По воле кого...

Бар «У Кривого» располагался в подвале бывшего жилого дома — туда вела обшарпанная лестница в пять ступеней, накрытая ржавым козырьком. Над входом висела жестяная табличка с намалёванной кружкой. Внутри было душно и дымно. Три керосиновые лампы под потолком давали дрожащий жёлтый свет, которого хватало ровно на то, чтобы не промахнуться мимо кружки, но не на то, чтобы разглядеть, что плавает в самогоне. Пахло кислым потом, перегаром, дешёвым табаком и брагой. Шахин сидел здесь уже два часа со своими корешами. Они заняли два стола, сдвинутых вместе, и громко отмечали удачный рейд. Не то чтобы рейд был тяжёлым — они вообще не любили тяжёлые рейды. Их группа промышляла разбоем: перехватывали одиноких путников, грабили небольшие караваны, иногда снимали хабар с мёртвых рейдеров, которых им посчастливилось найти раньше других. Это было безопаснее, чем продираться сквозь заражённых ради скудной наживы, и куда прибыльнее. Сегодня им повезло особенно — взяли целый пикап с грузом медикаментов. Сам Шахин был крупным мужчиной средних лет, с восточным лицом и шрамом через левую щёку — давним, выцветшим до белизны. Компания гудела. Чук, здоровенный детина с бычьей шеей, травил байку про то, как они уходили от погони. Дан, нервный и дёрганый, перебивал его каждые полминуты, размахивая кружкой. Свистун — мелкий, юркий, с вечно бегающими глазками — ржал громче всех, хотя сам в той погоне не участвовал. Леший — правая рука Шахина, спокойный и цепкий, — молча пил и наблюдал за залом. Зеленый — молодой парень с прыщавым лицом, которого взяли в группу всего пару месяцев назад, — сидел с краю и старался не отсвечивать. Другие посетители бара — кто заходил пропустить кружку-другую — косились на компанию с опаской и старались поскорее допить своё пойло и убраться. Инстинкт самосохранения подсказывал: от этих ребят лучше держаться подальше. Дверь бара распахнулась. Не открылась — именно распахнулась, резко, с силой, и тяжело ударила о погаситель, привинченный к полу. В проёме на секунду возникла фигура — маленькая, в просторном худи и натянутом до бровей капюшоне, — и тут же рванула к барной стойке. Движения были резкими, дёргаными, как у разбушевавшейся стихии, которая сама не знает, куда несётся. Шахин проводил фигуру взглядом и увидел, как лицо Кривого вытянулось. Бармен сделал стойку — в точности как охотничий пёс, почуявший дичь. Его единственный глаз уставился на незнакомца, а руки, до этого лениво протиравшие кружку, замерли. Незнакомец что-то сказал. Кривой что-то ответил. Незнакомец полез в карман — и замер. Потом начал похлопывать по карманам, по бокам, по груди, и в этих движениях была та особенная паника, какую испытывает человек, который только что понял, что забыл кошелёк дома. Шахин своим волчьим нутром почувствовал: можно повеселиться. Он откинулся на стуле и окликнул: — Эй, приятель! Нечем бухлишко оплатить? Давай к нам, угощаем! Никакой реакции. Незнакомец даже не обернулся. Шахин нахмурился. Его, Шахина, игнорируют? — Эй! Але, нахуй! Ты глухой? И тут незнакомец ответил. Голос прозвучал звонко, мелодично, с той особенной обертональной вибрацией, от которой у мужиков по спине бегут мурашки: — Отстань. Ничего мне от вас не надо. Шахин моргнул. Опа-на. Это же баба. Он медленно опустил кружку на стол и улыбнулся — не широко, а так, уголком рта, как улыбается волк, заметивший ягнёнка. Вечер становился интереснее. Он сменил тактику мгновенно. Голос стал мягче, вкрадчивее, без прежней наглости: — Эй, подруга, ну ты чего? Я же не со зла. Я же вижу — тебе нечем расплатиться. А мы с корешами в рейд удачно сходили, вот отмечаем. Людям хорошим наливаем за нашу удачу выпить. Чисто по-человечески. Незнакомка ответила, не оборачиваясь: — Нет, спасибо. Сказала же — ничего не надо от вас. Шахин не отступил. Он чувствовал: здесь нужно давить иначе. — Слушай, если ты нас боишься, то зря. Мы боевых подруг никогда не обижаем. Уважаем их. У нас их много, отмечают тоже сейчас в другом месте. Так что зря ты нас боишься. Сам того не ожидая, Шахин попал в болевую точку. На словах «боевых подруг» и «уважаем» незнакомка застыла. Плечи её напряглись, спина выпрямилась. А потом она резко повернулась к нему — и капюшон соскочил с головы. Бар замолк. Все как один уставились на маленькое чудо, которое будто сошло с самых красивых картин. Волосы ниспадали живым светом по плечам, струились золотистой волной, обрамляя лицо, как нимб. Само лицо было таким, что Шахин не смог бы его описать — у него просто не хватило бы фантазии придумать слова. Огромные глаза блестели в полумраке влажным светом. Ресницы — густые, пушистые, тёмные. Кожа светилась, ровная и гладкая, как фарфор. А губы — яркие, чётко очерченные, розовые, приоткрытые — притягивали взгляд так, что у Шахина перехватило дыхание. И одна мысль ужалила его, быстрая и острая, как удар ножа: она должна быть моей. Усилием воли он заставил себя отмереть. Шахин не был дураком. Шахин обладал звериным чутьём, хитрецой и живым мозгом — недаром он седьмой год топтал земли Улья и оставался живым, а не съеденным какой-нибудь элитой, не валялся гниющими костями в земле. Он сразу сложил два плюс два. Куколка, которую ни один нормальный мужик не пустил бы не то что в рейд, а вообще из дома. И ей это явно не нравилось. Её реакция на его слова — «боевых подруг мы уважаем» — была слишком острой, слишком личной. Он понял, в какую сторону надо продолжить. — Боевые подруги? — переспросило маленькое чудо. Голос прозвучал недоверчиво, но в нём уже не было той резкости, что минуту назад. — Конечно, — сказал Шахин, незаметно показав кулак своим корешам: заткнулись все, молчим. — Конечно, боевые подруги. Они с нами наравне проливают кровь. Почему тогда, скажи мне, мы должны их обижать? Это неправильно. Мы все повязаны нашим делом, нашими рисками. Ведь и ты чья-то боевая подруга, верно? Незнакомка постояла, что-то про себя размышляя. Шахин ощущал, как в её голове крутятся шестерёнки, как она взвешивает его слова. А потом она вдруг направилась к его столу — решительно, но с той особенной грацией, от которой у Шахина опять перехватило дух. Она остановилась напротив и протянула руку для рукопожатия — маленькую ладошку в тонкой чёрной перчатке. — Алина. Шахин посмотрел на протянутую ладошку и осторожно взялся за неё — легко, не сжимая, боясь раздавить эту нежность. — Шахин, — ответил он. — А это мои кореша. Боевые товарищи. Чук, Дан, Свистун, Леший и Зеленый. Каждый из названных по-своему отреагировал: Чук кивнул, Дан дёрнул головой, Свистун расплылся в улыбке, Леший прищурился, оценивая девушку, Зеленый покраснел. — Присаживайся, подруга. Посидим, выпьем, мы тебе приколы с нашего рейда расскажем. Будет весело. Никто не обидит. А если кто вздумает — пожалеет. Шахин обвёл взглядом компанию и незаметно от девушки подмигнул. Кореша тут же закивали, загалдели: — Да, конечно, мы подруг не обижаем! Сами порвём за них кого хочешь! Шахин отодвинулся, освобождая место между собой и Лешим — тот был его правой рукой, и если сажать девушку рядом, то лучше именно так. Под контролем и под присмотром. Алина постояла немного, видимо опять что-то решая про себя. Кивнула каким-то своим мыслям и села на предложенное место — осторожно, на краешек лавки. — Что будешь пить? — спросил Шахин. — Извините, я мешочек дома забыла. Нечем платить. — Я же сказал — мы угощаем. Не обижай нас. В Улье надо ценить свою удачу и не жмотить. Так что будешь? Алина замялась, потом посмотрела на него своими неземными глазами и тихо спросила: — Можно пива? У Шахина перехватило дух и пересохло горло. Она спросила «можно». Как ребёнок. Как будто он, Шахин, был хозяином этого мира и мог разрешить или запретить. И этот взгляд. И этот голос. — Конеч… кх-кх-кх… — он прокашлялся. — Конечно! Эй, человек, слышал? Пива нашей боевой подруге! Бармен засуетился. Через пару минут он поставил перед Алиной кружку с пенящимся пивом — и завис. Стоял над столом и смотрел на неё, забыв обо всём. — Эй, приятель, свободен, — хлопнул Шахин ладонью по столу. Бармен дёрнулся. — Да, да, конечно, — пробормотал он и поплёлся обратно за стойку, то и дело оглядываясь через плечо. Алина уставилась на литровую кружку, потом перевела взгляд на Шахина. — А это не много? — Не-е-ет, ты что! Это же слабое пиво. Мы же в Улье, откуда тут хорошее? Только этот компот, который по недоразумению кличут пивом. Ты даже не почувствуешь градус. Зато немного расслабишься. Я же вижу — ты чем-то огорчена. Надо смыть все плохие мысли из твоей красивой головки. Алина посмотрела на него, потом опять на кружку. Нерешительно взялась за ручку двумя пальцами — и сделала маленький глоток. Это было так мило, так трогательно, что все за столом опять замолчали и уставились на неё. — Чего-о-о? — протянула она, заметив их взгляды. — Э-э-э… — промычал Шахин. — Так мы ждём, как оценишь пиво! Он опять незаметно показал кулак под столом. Кореша зашевелились, загалдели, начали поддакивать. — Ну-у… пойдёт, — протянула Алина и опять отпила — мелко, деликатно, как котёнок лакает молоко. Алкогольный румянец проступил на её щеках не сразу — сначала лёгким розовым намёком, потом ярче. И с каждым глотком она становилась всё прекраснее — настолько, что Шахину приходилось напоминать себе дышать. Они травили байки. Чук рассказывал, как однажды их боевая подруга Зара прикрыла ему спину, когда на него выскочил бегун. Дан живописал, как они вместе с подругой Лисой уходили от погони и та вытащила его, раненого, на себе. Свистун размахивал руками, изображая, как их подруга Кобра уложила двух мужиков на спор. Всё это было враньём — никаких боевых подруг в их группе отродясь не было, а если и были, то недолго, — но Шахин знал: сейчас важно не правдоподобие, а эффект. Алина слушала. Сначала настороженно, потом — с интересом, потом — с восторгом, который она уже не могла скрыть. Алкоголь с непривычки быстро делал своё дело: язычок заплетался, жесты стали более размашистыми, смех — чаще и звонче. Она тоже участвовала в беседе, расспрашивала, смеялась, хвалила их, говорила, что они самые лучшие, не то что… не то что некоторые… некоторые… Леший травил очередную байку, и Алина смеялась, запрокинув голову, и её волосы струились по спине, а колокольчики её смеха разливались по бару, и все, кто ещё оставался внутри, невольно улыбались, сами не зная чему. Шахин поймал взгляд бармена — и незаметно кивнул. Тот понял без лишних объяснений. Через минуту перед Алиной стояла новая кружка. Старая, ещё не допитая, исчезла со стола так же незаметно. Пиво в новой кружке было чуть темнее. Чуть гуще. Но Алина, увлечённая разговором с Лешим, не заметила разницы. Через какое-то время Шахин увидел, что она уже хорошо пьяна. Глаза блестели ярче, румянец горел, жесты стали мягкими, плавными. Пора. — Знаешь, — сказал он, наклоняясь к ней, — у нас в группе есть обычай. На счастье — выпить с незнакомцем на брудершафт. — На бру… бру… дершафт? — Алина попыталась выговорить сложное слово, и это вышло у неё так комично, что она сама засмеялась. — Ну да. Это когда двое пьют, скрестив руки, а потом целуются. Для дружбы. Для удачи. Мы всегда так делаем, когда встречаем хороших людей. — А разве на брудершафт не просто руки скрещивают? — наморщила она лоб, пытаясь вспомнить. — Ну, у нас такой обычай, — пожал плечами Шахин. — Мы же в Улье. Тут всё по-другому. Алина хихикнула, явно не видя в этом ничего опасного. Она была пьяна, расслаблена, ей было хорошо, и эти люди сказали ей именно то, что она хотела услышать. Она была среди тех, кто уважает боевых подруг. Она была своей. — Ну ладно, — сказала она. — Давай. Они скрестили руки. Шахин старался не смотреть на то, как тонкая чёрная перчатка обтягивает её запястье. Они выпили. А потом Шахин осторожно наклонился и поцеловал её. В губы. Легко. Нежно. Как будто именно так и должен выглядеть дружеский поцелуй на брудершафт. И мир взорвался. Губы Алины были мягкими, тёплыми, сладкими — этот вкус Шахин почувствовал сразу, как только их губы соприкоснулись. Но не только вкус. От губ хлынула волна — горячая, плотная, ослепляющая. Эйфория ударила в голову, как глоток чистого спирта на голодный желудок, прокатилась по позвоночнику, рассыпалась мурашками по плечам и спине. Шахину стало так хорошо, как не было никогда в жизни. Так хорошо, что на секунду он забыл, где находится. Забыл, кто он. Забыл обо всём, кроме вкуса этих губ и волны удовольствия, которая всё ещё катилась по телу. Он заставил себя отстраниться. Нехотя. Медленно. Максим тоже почувствовал. Приятное тепло разлилось от губ вниз, к груди, к животу. Ему было хорошо — по-настоящему, глубоко, по-честному. Но алкоголь уже притупил его критическое мышление, и Максим списал это на другое: «Какие хорошие люди. Какая тёплая компания. Как мне с ними повезло». — Хороший обычай, — пробормотала Алина, и язык её заплёлся на слове «обычай». — Самый лучший, — согласился Шахин. Голос его прозвучал глухо, в горле першило, а в штанах теснило так, что он был рад, что сидит. Вечер покатился дальше. Шахин потихоньку начал поглаживать Алину по ножке — та не отдёрнулась. Потом как будто по-дружески приобнял, положил ладонь на спинку лавки за её плечами — Алина не отодвинулась. Тогда он провёл ладонью по её спине — медленно, осторожно, едва касаясь. И Максиму было приятно. Чертовски приятно. Он уже не анализировал, не задавал вопросов — алкоголь отключил все защитные механизмы, и осталось только это тепло, эта нега, это ощущение, что его наконец-то приняли. — Слушай, — сказал Шахин, наклоняясь к самому уху Алины, и его дыхание пощекотало ей висок, — а не желаешь ли ты присоединиться к нашему братству? Будешь наравне с другими подругами путешествовать. Ходить в рейды. Быть очень полезной в группе. Ты же боевая подруга, я же вижу. — Я бы с удовольствием, — выдохнула Алина, и её глаза, влажные и сияющие, обратились к Шахину с такой надеждой, что у него опять перехватило дыхание. — Вы такие классные. Я бы с вами с удовольствием. Только мне надо пойти собраться. И поспать. А утром я присоединюсь к вам. Хорошо? — Конечно, — сказал Шахин. — Конечно, утром. Поспи, соберись. Мы будем ждать. Алина встала — покачнулась, но удержалась на ногах. Попрощалась со всеми за руку, каждому улыбнулась, каждому сказала что-то тёплое. Чук сглотнул. Дан закашлялся. Зеленый вообще не смог выдавить ни слова. И только Леший проводил её долгим, оценивающим взглядом, а когда дверь за ней закрылась, повернулся к Шахину. — Ты ведь понимаешь, что она завтра протрезвеет. И группа её никуда не отпустит. Шахин откинулся на спинку лавки. Улыбка, с которой он провожал Алину, сползла с его лица, уступив место совсем другому выражению — холодному, расчётливому, хищному. — Слышь, Леший, — произнёс он, растягивая слова, — ты чё, блядь, меня за идиота держишь? Без тебя понимаю. И оскалился — по-волчьи, показав зубы. — Надо сейчас брать её и сваливать. Пока она думает, что мы — её новые лучшие друзья. Сидите здесь тихо, без палева. Пьёте, ржёте, будто ничего не случилось. Я её в багажнике джипа спрячу. Вернусь — по-тихому сваливаем. Усекли? Кореша закивали. Шахин встал — мягким, звериным движением, — поправил разгрузку и вышел из бара. Дверь закрылась за ним, отрезав шум голосов и дрожащий свет керосинок. В коридоре было темно и холодно. Шахин поднялся по лестнице на улицу, вдохнул сырой ночной воздух — и тут же заметил её. Алина шла через двор, покачиваясь, нетвёрдо держась на ногах. Худи болталось на плечах, капюшон сполз, волосы рассыпались по спине светлым пятном в темноте. Шахин улыбнулся. Он не пошёл за ней сразу — выждал несколько секунд, дал ей отойти подальше, туда, где кончался свет фонарей и начиналась темень между домами. И двинулся следом. Бесшумно, прижимаясь к стенам, сливаясь с тенями. А в это время из тёмного угла бара, где её не было видно за опорным столбом, поднялась женская фигура. Она накинула капюшон и вышла вслед за Шахином. *** Ночь навалилась на стаб глухая, беззвёздная, безлунная — только ветер гулял между домами, завывая в щелях и хлопая оторванным листом жести где-то на крыше. Максим брёл через двор, и мир вокруг него плыл, качался, распадался на цветные пятна. Алкоголь, которого в его новом, миниатюрном теле оказалось катастрофически много, выключил страх, ярость, отчаяние — всё то, что несколько часов назад раздирало его на части у разрушенной стены. Осталось только тепло, разливающееся от живота к конечностям, и пьяная, беспричинная лёгкость. «Хорошие люди, — крутилось в голове. — Боевая подруга. Завтра присоединюсь. Они уважают. Они понимают. Не то что… не то что некоторые». Он хихикнул. Ноги подкашивались, и он едва не упал, споткнувшись о какую-то корягу. Выпрямился, поправил худи и двинулся дальше — туда, где, как ему казалось, был его дом. На самом деле он шёл совсем в другую сторону, в узкий проход между глухой стеной склада и покосившимся забором, куда даже днём не заглядывало солнце, а ночью царила такая темень, что хоть глаз выколи. Он не заметил, как позади него из тени отделилась другая тень. Максим не успел даже вскрикнуть. Широкая, грубая ладонь зажала ему рот, вторая рука обхватила поперёк живота, сгребая в стальной захват, и его впечатали лицом в холодную кирпичную кладку. Удар вышиб воздух из лёгких. Он дёрнулся, попытался вырваться — но тело, отравленное алкоголем, было ватным, непослушным, а напавший оказался намного, намного сильнее. — Тише, тише, — прошептали ему в ухо. Голос был хриплым, сдавленным, полным того особого, голодного возбуждения, от которого у Максима кровь застыла в жилах. — Не дёргайся. Будет всё хорошо. Я обещаю — будет всё хорошо. Максим узнал этот голос. Шахин. Тот самый Шахин, который только что улыбался ему, называл боевой подругой, обещал уважение и защиту. Всё это было ложью. Всё это было игрой. А он, дурак, повёлся. Он попытался закричать, но ладонь глушила звук, превращая крик в жалкое, сдавленное мычание. Он забился, замотал головой, но Шахин прижал его сильнее, вдавливая тазом в стену, и Максим почувствовал спиной, ягодицами, поясницей — твёрдый, горячий бугор, упирающийся в него через ткань штанов. Шахин уже был возбуждён до предела. — Я же сказал — не дёргайся, — выдохнул Шахин, и в голосе его прорезалась сталь. — Ты моя. Ты теперь моя. Я тебя никому не отдам. Он задрал худи — резко, одним движением, — и сунул руку под футболку. Его ладонь, широкая и горячая, легла на голый живот Максима. И обоих накрыло. Шахин застонал — низко, утробно, по-звериному. В его ладонь хлынула волна, которую он уже испытал при поцелуе, но теперь она была в десять раз сильнее. Эйфория ударила в голову, как наркотик, прокатилась по позвоночнику, рассыпалась мурашками по всему телу. Ему стало так хорошо, что на секунду он забыл обо всём — забыл, где находится, забыл, кто он, забыл, что собирался делать. Осталось только это ощущение — чистое, беспримесное удовольствие, которое лилось через ладонь и заполняло каждую клетку тела. Он прижался лицом к волосам Максима и вдохнул. Запах — сладкий, цветочный, с тонкой мускусной нотой — ударил в ноздри, и Шахин застонал снова. Этот запах сводил с ума. Он был повсюду — в волосах, на шее, на коже. Шахин провёл ладонью выше, по рёбрам, по животу, и каждая секунда контакта дарила новую волну эйфории. — Боже, — прошептал он, — что ты такое… что ты такое, девочка… Максим чувствовал всё одновременно. Ужас — холодный, липкий, сковывающий. Отвращение — к Шахину, к себе, к этому телу. И удовольствие. Проклятое, невыносимое, предательское удовольствие, которое разливалось от каждого прикосновения мужских пальцев. Его тело — тело Алины — отзывалось на ласки насильника. Ему было приятно. Каждое движение ладони по коже вызывало волну тепла, неги, наслаждения. Он ненавидел себя за это. Ненавидел так, как никогда никого не ненавидел. Шахин тем временем уже не контролировал себя. Эйфория от контакта с голой кожей Алины сорвала все тормоза. Он действовал грубо, жадно, как зверь, дорвавшийся до добычи. Задрал топик до самой шеи, оголяя грудь — компактную, упругую, с розовыми сосками, которые мгновенно затвердели на холодном воздухе. Наклонился и провёл языком по ключице, по шее, и кожа Алины была сладкой на вкус — буквально сладкой, как будто покрытой тонким слоем нектара. Шахин застонал и впился губами в изгиб шеи, засасывая, кусая, оставляя следы. Максим забился сильнее. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью от кирпичной стены. Он пытался оттолкнуться, но руки были прижаты к стене, а тело предавало его с каждой секундой всё сильнее. Между ног становилось горячо и влажно — тело Алины реагировало на стимуляцию так, как было задумано даром. Оно готовилось. Оно хотело. И Максим ничего не мог с этим сделать. Шахин расстегнул его штаны — грубо, одним рывком, так что пуговица отлетела и звякнула о кирпичи. Спустил их с трусиками до колен, оголяя бёдра, ягодицы, гладкую, безволосую кожу промежности. Провёл ладонью по ягодицам, сжал, развёл в стороны, и новая волна эйфории от контакта с голой кожей заставила его застонать в голос. — Какая ты… — выдохнул он, не в силах подобрать слов. — Какая ты гладкая… Он расстегнул свои штаны, высвобождая член — крупный, тёмный от прилившей крови, с вздутыми венами и влажной, блестящей головкой. Провёл членом по внутренней стороне бедра Максима, и от одного только прикосновения к этой невероятной коже его пронзила новая вспышка эйфории — такая сильная, что он едва не кончил сразу. — Сейчас, — прохрипел он, — сейчас, девочка… Он приставил головку к влагалищу — к горячим, влажным складочкам, которые тело Алины, предательски подчиняясь дару, уже успело сделать скользкими и готовыми. И начал давить. Медленно. Неумолимо. Головка проталкивалась сквозь сопротивление плоти, растягивая узкий проход, и Максим закричал — беззвучно, в ладонь Шахина, — чувствуя, как его разрывают изнутри. Боль была острой, жгучей, невыносимой. А вместе с ней — о боже, нет, нет, нет — вместе с ней пришло удовольствие. Тело Алины отозвалось на проникновение так, как было задумано даром: волна наслаждения прокатилась от промежности к животу, к груди, к горлу, и Максим застонал — не от боли, а от удовольствия, и это было хуже всего. Шахин уже почти вошёл в него полностью... Тёмная фигура возникла из ниоткуда. Без звука. Просто отделилась от стены, где, казалось, ничего не было, и оказалась за спиной Шахина. В руке у неё что-то блеснуло — короткое, металлическое. Удар. Звук был глухим, влажным — как будто треснуло яйцо. Шахин охнул, дёрнулся и начал заваливаться набок. Его член выскользнул из Максима с мерзким, чавкающим звуком. Тело Шахина рухнуло на землю — тяжёлое, безвольное, — и замерло. Из виска текла кровь, смешиваясь с грязью.  Максим сполз по стене. Ноги не держали. Он сидел на холодной земле, всё ещё не понимая, что произошло, и смотрел на тёмную фигуру, стоящую над телом Шахина. Фигура наклонилась, проверила пульс, хмыкнула и повернулась к Максиму. — Живой, сука, — произнёс женский голос. Хрипловатый, прокуренный, с грубоватой хрипотцой. — Но ты не ссы, он теперь надолго выключился. Максим моргнул. Женщина. Это была женщина. Высокая, жилистая, в короткой кожаной куртке и обтягивающих штанах. Лицо — острое, с резкими чертами, с тёмными тенями под глазами и ярко накрашенными губами. От неё пахло дешёвыми духами, табаком и чем-то ещё. — Вставай, — скомандовала она. — Штаны натяни. Быстро. Максим попытался встать — ноги подкосились. Женщина выругалась, наклонилась и рывком подняла его на ноги. Её руки были сильными, цепкими — она явно привыкла таскать тяжести. Она придержала Максима за плечо, пока тот дрожащими пальцами натягивал штаны и трусики обратно. — Ты кто? — пробормотал Максим. — Зойка, — бросила она. — Из «Красной лампы». Ты меня не знаешь, но я тебя знаю. Ты Алинка. Все мужики в стабе уже заебали разговорами о тебе. А теперь заткнись и иди за мной. — Куда? — В «Красную лампу». Там тебя никто не найдёт. А здесь, — она кивнула на тело Шахина, — скоро его кореша забеспокоятся. Надо убраться, пока они не пришли. Максим посмотрел на неподвижное тело. Потом на Зойку. Потом на тёмный проход, из которого они пришли. В голове всё ещё шумело, мир качался, но страх стал прорезаться сквозь алкогольную пелену — острый, холодный, отрезвляющий. — Пошли, — сказала Зойка и, не дожидаясь ответа, потащила его за собой. Они двинулись через двор — быстро, прижимаясь к стенам, обходя освещённые места. Зойка шла впереди, Максим ковылял за ней, спотыкаясь и едва не падая. Холодный воздух постепенно приводил его в чувство, и вместе с ясностью возвращался ужас — тот самый, от которого он бежал в бар, от которого прятался за алкоголем. Но теперь ужас был другим. Не абстрактным страхом перед будущим — а конкретным, липким, телесным воспоминанием. Он шёл и дрожал. От холода. От страха. От отвращения к себе. Впереди уже виднелся дом с красным фонарём над крыльцом — публичный дом, о котором он слышал от Кнопы, но никогда там не был. Зойка толкнула дверь, втащила его внутрь, и дверь закрылась, отрезая ночь, холод и всё, что осталось позади. Максим пошатнулся, и Зойка, не церемонясь, подхватила его под локоть и протащила через узкий коридор в общую залу. Здесь пахло совсем иначе — дешёвыми духами, табаком, потом и чем-то сладковатым, приторным, что обычно витает в комнатах, где принимают клиентов. Красный фонарь за окном бросал на стены багровые отсветы, и в этом свете лицо Зойки казалось вырезанным из тёмного дерева — резкое, жёсткое, с плотно сжатыми губами. — Роза! — гаркнула она, не оборачиваясь. — Роза, мать твою, поднимайся! Из-за занавески, отделявшей жилую половину, послышался шорох, потом тяжёлые шаги. Роза вышла в залу — крупная женщина лет пятидесяти, с уставшим, но всё ещё красивым лицом, на котором читались следы былой яркости. Она была в халате, накинутом поверх ночной рубашки, и с бигуди в волосах, которые делали её похожей на карикатурную тётушку из старых комедий. Но взгляд у неё был цепкий, острый — взгляд женщины, которая много лет держала публичный дом и видела всякое. Она окинула взглядом картину: Зойка, тяжело дышащая, с кастетом в руке, и маленькая фигурка рядом с ней — бледная, растрёпанная, в порванном худи, с разбитыми губами и дикими, пьяными глазами. — Господи, — выдохнула Роза и тут же перешла на командный тон: — Воду. Тряпку. Быстро. Зойка исчезла в подсобке, а Роза подошла к Максиму, взяла за плечи и усадила на продавленный диван у стены. Тот не сопротивлялся — просто сидел, глядя в одну точку, и мелко дрожал. Алкоголь ещё не выветрился, но шок уже начал вытеснять его из крови, и на смену пьяной расслабленности приходила холодная, звенящая ясность. Зойка вернулась с тазом воды и чистой тряпкой. Роза взяла тряпку, намочила, отжала и начала осторожно обтирать лицо Максима — лоб, щёки, разбитые губы. Тот вздрагивал от каждого прикосновения, но не отстранялся. Тряпка холодила, и это было хорошо. Это возвращало в реальность. — Пей, — сказала Роза, протягивая кружку с водой. Максим взял кружку обеими руками — пальцы в перчатках дрожали, вода плескалась через край, — и сделал несколько глотков. Вода была холодной, чистой, без привкуса трав или лекарств. Просто вода. Она промыла горло, смыла остатки сладковатого привкуса пива. Зойка тем временем стояла над тазом и мыла руки. Вода в тазу порозовела от крови Шахина, и Зойка, матерясь сквозь зубы, тёрла костяшки пальцев, с которых смывалась чужая кровь вперемешку с собственной — кастет при ударе рассадил ей пальцы. — Кто? — спросила Роза, не оборачиваясь. — Шахин, — бросила Зойка. — Чужак. Я за ним от самого «Кривого» шла. Чуяла — не к добру он за девкой попёрся. Роза выпрямилась. Лицо её стало жёстким, как у генерала перед боем. — Штыря надо звать, — сказала она. — Бегом. Зойка кивнула, вытерла руки о штаны и выскочила за дверь. В зале стало тихо. Роза села рядом с Максимом на диван. Помолчала. Потом обняла его за плечи — широко, тепло, по-матерински, — и начала тихо покачивать, как ребёнка. Никаких слов. Никаких вопросов. Просто ритмичное, убаюкивающее движение, от которого Максим, сам не заметив как, начал дышать ровнее. — Ничего, — тихо сказала Роза. — Ничего, маленькая. Всё позади. Ты здесь. Ты в безопасности. Максим не ответил. Он прижался щекой к плечу Розы и закрыл глаза. От неё пахло лавандой и табаком, и это было странно успокаивающе. Он не знал эту женщину. Он вообще никого здесь не знал. Но она обнимала его, как родного, и это было именно то, что ему сейчас нужно. Дверь влетела в стену. Буквально. С грохотом, с треском. Штырь ворвался в залу, как ураган — разгрузка нараспашку, глаза бешеные, на скулах желваки ходят так, что, кажется, ещё немного — и треснет кость. Он замер на пороге, увидел Максима на диване — в порванном худи, с разбитыми губами, с синяками на запястьях, с красными следами зубов на шее и груди, которые проступали из-под растянутого ворота футболки, — и его лицо исказилось такой яростью, что Зойка, стоявшая за его спиной, невольно отступила на шаг. — Кто?! — голос Штыря прозвучал не громко даже, а как-то страшно — низко, глухо, как рык зверя перед броском. Роза не выпустила Максима из объятий. Только подняла глаза на Штыря и сказала ровно: — Успокойся. Главное жива. Но Штырь уже не слушал. Он перевёл взгляд на Зойку, и та, не дожидаясь повторного вопроса, выпалила: — Шахин. Чужак. Я их видела вместе в баре, он её поил, а потом пошёл за ней. Я за ним. Он там, в проходе у склада, я его кастетом вырубила. Штырь схватил Зойку за плечо — не грубо, но крепко, так, что та охнула. — Показывай. Тёмный проход встретил их тишиной и холодом. Зойка шла впереди, подсвечивая себе дорогу маленьким фонариком, который достала из кармана куртки. Штырь двигался следом — бесшумно, как тень, только дыхание выдавало его: тяжёлое, рваное, с присвистом. Они дошли до места. Зойка остановилась и посветила на землю. Пятно крови. Тёмное, почти чёрное в свете фонарика, уже начавшее впитываться в холодную землю. Рядом — следы волочения. Несколько капель, ведущих в сторону, противоположную той, откуда они пришли. Тела не было. Штырь стоял над пятном и молчал. Зойка посветила по сторонам — ничего. Только тёмные стены, сырой кирпич и узкая полоска звёздного неба высоко над головой. Шахина унесли. Его кореша, что оставались в баре, — видимо, забеспокоились и пошли искать. Нашли и утащили. — Ушли, — сказала Зойка. Голос её прозвучал глухо, почти виновато. — Надо было добить. Штырь ничего не ответил. Он стоял и смотрел на кровь. Пальцы его сжимались и разжимались, и в этом ритмичном движении было что-то механическое, неживое. Потом он резко развернулся и пошёл обратно — быстрым, размашистым шагом, не дожидаясь Зойки. Та поспешила за ним, гася фонарик на ходу.