь за то, что с этим делаешь. Не используй дар, чтобы получать ресурсы. Это дорога в рабство, только добровольное. Максим хотел возразить, но знахарка перебила: — Я видела таких. «Я просто попрошу, он сам даст». А потом оказывается, что просто попросить — мало. Потом надо улыбнуться. Потом прикоснуться. Потом… — она не договорила. — Ты поняла. Максим кивнул. — Теперь разденься, — сказала знахарка уже обычным голосом. — Проверю, нет ли повреждений, которые ты не чувствуешь. — Что? — Максим дёрнулся. — Зачем? — Потому что дар — это не всё. Тело — это база. Если оно сломается, никакой дар не спасёт. Снимай. Максим стиснул зубы, но подчинился. Он стянул худи, потом футболку. Холодный воздух коснулся кожи. Он стоял в одном спортивном топе и чувствовал себя так, будто на него смотрят сотни глаз. Хотя смотрела только одна женщина — и та без всякого интереса. — Повернись. Руки вверх. Опусти. Садись. Знахарка работала быстро, профессионально, без лишних прикосновений. Пощупала ключицы, рёбра, живот. — Дыши. Выдохни. Ещё раз. Она убрала руки. — Лёгкие чистые. Ребра целы. Сердце — частит, но это от стресса. Пройдёт. Максим быстро натянул футболку. — И ещё, — сказала знахарка, протягивая ему небольшую флягу. — Здесь живец на три дня. Пей по глотку утром. Если тяжело — ещё глоток днём. Печень не железная. Через три дня придёшь за новой порцией. В стабе есть порядок: работаешь — получаешь. Не работаешь — не получаешь. Тунеядцев не кормим. Максим взял флягу. — А с даром что делать? — Наблюдай. Запоминай, когда он включается. От чего зависит. Упражнения, которые я дала, делай каждый день. Через три дня придёшь — проверю успехи. Если не убьют раньше. — Спасибо, обнадёжили, — буркнул Максим. Знахарка усмехнулась. — Это Стикс, девочка. Здесь правда — лучшее лекарство. В этот момент в дверях появился Штырь. — Всё? — спросил он. — Всё, — ответила знахарка. — Забирай. И присмотри за ней. Дар у неё — эмпатическое притяжение. На мужчин действует. Сама не справится. Штырь посмотрел на Максима. Взгляд стал чуть настороженнее. — Понял. Они вышли на улицу. Максим натянул капюшон — не от холода, а чтобы спрятаться. — Ещё что-то сказала про дар ? — спросил Штырь. Максим промолчал. Что тут говорить? Знахарка и так всё сказала. А главное — Штырь и сам уже чувствовал. Задержавшиеся пальцы на фляге. Лишний взгляд. Неловкая пауза у двери. Штырь отвёл глаза первым. — Понятно, — сказал он. — Это опасно. Здесь много тех, кто не спросит. — Я знаю, — сказал Максим. — Не знаешь. Но узнаешь. Они пошли дальше. Максим сжимал флягу в кармане и думал о том, что знахарка сказала про «добровольную дорогу». В животе снова неприятно сжалось. На этот раз — не от голода. После знахарки Штырь провёл их через несколько дворов к двухэтажному дому с заколоченными окнами первого этажа. Внутри пахло деревом, старой мебелью и чем-то варёным. На первом этаже кто-то возился у печки, слышались голоса, но Максим не разобрал слов. — Ваша комната на втором, — сказал Штырь, поднимаясь по скрипучей лестнице. — Здесь живут охотники и те, кто работает на вылазках. Будут вопросы — спускайся вниз, найдёшь. Он открыл дверь в небольшую комнату с двумя кроватями, столом и заколоченным окном. На одной из кроватей уже лежал чей-то рюкзак. — Кнопа спит здесь, — Штырь кивнул на занятую кровать. — Твоя — свободна. Располагайся. Он вышел, оставив Максима одного. Максим сел на кровать. Матрас прогнулся под весом — странное ощущение, потому что вес уже был не его. Или его, но в других цифрах. Он тупо смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Чужие. Тонкие. С длинными пальцами, которые ещё вчера были мужскими, сбитыми в суставах. Почему? Он задал себе этот вопрос в тысячный раз за последние сутки, но ответа всё не было. Почему он? Почему не кто-то другой? Почему Улей — если этот кошмар вообще можно назвать именем — выбрал именно его, Максима Соколова, студента, который никому ничего плохого не сделал, который просто шёл через сквер, чтобы купить лапшу и хлеб? И почему именно в это тело? Максим поднял голову и посмотрел на мутное отражение в оконном стекле. Там, за слоем пыли и грязи, угадывались очертания девушки. Худой. Невысокой. С волосами, которые вечно лезут в лицо. Он отвёл взгляд. Было бы ещё понятно, если бы он очнулся в теле какого-нибудь бойца. Мускулы, татуировки, рожа, которая внушает страх. Он бы, наверное, справился. Тяжело, со скрипом, но справился бы. Мужское тело — понятное, привычное, даже если чужое. Но Улей подкинул ему это. Хрупкая девчонка. Красивая — он уже успел заметить, хотя его самого от этого факта тошнило. В мире, где женщины — ресурс. Где мужчины смотрят не в глаза, а ниже пояса. Где дар, который ему достался, не помогает бить, бегать или стрелять — а только притягивает этих же мужиков, как мёд мух. Насмешка. Максим сжал кулаки. Ногти впились в ладони — коротко, безболезненно. Другое тело, другие ощущения. — Ты чего сидишь в темноте? Он вздрогнул. В дверях стояла Кнопа, держа в руках кружку. — Не заметила, как стемнело, — сказал Максим. Он специально произнёс «заметила» — женский род. Получилось непривычно, язык запнулся, но он заставил себя. Надо тренироваться. Кнопа хмыкнула, зашла и села на свою кровать. Кружку поставила на стол. — Привыкай. В стабе свет включают только по делу. Лампочки, генератор — всё это ресурс. — Поняла, — сказал Максим. — Ты не поняла, — Кнопа посмотрела на него внимательно. — Но поймёшь. Она допила из кружки, поставила её на стол и вдруг принюхалась. Скривилась. — Слушай, Алина. Ты, конечно, молодец, что живая. Но от тебя разит так, будто ты неделю в какой-то норе просидела. Максим растерянно моргнул. Он как-то не думал о запахе. На фоне всего остального это казалось мелочью. Но сейчас, когда Кнопа сказала, он вдруг почувствовал. Кровь. Пот. Всё это въелось в одежду, в волосы, в кожу. — Сил нет, — сказал он. — Завтра утром помоюсь. Кнопа посмотрела на него так, будто он только что предложил ей переночевать в помойке. — Завтра? — переспросила она. — Ты хочешь, чтобы я всю ночь тут торчала с этим? Ну уж нет. Я пойду вниз, в бар. Там сегодня кто-то гульнуть собирается. Посижу с ними, выпью, пока ты тут не выветришься. Она встала, поправила ремень. — К утру, надеюсь, от тебя хоть не так разить будет. А то сейчас дышать нечем. Спи. И дверь подопри. На всякий случай. Она вышла, не оборачиваясь. Максим остался один. Он понюхал подмышку. Да, Кнопа была права. Воняло. — Твою мать, — сказал он тихо. — Даже это теперь проблема. Он встал, подошёл к двери и огляделся. Ни задвижки, ни щеколды. Только ручка. Пододвинул к двери табуретку, приставил под углом, как учили когда-то в детстве — дверь не откроется, если кто-то попробует войти. Потом вернулся на кровать и лёг, не раздеваясь. Кроссовки снимать не стал — мало ли что. Футболку и ту самую огромную худи, которую нашёл в торговом центре, оставил на себе. Только капюшон откинул, чтобы не давил на затылок. Под голову сунул свернутый рюкзак — подушки не было. В комнате было темно. С улицы доносились редкие голоса, лай собаки где-то далеко, скрип. И его собственный запах. Максим лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Он попытался вспомнить упражнения знахарки. Дыхание. Вдох — четыре секунды. Задержка — две. Выдох — четыре. И так десять раз. Потом представить, что внутри есть что-то горячее, что можно сжать в кулак и спрятать глубоко. Он попробовал. Дышал. Считал. Пытался представить это «горячее». Получалось плохо — мысли всё равно уходили в сторону. Почему я? Почему это тело? Почему такой дар? Знахарка сказала — не виновата. Но Максим чувствовал себя виноватым. Перед кем — не знал. Может, перед тем парнем, которым он был ещё вчера. Который никогда бы не оказался в такой ситуации. Который смеялся над геями и думал, что сильный пол — это навсегда. А теперь лежит в женском теле, в мире, где каждый мужик — потенциальный насильник, и единственное его «преимущество» — это то, что они сами к нему лезут. Ирония. Грязная, больная ирония. Максим закрыл глаза. Он не заметил, как провалился в сон.