По воле кого...

Максим открыл глаза. Никто его не будил. Ни стук в дверь, ни крики со двора, ни Кнопа, которая ворочалась на своей кровати, вздыхала, что-то бормотала во сне. Просто в какой-то момент сознание само всплыло из темноты — тихо, без рывка, без испуга. Как будто тело наконец выспалось и больше не нуждалось в забытьи. Он полежал немного, глядя в потолок. Сучки те же, трещины те же. Ничего не изменилось — кроме того, что в груди больше не было той свинцовой тяжести, с которой он засыпал последние дни. Пусто. Легко. Как после долгой болезни, когда жар спал, и ты вдруг понимаешь, что дышится свободно. Он сел. Опустил босые ноги на холодные доски пола. Поёжился, но не от холода — от привычки. Тело слушалось. Не идеально, не как своё, но уже без той унизительной неловкости, когда каждый шаг приходилось просчитывать. Он встал, потянулся — руки вверх, позвонки хрустнули где-то в пояснице, — и оглядел Кнопу. Та спала. Свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку, натянула одеяло до самого уха. Из-под одеяла торчала только макушка с коротким ёршиком волос и одна рука, сжимавшая край наволочки. Дышала она ровно, глубоко, с лёгким присвистом. Вчерашняя усталость ещё не отпустила её — или разговор с Седым затянулся дольше, чем можно было судить по её возвращению. Максим одевался тихо. Новая футболка — чёрная, ещё пахнущая чужой тканью, — скользнула по плечам и легла почти по размеру. Он застегнул тактические штаны, затянул ремень, одёрнул низ. Носки — тоже новые, плотные, с усиленной пяткой. Ботинки. Шнуровка заняла больше времени, чем хотелось бы, но пальцы уже запоминали последовательность: перекрёст, петля, узел. Он затянул потуже, проверил, не жмёт ли в подъёме. Не жмёт. Худи пока оставил на спинке кровати. В новой одежде двигаться было легче — нигде не тянуло, не болталось, не сползало. Он прошёлся по комнате, проверяя ощущения. Тело отвечало чуть быстрее, чем раньше. Может, дело в ботинках. Может, в том, что он начал привыкать. У двери он обернулся. Кнопа всё ещё спала. Он приоткрыл створку, выскользнул в коридор и осторожно притворил за собой. Рукомойник был общим — длинное деревянное корыто под навесом во дворе, над которым висели три жестяных бачка с краниками. Вода в них набиралась откуда-то с крыши — дождевая, холодная, пахнущая ржавчиной и небом. Раньше, в прошлой жизни, Максим даже не подозревал, что можно умываться дождевой водой, и что она будет такой мягкой. Сейчас во дворе было пусто. Только бабка на дальнем конце что-то скребла в тазу, да часовой на углу дома курил, отвернувшись к стене. Утро стояло серое, тихое, безветренное. Он подошёл к крайнему бачку, подставил ладони и открутил краник. Вода полилась тонкой струйкой, обожгла холодом. Он плеснул в лицо — раз, другой, третий. Холод пробрал до мурашек, до ломоты в скулах. Хорошо. Он потёр щёки, лоб, шею. Провёл мокрыми пальцами по волосам — длинным, чужим, но уже почти привычным. Отвёл их назад, заправил за ушки. Волосы тут же выбились обратно. Он достал из кармана новую зубную щётку — ту самую, которую вчера выбрала Кнопа. Выдавил пасту из мятого тюбика. Мятный запах ударил в нос, и на секунду Максим почти поверил, что всё нормально. Что это просто утро. Просто умывание. Просто новый день. Он чистил зубы тщательно, почти яростно. Как будто хотел счистить не только налёт, но и что-то ещё — горький привкус вчерашнего дня, остатки слёз, липкое ощущение чужих прикосновений. Мятная пена пузырилась, холодила дёсны. Он сплюнул, прополоскал рот, плеснул ещё воды в лицо. Вытерся подолом футболки. «Надо же было полотенце забыть, балбес», — подумал Максим. Над рукомойником висел осколок зеркала — кривой, мутный, прибитый к столбу ржавыми гвоздями. Он поднял голову и встретился взглядом с Алиной. Девушка в отражении выглядела иначе, чем вчера. Не испуганной, не затравленной. Просто уставшей. Мокрые волосы облепили лицо, скулы покраснели от холодной воды, на подбородке ещё блестела капля. Глаза смотрели прямо — и в них, впервые за всё время, не было ужаса перед собой. Только вопрос. Как будто Алина спрашивала: «Ну и что теперь?» — Понятия не имею, — тихо сказал Максим. Отражение шевельнуло губами в ответ. Он отвернулся, сунул щётку в карман и пошёл обратно. В комнате было уже не так темно — серый утренний свет пробрался сквозь щели в заколоченном окне и разлился по полу бледными полосами. Кнопа сидела на кровати, свесив ноги в одних носках, и зевала так, что челюсть хрустнула. — Утра, — выдавила она сквозь зевок. — Ты чего вскочила ни свет ни заря? — Выспалась, — сказал Максим, закрывая дверь. Кнопа прищурилась, оглядела его с ног до головы — ботинки, штаны, футболка, мокрые волосы, — и хмыкнула. — О, гляди-ка. Уже не бомж. — Ты вчера говорила, что бомж со стилем. — Бомж на стиле. Почувствуй разницу. Она потянулась, хрустнув позвонками, и начала одеваться. Двигалась быстро, но без суеты — привычка, въевшаяся в мышцы. Берцы зашнуровала за минуту, проверила нож на поясе, одёрнула кофту. — В столовку? — спросила она, затягивая ремень. — Да, — сказал Максим. — Пожрать бы. — Хорошая мысль. Пошли, мелкая. Он натянул худи, поправил капюшон — уже по привычке. Кобуру с пистолетом застегнул на поясе. Проверил, легко ли выходит. Легко. Кнопа уже стояла в дверях, придерживая створку. — Шевели булками, Зубопопик. Каша остынет. Максим фыркнул, на ходу поправил волосы, снова убрав их за ушки, и вышел следом. В столовой было людно. Утро в стабе начиналось рано — с первыми проблесками серого света, когда ночная смена сдавала посты, а дневная ещё толком не продрала глаза. К семи часам помещение забилось под завязку. Когда Максим и Кнопа переступили порог, все три длинных стола были заняты. Воздух стоял плотный, тяжёлый, пропахший печным жаром и едой. Каша всё та же — серая, комковатая, но сегодня с тушёнкой: повариха расщедрилась, вывалив в котёл несколько банок. Золотистые кружочки жира плавали на поверхности, и пахло это почти по-домашнему. Народ гудел. Кто-то травил байки про ночную вылазку — из обрывков фраз Максим уловил что-то про бегуна и перевёрнутый грузовик. Кто-то спорил о калибрах. Кто-то просто молча работал ложкой, словно еда могла убежать. Максим прошёл к раздаче, наложил каши, взял ломоть серого хлеба и кружку с горячим травяным отваром — горьким и терпким. Кнопа управилась быстрее. Она вообще всё делала быстрее. Устроились в углу, в дальнем конце стола. Максим сел спиной к стене — привычка, которую он подцепил здесь незаметно для самого себя. Кнопа, едва приземлившись, подцепила ложкой кусок мяса и блаженно зажмурилась: — О, мясо. Праздник. Вскоре подтянулись остальные. Сначала Седой — он всегда садился на одно и то же место и ел медленно, основательно, ни на кого не глядя. Потом появился Штырь. Он обвёл столовую привычным командирским взглядом и, заметив Максима, коротко кивнул. Но глаза отвёл быстрее, чем следовало. Максим ответил таким же сухим кивком и уткнулся в миску. Вчерашнее стояло между ними. Не стена — что-то тоньше. Занавеска. Тонкие нити, дрожащие от каждого вдоха. «Ольга попросила» — эти слова сидели в памяти занозой. Максим не понимал, что с этим делать, и потому просто жевал хлеб. Последним явился Граф. Он вошёл вразвалочку, потягиваясь. Оглядел стол, и на его лице мелькнуло то, от чего у Максима ёкнуло в животе. Не злость. Предвкушение. Так кот смотрит на мышь, которую не торопится ловить — и так никуда не денется. — Утро, — бросил Граф, усаживаясь напротив. Кнопа кивнула, Седой что-то невнятно буркнул. Штырь молча подвинул ему хлеб. Граф взял ложку, но есть не торопился. Он вертел её в пальцах, не сводя с Максима глаз. Этот взгляд Максим чувствовал кожей. Граф бесцеремонно прошёлся по его лицу, спустился к горлу, ключицам. Задержался на груди. Это не было похоже на профессиональную оценку Седого. Это было другое. Липкое. Максим не поднимал головы. Сгребал ложкой серую массу, жевал, глотал. Каша обжигала нёбо, но вкуса он не чувствовал. — Ты чего такая тихая? — почти дружелюбно спросил Граф, но в голосе сквозила издёвка. — Позавчера вон какая смелая была. — Отстань, — бросила Кнопа. Беззлобно, просто как факт. — А я что? Я ничего. Просто разговариваю. Максим сделал глоток отвара. Горечь обожгла горло. Поставив кружку, он наконец поднял глаза: — Всё нормально. Просто не выспалась. Голос Алины прозвучал ровно. Ни вызова, ни страха. Граф хмыкнул и на время отвернулся. Штырь бросил на Максима короткий взгляд — не оценивающий, а скорее тревожный. Спрашивал: «В порядке?» Максим едва заметно кивнул, и Штырь снова уткнулся в миску. Минуту ели в тишине. Седой, покончив с завтраком, привычно закурил прямо за столом, наплевав на табличку «Не курить». Дверь столовой распахнулась. Вошедший не был похож на бойца. На поясе — нож, под мышкой — кобура, но дело было в манере держаться. Он вошёл собранно, чётко. Будто за порогом был не пыльный двор, а плац. Оглядев зал, он направился прямо к их столу. Гул голосов на секунду притих: связные от Корня по пустякам не ходили. — Штырь, — позвал он. Штырь поднял голову. Ложка замерла в руке. — Ну? — Корень просит зайти. Как закончишь. Пауза. Штырь молча кивнул. Связной задержал взгляд на Максиме — всего на секунду, — после чего развернулся и вышел так же чеканно, как вошёл. В столовой снова загудели, но за их столом стало тише прежнего. — По делам, — ответил Штырь на немой вопрос. — По каким? — спросила Кнопа. — Узнаю — скажу. Он поднялся, одёрнул разгрузку. Движения оставались спокойными, но Максим уже различал оттенки этого спокойствия. Это было спокойствие перед неизвестностью. Седой затушил окурок о подошву. — С тобой? — Один схожу. Кнопа проводила его взглядом и, когда дверь закрылась, негромко произнесла: — Что-то будет. Максим не ответил. Он смотрел на дверь, и внутри шевельнулось странное предчувствие. Воздух в столовой будто стал ещё плотнее, и теперь каждое слово, каждый случайный взгляд обретали новый, тревожный вес. *** Штаб стаба «Восход» располагался в бывшем здании поселковой администрации — двухэтажном, кирпичном, с облупившейся штукатуркой и ржавыми разводами на бетонном козырьке. Над входом ещё держалась вывеска «Администрация сельского поселения…», но дальше буквы стёрлись, и теперь можно было только гадать, кто именно здесь заправлял в прошлой жизни. Окна первого этажа заложили мешками с песком, оставив узкие бойницы под стволы. У крыльца стояли двое — не часовые даже, а скорее дежурные: один точил нож, второй пил чай из жестяной кружки. Оба проводили Штыря короткими кивками. Внутри пахло иначе, чем во всём остальном стабе. Здесь не было ни кисловатого духа столовой, ни въевшегося в стены табака, ни тяжёлого запаха живчика, который, казалось, сопровождал каждого иммунного. Пахло пылью, старой бумагой и хлоркой — словно в этом месте отчаянно пытались сохранить хотя бы видимость порядка. Штырь миновал короткий коридор, в конце которого, за обшарпанным столом, сидел помощник Корня. Тот молча указал на массивную дубовую дверь. Штырь толкнул её и вошёл. Кабинет был просторным, но из-за зашторенных окон и низко висящих сизых облаков табачного дыма казался тесным, почти удушливым. На стенах висели карты — самодельные, на склеенных листах ватмана, исчерченные красным и синим карандашом. Корень сидел за столом, который когда-то служил для совещаний — длинным, лакированным, с зелёным сукном, протёртым до дыр под локтями. Теперь на нём теснились карты, стояла керосиновая лампа и пепельница, полная окурков. Сам Корень кличку оправдывал полностью. Кряжистый, приземистый, с широкими плечами и короткой шеей — он сидел, слегка наклонившись вперёд, будто врос в стул. Крупное лицо с тяжёлым подбородком и глубокими складками казалось вырубленным из камня. Глаза — серые, выцветшие, но не усталые. Скорее спокойные, как у человека, который давно перестал удивляться, но не разучился думать. Большие ладони с толстыми пальцами, испачканными чернилами, неподвижно лежали на столе. Рядом стоял связной, который приходил в столовую. Он коротко кивнул Штырю и вышел, плотно притворив за собой дверь. — Садись, — сказал Корень вместо приветствия. Стул под Штырём скрипнул, прогнулся, но удержал. Командир положил руки перед собой, переплёл пальцы и замер. Корень не торопился. Достал из мятой пачки сигарету, закурил. Спичка чиркнула, едкий дымок пополз к потолку. Хозяин кабинета прищурился, разглядывая Штыря, и наконец заговорил: — Разведка кое-что узнала. Штырь чуть наклонил голову — слушал. — Нефтебаза, — Корень ткнул пальцем в карту. — Та, что за оврагом, на юго-востоке. Заметили группу. Пятеро. Пикап с наваренным кенгурятником, на решётке — волчий череп. Он сделал паузу. Штырь молчал, лицо оставалось бесстрастным. — Такой же пикап видели две недели назад, — продолжал Корень. — Когда напали на окраинный патруль. Двое наших — «в минус». Штырь подался вперёд. Костяшки сплетённых пальцев побелели, но лишь на мгновение. Он разжал руки и положил ладони на сукно. — Тогда один из патрульных заметил у нападавшего татуировку. На локте. Паутина. Разведка подтвердила: тот же пикап и тот же человек сейчас на нефтебазе. Корень затянулся, выждал секунду и добавил: — Это муры. Вот теперь Штырь изменился. Не резко — он не вскочил и не ударил по столу. Просто всё, что было в его лице живого, в миг вымерзло. Челюсти сжались так, что желваки проступили отчётливее шрамов. Глаза стали холодными и твёрдыми, как речная галька. Муры. Этого слова было достаточно. Не требовалось пояснений про предательство, продажность или охоту на людей ради органов. Штырь знал. И Корень знал, что он знает. — Задача, — Корень затушил сигарету о край пепельницы, — уничтожение. Без переговоров. Без предупреждения. Без пленных. Возьмёшься? Штырь медленно поднялся. Стул снова скрипнул — надсадно, будто тоже почувствовал, как сгустился воздух. — Говно вопрос, — бросил он. Голос прозвучал сухо, почти равнодушно. Но за этим спокойствием Корень слышал ярость. Холодную, сжатую, словно пружина, готовую распрямиться в смертельный удар. — Собирай группу. Данные разведки возьмёшь у помощника. Штырь развернулся и вышел. Дверь закрылась, и в кабинете стало тихо. Корень ещё немного посидел, глядя в пустоту, а затем снова потянулся к пачке. *** Стрельбище располагалось за домом, в бывшем огороде, который вытоптали до состояния бетонного плаца. От прежней жизни здесь осталась только одинокая яблоня в углу — кривая, с ободранной корой, но ещё живая. Под ней из земли торчал ржавый остов мангала, вкопанный по самый верх и набитый песком. Именно туда, в этот импровизированный пулеулавливатель, и всаживали пули все, кто учился стрелять. Когда Максим вышел из-за дома, Седой уже ждал его. Стоял под навесом, прислонившись к столбу, и курил. Сигарета дотлевала у самых губ, дым вился к серому небу тонкой сизой струйкой. Увидев Максима, он не двинулся и не кивнул — только выдохнул дым и бросил окурок в жестяную банку у ног. — Пришла, — сказал он без интонации. — Показывай обнову. Максим подошёл, расстегнул кобуру и вытащил пистолет. Smith & Wesson M&P Shield — чёрный, матовый, с чёткими насечками на рукоятке. Седой взял его осторожно, двумя пальцами, как берут чужую вещь, не предназначенную ему. Повертел. Проверил магазин — пустой, — передёрнул затвор, заглянул в патронник. Кивнул. — Нормальная машинка. Легче ПМа почти на двести граммов. Для тебя — самое то. Патроны? — Вот, взяла с собой. Максим протянул коробку. Седой высыпал пять штук на ладонь и протянул их Максиму. — Для начала забей в магазин. Максим взял патроны. Пальцы дрогнули, когда он начал вжимать их. Пружина была тугой, и каждый следующий патрон входил с сопротивлением, будто металл не хотел наполняться. На третьем Максим порезал подушечку большого пальца о край губки магазина — коротко, до крови. Он замер, посмотрел на каплю, облизнул палец алым блестящим язычком и продолжил. Четвёртый. Пятый. Магазин вошёл в рукоятку с тихим, сытым щелчком. — Готово, — сказал он. — Теперь выхват, — Седой отошёл на шаг, давая место. — Не спеши. На первый раз — просто достань и держи наизготовку. Максим встал в стойку, которую запомнил с прошлого раза: ноги на ширине плеч, корпус чуть вперёд. Рука легла на рукоятку, большой палец откинул клапан. Максим потянул. Пистолет зацепился. Не сильно — краем кобуры за ремешок, — но этого хватило, чтобы движение вышло дёрганым. Ствол при выходе ушёл вниз, пальцы соскользнули с рукоятки на предохранительную скобу. — Дерьмо, — прошипел он. — Ещё раз, — Седой даже бровью не повёл. — Медленнее. Почувствуй, за что цепляется. Максим вернул пистолет на место. Застегнул клапан. Вдох. Выдох. Пальцы сжались на рукоятке. Он потянул — плавно, следя за каждым миллиметром. На этот раз оружие вышло как по маслу. — Уже лучше, — одобрил Седой. — Теперь десять раз. Медленно. Раз. Два. Три. На четвёртом Максим сбился, на пятом снова поймал ритм. Тело запоминало движение — странное, чужое, но постепенно врастающее в мышечную память. К десятому разу он выхватил пистолет, уже не глядя на кобуру. — Сойдёт. Теперь с прицеливанием. Выхватила — подняла — выстрелила. Плавно. Максим кивнул. Рывок, пистолет пошёл вверх, руки выпрямились. Мушка встала ровно. Он нажал на спуск, как учили. Грохот. Отдача толкнула кисть, но Shield не задрался так сильно, как ПМ в прошлый раз. Ящик-мишень дёрнулся. Пуля вошла в верхний угол, выбив щепку. — Попала, — констатировал Седой. — Ещё четыре. Из пяти выстрелов в дерево попали три. Две пули ушли выше: одна — в мангал, вторая — в землю. Но три дырки в мишени были настоящими. — Хорошо, — сказал Седой без тени улыбки. — Теперь усложняем. В бою ты не стоишь на месте. Если стоишь — ты труп. Поэтому выхват будем делать в движении. Он шагнул вперёд и замер на расстоянии вытянутой руки. — Смотри на ноги. Левая чуть впереди, правая сзади. Из этой позиции ты делаешь шаг влево и одновременно достаёшь ствол. Не после шага, не до, а вместе. Поняла? — Поняла. Раз за разом Максим повторял манёвр. Ноги начали гудеть, пот потёк по вискам, но он не останавливался. Шаг — выхват — прицеливание. На сороковом повторе получилось: движение стало единым. Он уже держал мишень на мушке, хотя мгновение назад стоял на полшага правее. Через минуту он остановился, тяжело дыша. Плечо заныло. — Хорошо, — подытожил Седой. — На сегодня хватит. Завтра будем стрелять в движении с боевыми. Максим застегнул кобуру. Пальцы дрожали от усталости. Он вытер лоб рукавом и вдруг осознал: за всю тренировку Седой ни разу к нему не прикоснулся. Не правил стойку руками, не подходил вплотную. Только слова и дистанция — ровная, выверенная. И от этого было спокойно. — Спасибо, — сказал Максим. Седой коротко кивнул и ушёл. Максим остался один. Яблоня в углу роняла сухие листья на вытоптанную землю, а мангал, набитый песком, чернел свежими вмятинами от пуль. *** Двор встретил Максима привычной смесью запахов: дым от печки, сырость после дождя и ржавчина водосточных труб. Он пересёк вытоптанную площадку, на ходу поглаживая кобуру. Пальцы ещё мелко дрожали после тренировки — не от страха, от усталости. Он сжимал и разжимал кулаки, разгоняя кровь. На крыльце уже собралась вся группа. Седой привалился плечом к столбу, докуривая очередную сигарету. Кнопа сидела на перевёрнутом ящике и сосредоточенно протирала затвор промасленной тряпочкой. Граф стоял чуть в стороне, застёгивая разгрузку — движения медленные, сонные, будто он только что проснулся. Штырь ждал в центре двора, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной. На скулах ходили желваки, взгляд упёрся в землю. Казалось, он видит там что-то, чего не замечали остальные. Когда Максим подошёл, Штырь коротко кивнул — не ему лично, а просто указывая место в строю. Максим встал рядом с Кнопой. Та, не отрываясь от автомата, чуть подвинулась, освобождая край ящика. — Итак, — сказал Штырь сухим, металлическим голосом. Он обвёл группу взглядом — медленно, слева направо. — Цель: нефтебаза за оврагом, к юго-востоку. Разведка засекла группу. Пятеро. Пикап с наваренным кенгурятником, на решётке — волчий череп. Седой прищурился сквозь дым. Кнопа замерла. Даже Граф перестал возиться с пряжками и поднял голову. Максим почувствовал: этот «волчий череп» для них значит куда больше, чем просто описание машины. — Тот же пикап видели две недели назад, — продолжал Штырь, и его голос опустился на полтона ниже. — Когда напали на окраинный патруль. Двое наших убиты. У одного из нападавших заметили татуировку — паутина на локте. Разведка подтвердила: человек с паутиной сейчас на нефтебазе. Он выдержал паузу. Тишина во дворе натянулась, как струна. — Это муры. Тишина лопнула. Не звуком — движением. Кнопа медленно положила ладонь на цевьё автомата. Седой раздавил окурок о подошву берца, но так и не бросил его — сжал в пальцах. Граф резко подтянул ремни разгрузки. Максим почувствовал, как внутри всё сжалось. Холодное, противное. Он знал слово «муры» лишь в теории, из ленивых пояснений Кнопы. Но сейчас, глядя на потемневшие глаза товарищей, он понял разницу между словом и реальностью. — Задача, — в голосе Штыря зазвенела ледяная ярость, — ликвидация. Без переговоров. Без предупреждения. Без пленных. Он снова замолчал, давая приказу осесть в головах. — Состав: все пятеро. Я, Седой, Кнопа, Граф… — он перевёл тяжёлый взгляд на Максима, — Алина. Максим вздрогнул. Не от испуга — от неожиданности. Он привык быть обузой, «свежаком», которого тащат из жалости. Но сейчас его назвали в списке боевой группы. Кнопа покосилась на него и едва заметно качнула головой. — Выезд через час, — закончил Штырь. — Проверить снаряжение. Никаких арбалетов или других пукалок — всё по-взрослому. Пайки, живчик, не мне вас учить. Ничего лишнего. Встречаемся у ворот. Вопросы? Вопросов не было. — По местам. Первым ушёл Седой. За ним двинулся Граф — собранный и жёсткий. Кнопа встала, закинула автомат на плечо и посмотрела на Максима. — Я слышала… — Максим запнулся. — Муры. Это же люди. — Люди? — голос Кнопы звучал непривычно трезво. — Те, кто продаёт нас внешникам на органы? Те, кто наводит на стабы охотников? Не люди. Дерьмо. Она помолчала, глядя куда-то поверх его головы. — Внешникам нужны наши потроха. Для лекарств, для эликсиров молодости. Там, в их мирах, богатые старики готовы платить миллионы за лишний год жизни. А муры — это те, кто нас для них добывает. Поняла? — Поняла, — тихо ответил Максим. Во рту пересохло. Руки больше не дрожали — их сковал холод, ползущий из-под грудины. — Не боись, — Кнопа коротко хлопнула его по плечу. — Первый раз всегда стрёмно. Но лучше муров первыми валить, чем ждать, пока они тебя на фарш пустят. Такие дела. Она ушла к дому. Максим остался один. В голове крутились три слова: «ликвидация», «без предупреждения», «без пленных». В прошлой жизни он стрелял только по бумажным мишеням. Теперь мишени будут другими. Он сжал кулаки, поднял голову и пошёл собираться. Через час выезжать. *** Группа покинула стаб через юго-восточные ворота — те, что выходили к оврагу и дальше, в пустоши. За воротами — два бетонных блока, сдвинутых ровно настолько, чтобы мог пройти пикап, и усиленных сверху рельсом. На рельсе сидел часовой — молодой парень с обветренным лицом и замотанной шарфом шеей. Он проводил группу взглядом и ничего не сказал. За воротами начиналась ничья земля. Дорога — если её можно было так назвать — представляла собой две колеи, пробитые в жухлой траве. Слева тянулся овраг: склоны заросли кустарником, на дне что-то блестело — то ли ручей, то ли просто мокрая глина. Справа уходило в серую дымку поле, перерезанное полосой старого лесоповала. Где-то вдалеке, на самом краю видимости, торчал остов сгоревшей фермы — чёрные балки, похожие на рёбра. Небо висело низкое, белёсое. Ветра почти не было, но воздух оставался холодным — тем особенным, предзимним холодом, который не кусает, а медленно вытягивает тепло. Пахло мокрой землёй, прелой травой и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, как гниющие яблоки. Шли пешком. Четыре километра для тренированного бойца — не расстояние, но для Максима каждая сотня метров была маленьким испытанием. Новые ботинки хорошо держали, и он впервые за долгое время не спотыкался на каждом ухабе. Тело слушалось — не идеально, но достаточно, чтобы не отставать. Порядок движения Штырь выстроил на ходу. Каждому — своё место. Первым шёл Седой — дозор. Он ушёл вперёд шагов на тридцать, двигаясь не по дороге, а чуть сбоку, где трава выше. Автомат он держал поперёк груди, стволом вниз, чтобы вскинуть за секунду. Шагал он бесшумно — как-то по-звериному мягко, перекатывая ступню с пятки на носок. Центр держали Кнопа и Максим. Кнопа шла в полушаге впереди, контролируя левую сторону. Максим — справа от неё, на одной линии. Свой Shield он не доставал — только проверил клапан кобуры. Правее, на фланге, шагал Граф. Он то исчезал за кустами, то появлялся снова, проверяя мёртвые зоны. На задании Граф преображался: взгляд становился цепким, движения — точными. Замыкал группу Штырь. В его руках была «Сайга» — он держал её свободно, но пальцы лежали на цевье так, что Максим знал: ствол поднимется быстрее, чем он успеет моргнуть. Шли молча. Только трава шуршала под ногами да где-то в стороне трещала сорока. — Тише, — вдруг сказала Кнопа, не оборачиваясь. Максим замер на полушаге. — Не замирай, — продолжила она, понизив голос. — Иди дальше. Просто тише. Ты топаешь как лось. — Я не… — Топаешь. Смотри. Она перешла на демонстрационный шаг — медленный, плавный. Нога ставилась на внешнюю сторону стопы, мягко перекатываясь к носку. Трава под подошвой приминалась почти беззвучно. — Попробуй. Максим сделал шаг. Каблук царапнул землю. — Не каблуком, — шепнула Кнопа. — Серединой стопы. И вес переноси медленно. Ты не идёшь — ты перетекаешь. Он попробовал снова. Трава зашуршала тише. Следующий шаг — почти беззвучно. — Уже лучше. Дыши носом. Ртом не пыхти. Максим перестроил дыхание. Шаг — вдох. Шаг — выдох. Он поймал ритм. Тело стало двигаться иначе — ушла дёрганность. — Умничка, Линка, — бросила Кнопа с ноткой одобрения. Прошли примерно полтора километра. Дорога забирала левее, огибая овраг. Кустарник поредел, открывая вид на ровное поле, заросшее бурьяном в человеческий рост. Группа автоматически сжалась: дистанция между бойцами сократилась, пальцы легли на оружие. Впереди Седой остановился. Он не подавал знаков — просто замер, и этого хватило. Вся группа остановилась одновременно. Седой присел на корточки, провёл пальцами по земле, а затем сделал короткий жест: подойти. — Следы, — сказал Седой, когда они приблизились. Он указал на примятую траву и влажную глину. Отпечаток протектора был широким, чётким. — Свежие. Час, может, два. Туда, — он кивнул в сторону нефтебазы. Штырь присел, коснулся края отпечатка — глина ещё не засохла. — Похоже на пикап, — сказал он. Кнопа молча передёрнула затвор. Звук в тишине показался оглушительным. — Могут быть уже там, — заметил Седой. — Значит, не ждали, — отозвался Штырь. Его пальцы, сжимавшие цевьё, побелели. — Тем лучше. Идём дальше. Тишина — полная. Седой, возьми на десять шагов больше. Если заметишь их — замри и жди. Седой кивнул и двинулся вперёд, почти сливаясь с бурьяном. Группа перестроилась, увеличив дистанцию, чтобы не лечь от одной очереди. Максим почувствовал, что дыхание участилось. Он заставил себя выдохнуть. Вдох носом. Выдох. Страх никуда не ушёл. Но он больше не мешал — просто лежал внутри, холодный и острый, как осколок стекла. До нефтебазы оставалось чуть больше двух километров. *** Нефтебаза показалась из-за гребня не сразу. Сначала из серой дымки проступила верхушка ржавой цистерны, потом — покосившаяся мачта, следом — бетонный забор, местами обрушенный и залатанный листами профнастила. База стояла в низине, на берегу пересохшего пруда, и с гребня, где залегла группа, просматривалась как на ладони. Седой выбрал точку заранее. Небольшая ложбина между двумя кустами боярышника в трёхстах метрах от периметра. Ветки переплелись так плотно, что создавали естественную амбразуру. Земля под ними спеклась в твёрдую корку, усыпанную мелкими камешками и сухими ягодами. Группа залегла в линию. Седой — слева, Кнопа — справа, Максим — между ними. Граф ушёл чуть выше по склону, контролируя фланг. Штырь устроился в центре, вытянув перед собой бинокль — старый, армейский, с трещиной на левом окуляре. Пикап стоял у въезда, развёрнутый капотом к воротам — так, чтобы в любой момент рвануть с места. Кенгурятник, сваренный из толстых труб, выглядел грубо, но надёжно. На решётке, прикрученный проволокой, белел волчий череп. Он смотрел пустыми провалами прямо на гребень, и Максиму на секунду стало не по себе. Он отвёл взгляд. Штырь медленно вёл биноклем, сканируя территорию. Замер. — Пикап, — прошептал он. — Тот самый. Кенгурятник, череп. Сомнений нет. Он сместил бинокль правее и задержал дыхание. — Часовой. У цистерны. Вижу татуировку. Кнопа чуть подалась вперёд. Граф перестал жевать травинку. Только Седой никак не отреагировал, лишь пальцы на цевье сжались крепче. — Паутина на локте, — Штырь опустил бинокль. Лицо его закаменело. — Те самые. Тишина, последовавшая за этими словами, была тяжёлой. В ней звенело всё, что группа думала о мурах и о тех патрульных, что не вернулись две недели назад. Штырь снова прильнул к оптике. Голос его стал деловым, будничным: — Четверо. Один у пикапа, двое у входа в здание. Один — у цистерны, тот самый, с паутиной. Пятого не вижу. Он обернулся к группе: — Седой. Снимаешь часового у цистерны. Первым выстрелом. Он на открытом месте. Седой молча кивнул. — Кнопа. Твои — двое у входа. Бей быстро, пока не ушли в здание. — Поняла, — Кнопа подтянула автомат ближе. — Граф, на тебе водила. Не дай ему завести двигатель. Граф кивнул. Сонности в его лице как не бывало — остался только сосредоточенный блеск в глазах. — Я иду в здание, — закончил Штырь. — Пятый, скорее всего, там. Он повернулся к Максиму: — Алина. Твоя позиция — у пролома в заборе. Прикрываешь тыл. Если кто попытается уйти в твою сторону — кладёшь. Если кого-то из наших зацепит — страхуешь. Если начнётся стрельба снаружи, а мы внутри — не лезь. Жди. Максим сглотнул. Язык прилип к нёбу. — Поняла, — голос Алины дрогнул, но не сорвался. Штырь ещё секунду сверлил его взглядом. Кивнул. — По моей команде. Седой бьёт первым. После его выстрела — сразу все. Вопросы? Вопросов не было. Внизу мур у цистерны закурил. Огонёк сигареты вспыхнул оранжевой точкой. Максим смотрел на неё и думал: через пару минут человека, который сейчас затягивается дымом, просто не станет. Пуля уже в патроннике у Седого. Он перевёл взгляд на свой Shield. Рукоятка нагрелась от ладони. Максим даже не заметил, как вытащил его из кобуры. — Всё, пошли, — негромко скомандовал Штырь, убирая бинокль в чехол. Штырь первым бесшумно соскользнул с гребня, и остальные двинулись следом. Группа спускалась к нефтебазе молча, рассыпавшись цепью. Никто не говорил — все слова были сказаны на гребне. Теперь говорило только тело: жесты, взгляды, короткие кивки. Спуск занял меньше десяти минут. Склон был пологим, но каменистым — под ногами крошился сланец, и каждый шаг приходилось ставить осторожно. Максим двигался за Кнопой, стараясь повторять её движения: как она обходила камни, как замирала на секунду, прислушиваясь, как снова начинала движение. Страх никуда не ушёл — он сидел в груди холодным комком, — но тело работало. Ноги несли. Руки держали пистолет. Забор нефтебазы вырос перед ними неожиданно близко. Серый бетон, местами покрытый ржавыми потёками, местами выкрошенный до арматуры. В одном месте плита просела, и в стене образовался пролом — неровная дыра шириной в метр, заваленная битым кирпичом. Именно сюда Штырь и определил позицию Максиму. — Здесь, — шепнул он, присев у пролома. — Дальше не лезь. Если начнётся — держи этот сектор. И исчез. Просто растворился в тенях, двинувшись левее, к главному зданию. Максим опустился на корточки и прижался к бетону. Холод камня пробрался сквозь худи, сквозь футболку, достал до лопаток. Он подтянул колени, устроил пистолет на сгибе локтя и стал смотреть в пролом. Видно было немного. Кусок двора, край цистерны, угол какого-то строения. И тишина. Та самая, предгрозовая, когда воздух стоит плотный и каждое дуновение ветра кажется громом. Где-то слева, на территории, хлопнула дверь. Послышались голоса — ленивые, неразборчивые. Кто-то засмеялся. Смех был хриплым, лающим, и тут же оборвался. Максим ждал. Палец лежал на спусковой скобе — не на спуске, как учил Седой. «Спуск — это решение. Пока палец на скобе, ты ещё думаешь. Когда ложится на спуск — ты уже решил». Он ещё не решил. Он просто ждал. А потом тишину разорвал выстрел. Сухой, резкий, одинокий — звук автомата Седого. Выстрел пришёл откуда-то справа, со стороны цистерны. И почти сразу — второй. Третий. Короткими очередями. Где-то закричали. Зазвенело стекло. Максим вжался в бетон. Сердце бухнуло в груди и понеслось вскачь. В проломе по-прежнему было пусто, но звуки боя катились отовсюду: топот ног, грохот опрокинутого железа, ещё одна очередь — длиннее, злее. И крик. Высокий, срывающийся, оборванный на полуслове. А потом из-за угла строения, прямо перед проломом, выскочил человек. Максим увидел его как в замедленной съёмке. Среднего роста. Потная майка, разгрузка. В руках — укороченный автомат. Лицо перекошено. Он бежал прямо на пролом. Прямо на Максима. Время остановилось. В этот миг внутри Максима что-то сорвалось. Беззвучно и резко, будто перегорел предохранитель, не выдержав накала. Чужая, необкатанная сила сама рванулась наружу, отвечая на смертельную угрозу. Дар не включился послушно — он выплеснулся из него ядовитым ментальным выбросом. Удар пришёлся прямиком в сознание бегущего человека, и мир для того в одночасье перестал существовать. Человек с автоматом остановился. Не споткнулся, не затормозил — его просто выключило. Он замер в нелепом, прерванном шаге, превратившись в живое изваяние. Лицо врага мгновенно обмякло, растеряв всю ярость, а взгляд стал абсолютно пустым, остекленевшим. А в следующий миг всё, что Максим только что выплеснул вовне, мощным обратным приливом, словно цунами, рухнуло обратно. Сила втягивалась в него, как в ненасытную воронку, сминая и перемалывая остатки самообладания. Этот бешено крутящийся вихрь всосался внутрь, мгновенно стих и пропал, оставив после себя лишь привычное, тяжёлое притяжение — точно такое же, как было до боя. И Максим закричал. Он не помнил, как поднял пистолет. Не помнил, как палец лёг на спуск. Просто ствол дёрнулся, и грохот ударил по ушам. Раз. Второй. Третий. Он жал и жал, пока пистолет не перестал дёргаться, а затвор не встал в заднее положение. Человек упал. Максим смотрел на него. В ушах звенело. Руки дрожали так, что пистолет ходил ходуном. Магазин был пуст. Передёргивать затвор он не стал — просто сидел и смотрел на тело. Человек лежал на боку, подогнув руку. Автомат откатился в сторону. — …лина! Алина! Голос пробился сквозь звон не сразу. Кнопа. Она стояла над ним, трясла за плечо. — Ты как? Ранена? Цела? Максим попытался открыть рот, но вместо слов наружу вырвался только сухой, лающий спазм. В горле стало нестерпимо горячо и кисло. Он перевалился через край пролома, ткнулся лбом в битый кирпич и его вывернуло. Его рвало тяжело, до боли в рёбрах, со свистом втягивая воздух между позывами. Желудок был пуст, и наружу выходила только жёлтая, горькая желчь, смешанная с кашей. Нос забило, глаза застилали слёзы. Он не слышал, что говорила Кнопа, не видел, что происходит вокруг. Мир сузился до кучи мусора под лицом и невыносимого, удушливого чувства собственной нечистоты. — …лина, — Кнопа уже не трясла его, а просто держала за плечо. Голос её звучал тише и как-то… иначе. — Попей. Давай. Она поднесла к его губам флягу. Максим сделал судорожный глоток, давясь водой. Вода показалась пресной, мёртвой, но она немного смыла горечь. Он вытер рот рукавом, размазывая слёзы и желчь. — Это… это я? — прошептал он, кивая в сторону тела. Кнопа мельком глянула на убитого, потом на пистолет в руках Максима с застывшим в заднем положении затвором. — Ты. Весь магазин всадила, — она шмыгнула носом и отвернулась. — Но завалила, это главное. Максим опустил глаза. Пистолет всё ещё был в руке. Затвор в заднем положении. Из патронника тянуло кислым пороховым дымком. Он медленно, деревянными пальцами нажал на защёлку, вытащил пустой магазин. Руки ходили ходуном. Он тупо посмотрел на него и вставил обратно в рукоятку до щелчка. — Пошли, — Кнопа помогла ему подняться. Ноги были ватными, колени подгибались. Максим сунул пистолет в кобуру, не застёгивая, и, шатаясь, пошёл за ней. Двор нефтебазы встретил их запахом пороха и крови. У цистерны лежал первый — тот самый, с паутиной на локте. Седой снял его чисто: пуля вошла в висок и вышла с другой стороны. Часовой так и остался сидеть, привалившись спиной к ржавому металлу, только голова бессильно свесилась на грудь. У входа в здание — ещё двое. Один лежал ничком, в неестественной позе, раскинув руки. Второй сидел, привалившись к стене, и ещё дышал. Грудь его ходила ходуном, на губах пузырилась кровь. Штырь стоял над ним. «Сайга» висела на ремне, в руке он держал нож. — Кто послал? — спросил он. Голос был спокойным, почти ленивым. Раненый захрипел. Попытался что-то сказать, но изо рта вылилась только тёмная кровь. — Из какой группировки? — продолжал Штырь, не меняя тона. — Сколько вас ещё? Где база? Человек закашлялся. Кровь брызнула на разгрузку, на руки, на землю. Он попытался поднять голову, взглянуть на Штыря, но сил не хватило. Штырь посмотрел на него ещё секунду, оценивая, выжмет он хоть слово или нет. Потом наклонился и коротко, без замаха, ударил ножом под подбородок. Вверх. Тело дёрнулось и затихло. Максим остановился, глядя на это, и снова почувствовал, как к горлу подкатывает рвота. Он заставил себя отвернуться. — Загружаем пикап! — скомандовал Штырь, вытирая нож о штанину. — Всё обыскать. Тела — в кучу. Оружие и разгрузки — в кузов. Группа заработала быстро. Седой обыскивал убитых, Кнопа таскала канистры с бензином. Граф выволок из здания несколько ящиков с консервами. Максим стоял посреди двора, не в силах пошевелиться. Мир вокруг него казался ненастоящим, снятым через мутное стекло. — Алина! — окликнул его Штырь. — Отомри. Помоги Графу с ящиками. Максим, шатаясь, подошёл к ящикам. Они были тяжёлыми, сколоченными из грубых досок. Он ухватился за один, руки соскользнули. Граф покосился на него, но ничего не сказал, только перехватил ящик поудобнее и сам закинул его в кузов пикапа. Когда всё было готово, Кнопа облила груду тел бензином. Густым, тёмным, пахнущим резко и сладко одновременно. Штырь чиркнул зажигалкой, и маленький огонёк полетел вниз. Пламя взметнулось сразу. Жадное, высокое, с чёрным дымом. Затрещало. Завоняло горящей плотью и палёным пластиком. Группа стояла у огня. Никто не говорил. Смотрели, как пламя делает свою работу. Максим смотрел тоже. Ему казалось, что он должен чувствовать что-то — вину, ужас. Но внутри было пусто. Только эта тошнота и звон в ушах. Огонь догорал. Штырь поправил ремень своей «Сайги» и сказал: — Поехали. Кнопа за руль. Остальные в кузов. Прикрываем тыл. Они прыгнули в кузов пикапа — поверх ящиков с консервами, канистр и трофейного оружия. Кнопа рванула с места, колёса взвизгнули, поднимая тучу пыли. Максим прижался к борту, глядя на удаляющуюся нефтебазу и столб чёрного дыма, поднимающийся к серому небу. Поток воздуха обтекал машину, завихрялся в кузове и сильно толкал в спину, ероша волосы. Он сжал кулак, разжал. Пальцы больше не дрожали. Но на внутренней стороне большого пальца, там, где он порезался о магазин на стрельбище, была маленькая, уже подсохшая корочка. Максим коснулся её языком. Скупой, солоноватый вкус крови. Его крови. Вкус жизни, которая продолжалась. Несмотря ни на что.