По воле кого...

Максим проснулся от того, что рядом скрипнула кровать. Глаз не открывал — слушал. Кнопа, сопя, нашарила ногами берцы, чертыхнулась сквозь зевок, прошлёпала к двери. Дверь притворила осторожно, почти бережно — видимо, чтобы его не разбудить. Шаги растворились на лестнице. Он ещё полежал, глядя в потолок. Доски над головой были старые, с тёмными сучками, и за эти дни он изучил их наизусть — каждую трещину, каждый кривой стык. Окно заколотили ещё до него, в комнате держалась полутьма, но свет всё равно пробивался сквозь щели — тонкими желтоватыми полосами. Полосы ложились на пол, на стену, на спинку стула. До кровати не доставали. Максим сел. Босые ступни коснулись холодных досок. С минуту он сидел молча, собирая себя по частям. Каждое утро начиналось одинаково: секундная заминка — где я, кто я, — и потом тихое, тошное «а, ну да». Он встал, оделся, натянул кроссовки и вышел в коридор. Внизу гремели кружками. Кто-то кашлял, кто-то ругался сквозь зубы. Максим проскользнул мимо столовой, не заглядывая. Отвечать на вопросы не хотелось. Он вышел во двор. Воздух был сырой и холодный. Небо висело низко, серое, без единого просвета. Пахло землёй, прелью, дымом — горьким, древесным, будто где-то топили сырыми поленьями. Максим натянул капюшон и пошёл к дому знахарки. Дверь была приоткрыта, как всегда. — Заходи, — донеслось изнутри. Он толкнул дверь и шагнул через порог. Внутри было тепло. Стены ещё помнили вчерашний огонь, воздух стоял сухой и горьковатый. Знахарка сидела за столом и вязала. Спицы двигались ровно, без остановки. Серая нить ложилась петля за петлёй. — Чего пришла? — спросила знахарка, не поднимая головы. — Проведать, — сказал Максим. Он присел на табуретку у стены. — Рано проведывать, — сказала знахарка. — Говорено — через три дня. — Сегодня третий. Знахарка подняла глаза. Посмотрела поверх спиц — долго, внимательно. Максим выдержал взгляд. — Ну, третий так третий, — сказала знахарка и снова опустила глаза к вязанию. — Рассказывай. Максим помолчал. Потом заговорил — не спеша, подбирая слова. Про дар спросил, про горох, про то всякую мелочь. Знахарка отвечала односложно, не отвлекаясь от спиц, и Максим слушал вполуха, потому что пришёл он не за этим. — А вы правда в теле всё видите? — спросил он, когда пауза затянулась. — Ну, как тогда, с даром? — Вижу. — Всё-всё? — Максим склонил голову набок, изображая праздное любопытство. — Болячки, переломы старые, шрамы всякие? — И это тоже. Он помолчал — ровно столько, чтобы это не выглядело подготовленным, — и улыбнулся лёгкой, почти детской улыбкой. — А давайте сыграем. Знахарка нахмурилась. — Во что? — В угадайку. — Он подался вперёд, опёрся локтями на колени. — Вы закроете глаза, посмотрите на меня своим особым зрением и скажете что-нибудь, чего по лицу не видно. Ну, например, сколько мне лет. Знахарка отложила спицы. Сложила руки на груди. — Дурачишься. — А что такого? — Максим пожал плечами. Чужими плечами, — привычно отметил он про себя. — Вы же говорите, что видите всё. А я вот не верю. Ну, верю, но хочу проверить. Знахарка смотрела на него долго. Потом вздохнула — не тяжело, скорее устало, как вздыхают взрослые над чужой дурью. — Ладно малая, — сказала она. — Дурачиться, так дурачиться. Она закрыла глаза. Максим замер. Сердце колотилось где-то у горла, но он не позволил себе ни вздоха, ни лишнего движения. Знахарка сидела неподвижно. Воздух вокруг неё будто сгустился. Стало очень тихо — так тихо, что Максим слышал собственную кровь. Она открыла глаза. — Девятнадцать, — сказала ровно. — Недавно стукнуло. Максим распахнул глаза, присвистнул — на публику, как и положено. — Ну ни фига себе. Прямо в точку. А я думала, вы так, для важности говорите. Он откинулся на табуретке, сунул руки в карманы худи. Изобразил потерянный интерес. Внутри всё ходило ходуном. Знахарка снова взялась за спицы. — Всё, иди. Завтра за живчиком. Максим кивнул, встал. Уже у двери обернулся. — А как вас зовут? Ну, по-настоящему. — Ольга, — сказала она. — Ольга Викторовна. Можно просто Ольга. — Красивое имя, — сказал Максим. Он вышел во двор, притворил за собой дверь. Постоял минуту, глядя в серое небо. Облака висели низко, сырые, тяжёлые. Где-то за домами хлопнула калитка, хрипло гавкнула собака — один раз — и замолкла. Девятнадцать. Он сунул руки в карманы и пошёл обратно. Шёл не спеша, обходя лужи, переступая через колдобины. В голове было пусто и легко. Одна мысль вертелась где-то на краю сознания, тихая, почти незаметная, но цепкая. «Тело взрослое. Значит, то, что я делал ночью, — ничего такого. Можно не корить себя». У дверей дома остановился, стряхнул с капюшона налипшую морось и шагнул внутрь. На первом этаже завтракали. Пахло кашей и жареным луком. Кто-то громко смеялся — Максим узнал голос Седого и пошёл к столу. *** Каша остыла ещё минут десять назад. Максим водил ложкой по краю миски, собирал серую плёнку и размазывал обратно. Есть уже не хотелось, но встать из-за стола означало оказаться во дворе, на улице — и он тянул время. Рядом Кнопа допивала компот. Делала она это со вкусом: отставляла кружку, заглядывала внутрь, доливала из общего кувшина и снова отставляла. — Ты ещё долго будешь это возюкать? — спросила она Макса. — Угу, — ответил Максим. — Ясно. Столовая пустела. Бойцы уходили один за другим: кто на посты, кто в мастерскую, кто спать после ночной смены. Последним выкатился Седой — он шёл тяжело, вразвалочку, и у выхода столкнулся плечом с косяком, пробурчал что-то неразборчивое и исчез. В помещении остался только запах. Варёная крупа, лук, дешёвый табак — всё это пропитало дерево, въелось в занавески, в саму штукатурку. Максим уже почти не замечал его. Дверь отворилась. Штырь вошёл не спеша, по-хозяйски. Оглядел пустые скамьи, остановился напротив стола. Взгляд прошёлся по Максиму — от макушки до кроссовок. — Хватит ходить как бомж, — сказал Штырь беззлобно, почти устало. — Пошли прикупим тебе нормальные вещи. Максим открыл рот. Хотел сказать, что у него нет споранов. Что он не в курсе, как в этом стабе покупают одежду. Что благодарен, но не хочет быть должным. Он не успел — Штырь уже отвернулся к Кнопе. — Ты с нами. Нужна будешь. Кнопа хмыкнула. Поставила кружку на стол — аккуратно, без стука — и потянулась, хрустнув позвонками где-то в районе лопаток. — Поняла, — сказала она. — Девичьи штучки-дрючки. Пошли, мелкая. Она встала, одёрнула разгрузку, машинально проверила нож на поясе. Всё это — быстро, привычно, без лишних движений. Максим наблюдал за её руками и в который раз подумал, что ему до такой привычки — как до луны. Он закинул пустую миску в общий таз. Жестяная посудина звякнула, отозвалась эхом под низким потолком. Миска легла криво, но поправлять он не стал. Кнопа уже шла к выходу. Штырь придержал створку двери и обернулся — коротко, через плечо: — Идёшь? Максим натянул капюшон пониже, сунул руки в карманы худи и поплёлся следом. Дверь за спиной хлопнула и отрезала тёплый запах столовой. Сразу ударила морось — даже не дождь, водяная пыль, которая висела в воздухе и оседала на волосах, на ресницах, на капюшоне. Максим втянул голову в плечи. Штырь шёл первым, не оглядываясь. — Далеко? — спросил Максим. — Тут всё рядом, — ответила Кнопа вместо Штыря. — У нас не мегаполис. Она шагала рядом, загребая берцами грязь. Максим старался не отставать. Оружейная лавка находилась в подвале бывшего магазина «Хозтовары». Вывеска над входом ещё держалась — выцветшая, с облупившейся краской и следами пуль в районе буквы «Х». Стеклянные витрины первого этажа заложили мешками с песком и обшили досками. Вход охраняли двое: один сидел на складном стуле и читал затёртый до дыр боевик в мягкой обложке, второй просто стоял, прислонившись к косяку. У обоих на поясах висели ПМы в потёртых кобурах. Штырь кивнул им — его, видимо, знали. Тот, что с книжкой, лениво махнул рукой: проходите. Второй буркнул что-то и посторонился. Лестница уходила вниз круто, почти отвесно. Ступени были бетонные, стёртые тысячами ног ещё в прошлой жизни, а теперь — добитые ботинками местных. Лампочка под потолком горела тускло, вполнакала, и тени на стенах шевелились, как живые. Пахло подвальной сыростью, машинным маслом и чем-то острым — не порохом, но близко. Оружейной смазкой, наверное. Максим спускался осторожно, держась за холодные перила. Ступени были высокими, и он в который раз поймал себя на том, что шаг приходится укорачивать — ноги короче, чем он привык. Внизу оказалось неожиданно просторно. Бывший склад «Хозтоваров» переделали основательно: стены укрепили бетонными блоками, пробили пару узких амбразур под стволы — видимо, на случай, если в лавку попытаются вломиться без спроса. Дверь стояла массивная, обитая железом, с тремя засовами. Сейчас она была открыта настежь. За дверью обнаружилось помещение шагов пять на шесть. Освещение — две керосиновые лампы по углам и гирлянда на батарейках, обмотанная вокруг балки под потолком. Свет дрожал, метался по стенам, и от этого всё оружие в комнате, казалось, слегка шевелилось. А оружия было много. Пистолеты висели на перфорированных панелях — ровными рядами, как инструменты в гараже. Ниже — винтовки: «Сайга», несколько карабинов неизвестной Максиму модели, даже старенький «Винчестер» с потёртым прикладом. В углу стоял стеллаж с дробовиками — от обреза до помпового «Ремингтона». Под стеклом, в запертой витрине, лежали ножи — охотничьи, метательные, складные, один — с наборной рукоятью из тёмного дерева. Рядом — патроны в картонных коробках и россыпью, в жестяных банках из-под чая с выведенными маркером калибрами. Хозяин сидел в углу на высоком табурете и курил. Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Голова гладкая, выбритая до блеска, зато под носом — усы. Густые, с проседью, ухоженные. На плечах — старая кожаная жилетка поверх клетчатой рубахи. Руки лежали на прилавке — большие, узловатые, с въевшейся в кожу смазкой. — Наган, — представил его Штырь. — Лучший оружейник в стабе. Других всё равно нет. Наган хмыкнул, вытащил сигарету изо рта и затушил в жестяной банке. — Девчонке ствол полегче, — сказал Штырь без предисловий. — ПМ не тянет — руки слабые. Наган оглядел Максима с головы до ног. Взгляд у него был профессиональный — цепкий, оценивающий, но не сальный. Так смотрят на задачу, а не на женщину. — Ну-ка, дай руки, — сказал Наган. Максим протянул ладони. Наган взял их, повертел, сжал пальцы, проверяя суставы. Хмыкнул. — Да, не кузнец. Ладно, погнали. Он развернулся к витрине, отпер замок и начал выкладывать оружие на прилавок. Каждое движение было точным, выверенным. Стволы ложились на тряпку — бережно, без стука. Первым достал ПСМ. Маленький, плоский, почти невесомый. Максим взял его в руку. Ладонь легла сносно, пальцы сомкнулись на рукоятке, но сам пистолет ощущался игрушечным. Слишком тонкий. Слишком лёгкий. Прямо дамский пистолетик из какого-то старого фильма. — Пять сорок пять на восемнадцать, — прокомментировал Наган. — Магазин на восемь. Вес — четыреста шестьдесят граммов без патронов. Максим покрутил ПСМ в руке, прицелился в стену. Рука не дрожала, но что-то было не так. Он не мог сформулировать — просто не так. — Дальше, — сказал он, кладя пистолет обратно. Наган кивнул и достал следующий. Walther PPK — воронёная сталь, эргономичная рукоятка, классические очертания. Максим узнал его — из кино, конечно. Пистолет лёг в ладонь приятно, налито, будто его специально подгоняли. Палец сам нашёл спусковой крючок. — Семь шестьдесят пять. Или девять на семнадцать. Магазин на шесть или семь. Вес — около шестисот граммов. Отдача злая для такого веса. Кидать будет сильно. Максим представил, как после первого же выстрела ствол уходит в потолок, и отрицательно мотнул головой. Положил Walther обратно. Наган хмыкнул, затушил новую сигарету о край банки и полез под прилавок. Достал чёрный полимерный пистолет. Smith & Wesson M&P Shield. Максим таких раньше не видел. Этот был тонкий, плоский, почти незаметный в профиль. Ни одной лишней детали — только чёрный матовый пластик, стальной затвор и насечки на рукоятке. Он взял его. Рукоятка легла в ладонь плотно, как влитая. Никаких зазоров, никакого неудобства. Палец сам лёг на спуск — ровно, без напряжения. Вес чувствовался, но не давил. Максим поднял пистолет, прицелился в дальний угол, где висела старая каска на гвозде. Рука не дрожала. Мушка встала ровно. — Девять миллиметров, — сказал Наган, закуривая снова. — Магазин на семь. Можно взять на восемь — чуть длиннее, но из рукоятки будет торчать. Тонкий — под одеждой не видно. Отдача умеренная. Полимер не ржавеет, не царапается сильно. Хорошая машинка. Максим повертел пистолет в руке, опустил, снова поднял. Кнопа, которая всё это время молча стояла у стены, подошла ближе. — Нормально сидит, — сказала она, глядя на пистолет. — Не дёргается. Руку не тянет. Максим кивнул. Он сам не понимал, почему этот пистолет ощущается иначе. Не как оружие — как инструмент. Как будто его сделали специально для таких, как он: чтобы тонкие пальцы не соскальзывали, чтобы кисть не уставала, чтобы вес не мешал. — Берём, — сказал Штырь коротко. — Кобуру ещё, — добавила Кнопа. — Под неё. Поясную. Или на бедро — как удобнее. Наган кивнул и полез под прилавок. Выложил кобуру — компактную, с двумя ремешками-фиксаторами, — и три картонные коробки с патронами. — Девять на девятнадцать, — сказал он. — Три коробки. Больше нет, извиняй. Максим приложил кобуру к талии. — На бедро не советую, — сказал Наган. — Ходить неудобно, да и палится. Поясная — самое то. Под худи не видно будет. Штырь полез за пазуху, в потайной карман разгрузки, и начал выкладывать на прилавок спораны. Зелёные шарики перекатывались по дереву, и Наган автоматически подставил ладонь, чтобы не укатились. Считал молча, шевеля губами. Кивнул. — Нормально. Максим дёрнулся: — Я... Но Штырь оборвал его на полуслове: — Всё нормально. Не переживай. Он сказал это спокойно, негромко, но с той интонацией, которая не предполагала продолжения. Спор здесь был неуместен — и Штырь давал это понять не враждебно, а скорее по-отечески. Максим осёкся и молча сунул пистолет в кобуру. Внутри что-то шевельнулось — неловкость пополам с благодарностью. Он не привык, чтобы за него платили. Он вообще не привык, чтобы о нём заботились. — Пошли, — сказала Кнопа, кинув коробки с патронами в рюкзачок. — Ещё в одно место надо. Наган на прощание кивнул и снова закурил. Дым от сигареты пополз к потолку, смешиваясь с дрожащим светом керосиновых ламп. Максим вышел из оружейной первым. Он поднялся по крутой лестнице, шагнул через порог и вдохнул уличный воздух — сырой, с примесью дыма и прели, но после подвала почти свежий. Двое охранников проводили его ленивыми взглядами и вернулись к своим занятиям. Лавка другого барыги располагалась на первом этаже того же здания, только вход был с другой стороны — через обшарпанную дверь с нарисованной от руки вывеской «ВСЁ ДЛЯ ЖИЗНИ». Буквы плясали, «И» заваливалась набок, а «Ж» кто-то когда-то обвёл красным маркером. Внутри пахло иначе, чем в оружейной. Не маслом и металлом — а чем-то старым, сухим, аптечным. Картонная пыль, дешёвое мыло. Воздух стоял плотный, спёртый, но не затхлый — обжитой. Помещение было заставлено стеллажами до потолка. Узкие проходы между ними позволяли разойтись только боком. Всюду — товар. Зубные щётки в пластиковых стаканах, пасты в мятных коробочках, мыло в брикетах и жидкое в мутных бутылках. Расчёски, гребни, зеркальца на картонных ножках. Нитки, иголки, булавки, вколотые в подушечку-игольницу в форме помидора. Батарейки в блистерах, фонарики — от крошечных брелков до здоровенных налобных. Эластичные бинты, лейкопластыри, пузырьки с перекисью, йод в коричневых склянках. Ремни, стельки, шнурки. И над всем этим — сложный, слоистый запах, как в бабушкиной кладовке. Хозяин лавки — Гвоздь — полностью соответствовал кличке. Худой, острый, угловатый. Локти торчали, ключицы выпирали из-под растянутого свитера, кадык ходил вверх-вниз при каждом слове. Двигался он быстро, немного дёргано, перебегая от стеллажа к стеллажу. Суетился. Поправлял товар, смахивал пыль, переставлял коробочки — и всё это одновременно, в каком-то своём, нервном ритме. — Заходите, заходите, — зачастил он, едва они переступили порог. — Штырь, здорово! Давно не заходил. И Кнопа здесь. И… о, новенькая. Гвоздь окинул Максима быстрым, цепким взглядом. Не раздевающим — оценивающим. Как покупателя. — Свежак, — коротко пояснила Кнопа. — Вижу, вижу. Обустраиваете, значит. Это правильно. У меня всё есть. Всё, что нужно. Всё, что может понадобиться. И даже то, что не может. Кнопа не стала тратить время. Она оглядела стеллажи и начала командовать: — Зубная щётка. Мягкая. Паста. Мыло — два куска, нормальное, не это дерьмо, которое кожу сушит. Шампунь какую-нибудь цветочную. Расчёска с редкими зубьями. У неё волосы длинные. Полотенца — пару-тройку штук. Ремень для брюк. Гвоздь закивал, забегал между стеллажей. Выкладывал на прилавок товар, комментировал: — Щёточка отличная, щетинка ровная. Паста мятная. Мыло — глицериновое, кожу как у младенца. Расчёска деревянная, не электризует. Полотенца — махровые, ещё заводские. Кнопа проверяла. Не придирчиво — профессионально. Повертела щётку, понюхала мыло, провела пальцем по зубьям расчёски. Кивнула. Штырь тем временем отошёл к дальнему стеллажу. Там, за стеклянной витриной с батарейками, он что-то рассматривал — негромко переговаривался с Гвоздём, который метался между ним и Кнопой. Кнопа использовала этот момент. Пододвинулась ближе к Максиму, взяла с полки упаковку в розово-белой обёртке. Положила в корзину быстрым, почти незаметным движением. И спросила тихо: — Прокладки. У тебя когда последний раз было? Максим замер. Он не знал. Абсолютно, совершенно не представлял. Тело Алины жило по своим законам, подчинялось каким-то внутренним циклам, о которых Максим Соколов, бывший студент, не имел ни малейшего понятия. — Не помню, — сказал он честно. — Стресс, — кивнула Кнопа. Без удивления. Без насмешки. — Цикл мог сбиться. Она взяла ещё одну пачку — другую марку — и тоже кинула в корзину. — Разные. Разберёшься по ходу, какие удобнее. Максим молча гипнотизировал корзину. Зубная щётка в дешёвом пластике. Желтоватый обмылок без упаковки. Расчёска с редкими зубьями. Стопка полотенец. И две пачки прокладок: розовая в цветочек и голубая с каплями. Ещё неделю назад он и не подозревал о существовании всех этих нюансов. А теперь стоял и тупо разглядывал упаковки, пытаясь сообразить, есть ли между ними разница. И хуже всего было то, что он ничего не чувствовал. Ни неловкости, ни раздражения. Только тяжёлую, выматывающую пустоту. Голос Кнопы вывел его из оцепенения: — Так, хорош зависать. Шмотки в дальней комнате. Двигай. Гвоздь, шуршавший батарейками за витриной, встрепенулся: — Да-да, проходите! Я пока тут всё соберу. Он уже вытаскивал откуда-то из-под прилавка холщовый мешок, стряхивал с него пыль и что-то бормотал себе под нос. Кнопа уже шагнула к дальнему проходу. Максим в последний раз посмотрел на корзину, на две пачки прокладок — и пошёл следом. Дальняя комната лавки Гвоздя была не комнатой даже — скорее закутком, отгороженным от основного помещения плотной армейской шторой, подвешенной на карниз вместо двери. За ней обнаружился стеллаж, набитый одеждой. Не новой — бэушной, с рейдов, с перезагрузившихся кластеров, с мёртвых тел, которые уже не могли ничего надеть. Пахло здесь иначе. Не аптечной пылью, как в основном зале, а тканью. Старой, много раз стиранной, но всё равно хранящей чей-то запах. Чужой пот, чужой страх, чужая жизнь — всё это въелось в волокна и теперь висело в воздухе едва уловимым шлейфом. Кнопа шагнула к стеллажу, как прапорщик на вещевом складе — уверенно, по-хозяйски, без тени сомнения. Отодвинула в сторону груду мужских рубашек, выудила что-то снизу, приложила к Максиму и тут же отбросила. Полезла дальше. Пальцы у неё были быстрые, цепкие — она перебирала тряпки с той же сосредоточенностью, с какой до этого перебирала свои железки. — Футболки, — сказала она, не оборачиваясь. — Две штуки. Чёрные. Белые не бери — стирать заебёшься. Максим стоял у входа и смотрел, как она работает. Чувствовал себя манекеном. Или ребёнком, которого мама привела в магазин перед первым сентября. Только мама была в разгрузке и с ножом на поясе. — Носки, — Кнопа кинула в корзину три пары, свёрнутые в тугие комки. Выпрямилась, оглядела полку с бельём. Потом взяла две пары трусиков — простых, хлопковых, без кружев и прочей ерунды. Бросила в корзину. Максим отвёл взгляд. Кнопа уже полезла дальше, к штанам. Перебрала несколько пар — одни отложила, другие вернула на полку, третьи просто отшвырнула в угол с коротким «говно». Наконец выудила то, что искала. Тактические штаны — женские. Камуфляж, расцветка «мультикам», лёгкая ткань с ripstop-плетением. Анатомический крой — не мужские, перешитые на коленке, а именно женские, с учётом бёдер и талии. — Держи, — она протянула их Максиму. — Примерь. — Здесь? — А где ещё? Вон, за шторкой. Давай, не стесняйся. Максим взял штаны и шагнул за шторку, отгораживающую угол для примерок. Сбросил старые и натянул новые, которые сразу дали забытое чувство защиты.  Ткань была лёгкой, почти невесомой. Штаны сели плотно, но не давили. В поясе штаны оказались широковаты — пришлось туго затянуть их ремнём, за которым Кнопа по просьбе Максима сбегала к прилавку. Он тут же закрепил на поясе кобуру, которую до этого таскал в руках. Пистолет ощутимо оттянул бедро, добавив веса и какой-то странной, новой уверенности.  В бёдрах и длине подошли идеально. Максим прошёлся туда-сюда, поприседал. Ткань не тянула, не собиралась складками, не сползала. Двигаться было легко. Он вышел из-за шторы. Кнопа оглядела его с головы до ног, хмыкнула. — Красотка, попка просто персик. Она уже держала в руках обувь. Тактические ботинки — лёгкие, на высоком берце, чёрные, с рифлёной подошвой. Шнуровка быстрая, металлические люверсы. Почти новые — может, один раз и надевали. — Кроссовки твои — на помойку, — сказала Кнопа. — Щиколотку подвернёшь — и всё, труп. А эти лёгкие, ногу держат. Голеностоп фиксируют. То, что надо для нашей Золушки. — Почему Золушки? — спросил Максим. — Потому что туфелька хрустальная, — Кнопа подмигнула. — Размер у тебя какой? Максим замер. Он не знал. Посмотрел на свою ступню — маленькую, узкую. — Тридцать шестой, — донёсся из первой комнаты голос Гвоздя. — Не больше. У меня глаз намётанный.  Кнопа глянула на обувь в своих руках, хмыкнула: — Тридцать шесть. Надо же. Максим взял ботинки, сел на стоящий у стены ящик и начал шнуровать. Пальцы работали медленно, непривычно. Шнурки путались, люверсы цеплялись друг за друга. Но он справился. Затянул, завязал узел, встал. Прошёлся. Удобно. Легко. Ботинки сидели как влитые — плотно обхватывали голеностоп, но не жали. Подошва пружинила, гасила шаг. Он сделал ещё круг по комнате, развернулся, прошёл обратно. — Ну? — спросила Кнопа. — Нормально, — сказал Максим. — Даже хорошо. — То-то же. Слушай старших. Когда они вернулись в основное помещение, Гвоздь уже собрал бытовое в холщовый мешок. Кнопа бросила сверху шмотки, и Гвоздь забегал глазами, подсчитывая общую сумму. — Сколько? — спросила Кнопа. Гвоздь зашевелил губами, загибая пальцы. Назвал цифру. Штырь, всё это время молча стоявший у входа и наблюдавший за процессом, шагнул вперёд. Полез в разгрузку, отсчитал спораны. Зелёные шарики покатились по прилавку, Гвоздь ловко сгрёб их в мешочек. Максим дёрнулся: — Штырь, я... — Всё нормально, — оборвал он. Коротко. Спокойно. Даже не глядя. Максим осёкся. Слова застряли — благодарность, неловкость, раздражение на себя за эту неловкость. Всё смешалось в тугой ком. Он хотел сказать, что отработает. Что не останется должным. Что ему неудобно. Но Штырь уже отвернулся к Гвоздю, и момент был упущен. Кнопа закинула мешок на плечо и кивнула Максиму: — Всё, мелкая. Гардероб укомплектован. Теперь ты не просто бомж, а бомж на стиле. Максим фыркнул. Поправил кобуру на поясе — пистолет сидел плотно, не мешал. Новые ботинки мягко пружинили по дощатому полу. Вышли. Гвоздь за спиной уже переставлял своё добро и что-то бубнил про «заходите ещё». *** Домой вернулись в густых сумерках. Силуэты домов поплыли, теряя чёткость, а свет в окнах налился тёплым желтым цветом — даже если за стеклом была всего лишь керосинка и чья-то безнадёжная усталость. На западе еще дотлевала узкая полоса заката — грязно-оранжевая, с серыми подпалинами облаков, — но улицы уже провалились в темноту. Фонари здесь были мертвы. На перекрёстке чадил факел, торчащий из бочки с песком; от его пламени по стенам метались длинные, ломкие тени. Где-то протяжно скрипнула калитка. В подворотне вполголоса переругивались двое — слов не разобрать, только интонация: привычная, вялая, без капли злобы. Штырь шёл первым. Следом — Кнопа с набитым сидором через плечо. Максим замыкал цепочку, привыкая к новым ботинкам. Они сидели плотно, голеностоп ощущал жёсткую поддержку, и шаг стал другим — не тем сбивчивым семенением в кроссовках, а ровным, пружинистым. Тело всё еще казалось чужим, но теперь оно хотя бы перестало спотыкаться на каждом ухабе. У самого дома Кнопу окликнули. Голос выплыл из темноты — низкий, с хрипотцой: — Кнопа, ты? Иди сюда, дело есть. Максим сразу узнал Седого. Тот прилип к стене в тени, и только красный огонёк сигареты выдавал его присутствие. Кнопа вопросительно глянула на Штыря. Тот коротко кивнул. Она сунула сидор ему в руки. И исчезла в тени. Слышно было, как она коротко хмыкнула, подходя к Седому, и как тот забормотал что-то неразборчивое. На второй этаж поднимались вдвоём. Лестница отозвалась привычным скрипом — у каждой ступеньки был свой голос. Четвёртая — противный скрежет, седьмая — почти немая, девятая взвизгивала так, будто наступили на живое. Максим выучил эту «симфонию» наизусть. В комнате царил мрак. Штырь пристроил на стол керосинку, захваченную снизу, и щёлкнул зажигалкой. Фитиль затрещал, капризно мигнул и наконец расцвёл ровным жёлтым лепестком. Свет мазнул по стенам, выхватив из темноты развешанное на спинках кроватей тряпье, пустую кружку и одинокую табуретку. Штырь скинул мешок с вещами на ближайшую кровать. Максим стоял посреди комнаты, поглаживая рукоять M&P Shield. Тот самый пистолет, который еще полчаса назад томился у Нагана. Теперь — его. Личный. — Спасибо, — выдавил он, не поднимая глаз. — Но столько всего... зачем? Максим замолчал. Слова казались мелкими, почти фальшивыми на фоне того, что ворочалось внутри. — Ты столько потратил. Я не просила. Я... Он осекся. «Я не заслужила»? «Я не хочу быть должной»? Фразы теснились в горле, но ни одна не подходила. Штырь резко развернулся. В неверном свете керосинки его лицо казалось высеченным из камня: глубокие тени залегли под скулами и в глазницах, сделав взгляд тяжёлым, почти пугающим. В нём не было злости — только странное, натянутое до предела напряжение. Словно Штырь из последних сил удерживал внутри что-то, готовое вырваться наружу. — Хватит, — бросил он глухо. — Алина, хватит. В его голосе лязгнул металл. Так звучит человек, который заставляет себя быть спокойным, когда внутри всё звенит от напряжения. Но Максим не умел вовремя затыкаться. Ему отчаянно, до зуда, нужно было понять. — Нет, правда. Зачем это тебе? Я же никто. Свежак. Что я... Штырь шагнул вперед. Максим не успел. Тело, всё еще подводившее в критические моменты, сработало с задержкой. Он не успел ни отшатнуться, ни вскинуть руки — через секунду его спина уже впечаталась в дверь, а запястья оказались намертво прижаты к косяку. Хватка не была болезненной, но в ней чувствовалась пугающая мощь. Не вырваться. Лицо Штыря замерло в ладони от его собственного. Максим видел всё: проседь в жесткой щетине, сетку мелких морщинок у глаз, ходящие желваки. И сами глаза — тёмные, с лопнувшими от недосыпа сосудами. От Штыря пахло табаком, старой кожей и горьким, металлическим ароматом живчика. — Думаешь, я тебе за красивые глазки всё это купил? — голос Штыря вибрировал, как натянутая струна перед самым разрывом. — Ольга просила. Знахарка. Ты напоминаешь ей дочь. Ту, что осталась там. Поняла? Она просила присмотреть — я присматриваю. Максим замер. Ольга. У неё была дочь. Там, в мире, который навсегда остался за чертой. В груди что-то болезненно ёкнуло. И дело было не в словах, а в том, с каким надрывом Штырь их выплюнул. Словно он оправдывался. Не перед Максимом — перед самим собой. Внезапно Штырь заморгал, и его взгляд, до этого метавшийся по лицу Максима, соскользнул вниз. Он словно только сейчас осознал, что делает. Увидел свои широкие ладони, которые намертво прижали тонкие запястья Алины к дверному косяку на уровне её плеч. Костяшки его пальцев побелели от ненужного здесь напряжения. Под его хваткой Алина — маленькая, худая, почти потерявшаяся в безразмерном худи — казалась совсем хрупкой. Она замерла, вжавшись спиной в дерево, и смотрела на него снизу вверх, а в её расширенных зрачках испуганно дрожали отражения керосинового пламени. Штырь медленно, будто боясь причинить ещё больше боли, разжал пальцы. Он отступил на шаг, резко разрывая дистанцию, и неловко спрятал руки за спину. Пару секунд в комнате слышно было только натужное потрескивание керосинки. — Прости. Прости, малышка. Я не хотел… Он попятился. Шаг, другой. Врезался в стол — кружка жалобно звякнула, покачнулась, но устояла. — Тебе не больно? Я не должен был… Лицо Штыря исказилось растерянностью и виной. Так выглядит человек, который внезапно увидел себя со стороны и ужаснулся. Словно он только что переступил через клятву, которую дал самому себе много лет назад. — Прости, — повторил он уже тише. Не Максиму — куда-то в пол, в пыльные доски, в собственные ботинки. — Я просто… не хотел, чтобы ты думала… Он замолк. Любое продолжение сейчас звучало бы жалко. — Всё нормально, — отозвался Максим. Голос Алины прозвучал неожиданно ровно. Без дрожи. Максим сам поразился этому хладнокровию — внутри всё ходило ходуном, сердце колотилось где-то у самого горла, а пальцы заледенели. Но связки не подвели. — Я всё поняла. Штырь коротко кивнул, так и не подняв глаз. Подошёл к двери, дёрнул на себя ручку. — Спокойной ночи. Дверь захлопнулась. Тяжёлые, быстрые шаги простучали по коридору и затихли где-то на лестнице. Максим простоял у двери минуту, может, две, впитывая вернувшуюся тишину. Затем на негнущихся ногах подошёл к кровати и тяжело сел. Достал пистолет, повертел в руках. Магазин вышел с мягким щелчком и послушно скользнул обратно. Затвор клацнул, досылая пустоту. Ольга попросила. Он положил оружие под подушку. И тут по щеке что-то потекло. Максим коснулся лица. Пальцы стали мокрыми. В жёлтом свете керосинки влага блестела на коже, как свежий лак. — Да ёлки… — прошептал он. — Я не могу плакать. Я не… Он зло вытер глаза ладонью, но слёзы продолжали капать — медленно, без всхлипов и рыданий. Просто текли сами по себе. Максим смотрел на свои мокрые пальцы и не понимал, что происходит. Он до боли прикусил губу. — Это тело, — сказал он вслух, пытаясь убедить пустоту комнаты. — Просто гормоны. Я же знаю. Голос прозвучал жалко. Гормоны гормонами, но плакал-то он сам. Максим Соколов. Тот, кто не ревел с восьмого класса, когда выбил сустав на физре. Тот, кто считал слёзы постыдной слабостью. А теперь он был в женском теле, и слёзы заливали лицо, и он ничего не мог с этим сделать. В какой-то момент он перестал бороться. Просто сидел и смотрел на дрожащий язычок пламени в лампе. Тот метался, но держался за фитиль. Когда Максим наконец успокоился, он вытер лицо рукавами толстовки и повалился на подушку. Закрыл глаза. Когда вернулась Кнопа, он даже не шелохнулся. Она ворвалась в комнату без стука, принеся с собой запахи табака и алкоголя. Сбросила берцы, потянулась со смачным хрустом в позвоночнике. — Ну что, Зубопопик, — зевнула она. — Готова к взрослой жизни? Шмот есть, ствол есть, прокладки есть. — Иди к чёрту, — отозвался Максим. Без злобы, почти по привычке. Кнопа хмыкнула и погасила лампу. Комната мгновенно провалилась в вязкую тьму. Максим лежал в темноте и смотрел в потолок, который невозможно было увидеть.