По воле кого...

Максим проснулся от тишины. Не от шума, не от холода, не от тычка Кнопы под бок — а от звенящей, неестественной тишины, которая стояла в комнате. Он открыл глаза и сразу понял: что-то не так. Кровать Кнопы была пуста. Не просто пуста — заправлена. Одеяло натянуто ровно, подушка взбита, никаких следов ночёвки. Как будто она и не ложилась. Он сел, спустил ноги на холодный пол. В висках ещё шумело после сна, но голова была ясной. Слишком ясной. Он натянул худи, влез в штаны, сунул ноги в берцы, машинально натянул перчатки — тонкую чёрную ткань, ставшую уже привычной за эти дни. Руки сами делали знакомые движения, пока мозг ещё цеплялся за обрывки мыслей. «Она в столовой», — подумал он. — «Просто рано встала и не хотела будить». Он вышел в коридор. Прошёл мимо закрытых дверей, спустился по лестнице. В доме было тихо. Двор встретил его серым утром и пустотой. Ни души. Ни одного бойца. Ни Штыря, ни Седого, ни Графа. Даже те, кто обычно чинил навес или курил у генераторной, куда-то исчезли. И пикапа — того самого, что они забрали у муров на нефтебазе, — не было на месте. Пустое пятно на примятой траве, свежие следы шин, уходящие за ворота. Максим постоял минуту, глядя на эти следы. Внутри что-то медленно, противно сжалось. Он развернулся и пошёл обратно в дом. В столовой пахло кашей. Гречневой, с чем-то мясным — жиденький запах бульона, дешёвого жира, варёного лука. Ната, повариха, стояла у плиты и помешивала что-то в большом котле. Женщина она была крупная, грудастая, с красными от жара руками и добрым, простым лицом. Увидев Максима на пороге, она расплылась в улыбке. — Ой, проснулась, ласточка! А я как раз кашку довариваю. Садись, садись, я тебе положу. — Где группа? — спросил Максим. Голос Алины прозвучал тихо, но в тишине пустой столовой он упал, как камень в воду. Ната перестала мешать. Повернулась, вытирая руки о передник, и посмотрела на Максима с тем особым выражением, с каким смотрят на детей, которые не понимают очевидного. — Так они ж в рейд уехали, — сказала она. — Затемно ещё. Максим замер. В рейд. Уехали. Затемно. Три слова. Три простых, обыденных слова. Но внутри у него будто что-то оборвалось. — Почему меня не взяли? — спросил он, и голос дрогнул. Ната удивлённо захлопала глазами. — Так они сказали — ты уставшая, тебе нельзя напрягаться. Отдыхай, спи, кушай. Приедут — вкусняшек тебе привезут. Вкусняшек. Привезут вкусняшек. Как ребёнку. Как собачонке, которую оставили дома, чтобы не мешалась под ногами. Максим стоял посреди столовой, и мир вокруг как будто подёрнулся плёнкой. Ната что-то ещё говорила — про то, что каша горячая, что сегодня без сахара, но ничего, что вот тут ещё хлебушек есть, — но он не слышал. Глаза наполнились слезами — горячими, злыми. Он смотрел в одну точку и чувствовал, как внутри всё рушится. Его списали. Без разговора. Без предупреждения. Без единого слова. Просто собрались затемно, сели в пикап и уехали. А он остался. Как ребёнок, которого не берут во взрослые игры. Как балласт. Как кукла, которую посадили на полку, чтобы не разбилась. Ната заметила. Охнула, бросила полотенце и подошла, тяжело ступая по скрипучим половицам. — Ну чего ты, девочка-дурёха? — она обняла Максима за плечи, прижала к своему тёплому, мягкому боку. — Чего ты? Они берегут тебя. Нечего такой красавице неведомо где шляться. Там заражённые, там бандиты. Не место тебе там. Красавице. Не место. Максим слушал эти слова, и каждое из них било наотмашь. Он не просил быть красавицей. Он не просил, чтобы его берегли. Он хотел быть бойцом — равным среди равных, — а стал экспонатом, который прячут от опасности. Ната гладила его по голове. Широкой, тёплой ладонью, пахнущей луком и мылом. — Иди кашки поешь, я положила. Иди, иди. Всё хорошо. Максим позволил увести себя к столу. Сел. Перед ним оказалась тарелка — щербатая, с синей каёмкой, — полная гречневой каши с мясной подливкой. Пар поднимался, каша пахла съестным, но Максим не чувствовал голода. Он сидел и смотрел, как стынет каша. Он понимал: это конец. Он больше не боец. Не член группы. Он — кукла, которую берегут. Красивая, хрупкая, драгоценная кукла, которую приятно охранять, приятно гладить по голове, приятно оставлять в тылу. Кукла, которой привозят вкусняшки. Кукла, которую не берут в рейд. Он сжал вилку в пальцах — тонкая ткань перчаток натянулась на костяшках. Хотелось швырнуть тарелку в стену. Хотелось заорать. Хотелось догнать их, вцепиться Штырю в разгрузку и спросить в лицо: «Почему? Почему ты так со мной?» Но он сидел молча. Каша стыла. Слезы высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки. В столовой было тихо, и только ложка Наты мерно постукивала о котёл. После завтрака — нетронутой каши, которую Ната с жалостью убрала со стола, — Максим вышел во двор и остановился. Идти было некуда. Группа в рейде. Дежурств у него нет. Весь день, пустой и бессмысленный, лежал перед ним. Можно было вернуться в комнату, лечь на кровать и смотреть в потолок, но от одной мысли об этом тошнота подкатывала к горлу. Он постоял, подышал холодным воздухом и решил: к Ольге. Дом знахарки встретил его всё тем же травяным духом, горьковатым и успокаивающим одновременно. Пучки сушёных растений свисали с потолка, на полках теснились склянки с тёмным стеклом, в углу гудела печка, распространяя сухое, уютное тепло. Ольга сидела за столом, перетирала что-то в ступке, и при виде Максима отложила пестик. — Алина, — сказала она. Не спросила, не удивилась, как будто ждала. Максим сел на табурет у стола и положил руки на колени. Перчатки — тонкая чёрная ткань — чуть намокли от утренней сырости, но он не стал их снимать. Он вообще теперь редко их снимал. — Меня не взяли в рейд, — сказал он. Голос Алины прозвучал глухо, сдавленно. Ольга подняла бровь. — Не взяли? Почему? — Сказали — я уставшая. Мне нельзя напрягаться. Отдыхай, спи, кушай. Приедут — вкусняшек привезут. — Он скривил губы в горькой усмешке. Ольга ничего не ответила. Она смотрела на Максима внимательно, спокойно, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия — только профессиональный интерес. Как у врача, который ждёт, когда пациент перестанет ходить вокруг да около и скажет главное. Максим помолчал. Потом набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и сказал: — У меня есть ещё кое-что. Я хочу рассказать. Это… странно. И он рассказал. Про баню, когда Кнопа мыла ему спину и заметила, что у него нет волос на теле. Про то, как Штырь положил руку на плечо — коснулся голой шеи, — и оба замерли, и Штырь отдёрнул ладонь как от огня, а Максим почувствовал приятную волну. Про Седого: кружка с отваром, случайное касание пальцев, и та же реакция — удовольствие, которого он не хотел. Про Графа в коридоре: рука на запястье, реакция Графа, приятная дрожь у Максима. — Это происходит каждый раз, — сказал Максим, глядя в стол. — Каждый раз, когда мужчина касается моей кожи. Он реагирует на это, меняется поведение. А мне — приятно. Не как… не в смысле возбуждения, а просто приятно, как будто меня гладят. И я не могу это контролировать. Я не хочу этого. Он поднял глаза на Ольгу. В них стояла та самая смесь отчаяния и злости, которая копилась все эти дни и наконец нашла выход. — Я поэтому купила перчатки. Чтобы хоть руки закрыть. Но это не поможет, да? Это не только руки. Это вся кожа. Ольга слушала молча. Когда Максим закончил, она некоторое время сидела неподвижно, покручивая в пальцах какой-то сушёный корешок. Потом положила его на стол и сложила руки перед собой. — То, что ты описываешь, — сказала она, — это необычно. Очень необычно. Я слышала о разных дарах, но чтобы тело менялось настолько… — Она покачала головой. — Это серьёзно. — Ты можешь что-то сделать? — спросил Максим. — Я могу попробовать понять, — Ольга встала и подошла к стеллажу со склянками. Пальцы пробежали по ряду, выхватили одну — тёмную, с притёртой пробкой. — Есть способ. Глубокий анализ. Я введу тебя в сон. И посмотрю, что твой дар делает с телом. Как он работает. Может быть, я смогу увидеть… закономерности. — Сон? — Максим напрягся. — Транс. Ты уснёшь, а я буду наблюдать. Это безопасно. Но ты должна согласиться сама. Я не буду делать это без твоего разрешения. Максим посмотрел на склянку в руках Ольги. Тёмное стекло, белёсая пробка, внутри что-то плескалось — густое, маслянистое. Он представил, как проваливается в темноту, — и внутри всё сжалось. Но выбора не было. Он должен понять. Должен узнать, что с ним происходит и можно ли это остановить. — Давай, — сказал он. — Я согласна. Ольга отодвинула штору, отделявшую угол комнаты, где стоял низкий топчан, застеленный старым, но чистым рядном. Подушка была тощей, набитой сушёными травами — от неё исходил слабый, успокаивающий запах лаванды и чего-то горьковатого, аптечного. — Ложись, — сказала она. — Расслабься. Дыши глубоко. Максим стянул берцы, с сомнением посмотрел на топчан и лёг. Доски под рядном были жёсткими, но тело после болезни ещё помнило мягкую кровать, и контраст оказался даже приятным — твёрдая опора под спиной, никакой пуховой невесомости, от которой ломит позвоночник. Он вытянулся, положил руки вдоль тела и уставился в потолок — тёмные балки, пучки трав, тени в углах. Ольга тем временем откупорила склянку. Жидкость внутри была густой, почти сиропной, с резким запахом — горьким, травяным, с нотой чего-то спиртового. Она налила мутную столовую ложку, поднесла к губам Максима. — Пей. Будет невкусно. Максим выпил. Настойка обожгла язык, прокатилась горечью по горлу, и через секунду он почувствовал, как желудок скручивает спазмом. Запах ударил в нос — резкий, почти невыносимый, отдающий полынью и ещё чем-то, чему он не знал названия. Он закашлялся, но Ольга уже забрала ложку и гладила его по плечу. — Терпи. Сейчас пройдёт. Прошло. Горечь отступила, и на её место пришла тяжесть — мягкая, тёплая, разливающаяся от живота к конечностям. Максим почувствовал, как тело наливается свинцом, как веки тяжелеют, как потолок над ним начинает плыть. Последнее, что он увидел — склонённое над ним лицо Ольги, спокойное и сосредоточенное. Её губы что-то шептали, но слов уже было не разобрать. Он провалился. Ольга подождала ещё минуту. Проверила пульс — ровный, глубокий. Приподняла веко — зрачок не реагировал на свет. Хорошо. Глубоко. Дальше, чем в прошлый раз. Дальше, чем она обычно погружала пациентов. Она села на табурет у изголовья, положила ладони на виски Алины — пальцы легли на тёплые ямки у скул, — и закрыла глаза. Дыхание её замедлилось, стало глубоким, мерным. Со стороны могло показаться, что она уснула. Но внутри неё разворачивалась другая реальность. Она уходила вглубь. У неё был свой дар — не боевой, не сенсорный, а диагностический. Она могла видеть структуру тела, как другие видят карту. Где энергия течёт свободно, где застой, где болезнь, где норма. И она могла видеть дары — те самые паранормальные способности, которые Улей вшивал в иммунных при их трансформации. В прошлый раз, когда она смотрела Алину, дар был небольшим, компактным. Слабое эмпатическое притяжение, как она определила тогда. Что-то вроде «нимфы», только зачаточное. Ничего опасного. Ничего необычного. Сейчас она не узнавала картину. Дар разросся. Нет — не так. Дар мутировал. Расползся, как грибница, пронизывая всё тело Алины на клеточном уровне. Он оплёл каждый орган, каждую железу, каждый нервный узел. Он вплёлся в ДНК, переписывая инструкции к телу, как неутомимый редактор. Он менял химию, гормональный фон, структуру тканей. Ольга смотрела, и холод ужаса пробегал по её позвоночнику. Она видела, как дар перестраивает потовые железы — меняет состав секрета, делая его сладким, летучим, феромонным. Видела, как он переписывает волосяные фолликулы, уничтожая волосы на теле — везде, кроме головы. Видела, как он утолщает губы, делая их ярче и чувствительнее, как меняет тембр связок, как перестраивает сальные железы на лице, делая кожу идеально гладкой и шелковистой. Это была не просто нимфа. Нимфа — это дар управления. Дар воли, который подчиняет мужчин на время, на час, на день. Слабые нимфы вызывали симпатию. Сильные — одержимость. Но ни одна нимфа не менялась так физически. Ни одна нимфа не становилась живой приманкой, чьё тело само, без всякой воли, притягивает мужчин и реагирует на них. Это была не нимфа. Это было что-то другое. Что-то, чему она не знала названия. Ольга вынырнула рывком, как ныряльщик, которому не хватило воздуха. Она отдёрнула руки от висков Алины и отшатнулась, едва не упав с табурета. Лицо её побелело, на лбу выступила испарина. Она смотрела на спящую Алину — хрупкую, бледную, с разметавшимися по подушке светлыми волосами и длинными ресницами, — и не могла отвести взгляд. Это необратимо. Изменения зашли слишком далеко. Дар сросся с телом намертво, стал его частью, его сутью. Никакие микстуры, никакие процедуры не смогут это повернуть вспять. Алина теперь — живая ловушка. Идеальная приманка. И Улей, мать его, глушит это восприятие у всех вокруг. Никто не видит аномалии. Никто не связывает красоту с даром. Даже она сама, Ольга, смотрела на эти изменения все последние дни — и не могла сложить картину. Только сейчас, заглянув внутрь, она увидела весь масштаб. Она закрыла лицо руками. Тишина в комнате стояла звенящая, только девочка дышала — ровно, глубоко, всё ещё во власти настойки. Боже. Боже, что же делать. *** Максим возвращался из темноты медленно, неохотно, будто выплывал из глубины на поверхность. Тело было чужим, ватным, непослушным. Во рту стояла горечь — от настойки, — и язык прилипал к нёбу. Он попытался пошевелиться, и рука, лежавшая на животе, дёрнулась, задев край топчана. Что-то капнуло на лицо. Тёплое. Влажное. Он сначала подумал — вода. Может, протекла крыша, может, Ольга капает какое-то лекарство. Но капля скатилась по щеке, и он почувствовал её вкус — солёный. Он открыл глаза. Ольга сидела рядом на табурете, сгорбившись, закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивали. Сквозь пальцы текли слёзы — капали на подушку, на ряднину, на лицо Максима. Она плакала беззвучно, сдавленно, как плачут взрослые женщины, которые давно разучились плакать в голос. — Ольга? — голос Алины прозвучал хрипло, испуганно. — Что… что случилось? Знахарка вздрогнула, отняла руки от лица и посмотрела на Максима. Глаза у неё были красные, опухшие, и в них стояло такое горе, такая беспомощность, что у Максима внутри всё оборвалось. — Бедная моя девочка, — прошептала Ольга. — Бедная… Она вдруг подалась вперёд и обняла Максима — крепко, отчаянно, как обнимают не пациента, а родную дочь, которую потеряли и нашли, и снова теряют. Её руки, тёплые и дрожащие, стиснули плечи Максима, прижали к мягкой груди, и она зашептала, захлёбываясь слезами: — Бедная моя девочка… за что тебе такое… за что… Максим замер. Паника, холодная и липкая, поползла от живота к горлу. — Что? — он отстранился, схватил Ольгу за запястья, заглянул в лицо. — Что вы увидели? Что случилось? Ольга вытерла глаза рукавом, шмыгнула носом и попыталась взять себя в руки. Получилось плохо. Голос дрожал, срывался, но она говорила — потому что не сказать было нельзя. — Твой дар, — начала она. — Он изменился. Я не знаю, что послужило толчком — может, та болезнь, может, горох, может, сам Улей решил над тобой поиздеваться. Но это уже не просто эмпатическое притяжение. Это… — она замялась, подбирая слова. — Это полная перестройка организма. Твой дар вплёлся в тело на клеточном уровне. Он меняет твою химию, гормоны, внешность. Он делает из тебя приманку. Живую, идеальную приманку для мужчин. Максим слушал, и каждое слово падало куда-то в пустоту, в холод, в темноту, из которой он только что выплыл. — Приманку? — повторил он. — Да. Твоя кожа, твой запах, твой голос, твои губы — всё это теперь работает как… как инструмент. Мужчины реагируют на тебя инстинктивно, на уровне физиологии. Они не могут это контролировать. И ты не можешь. Это необратимо. — Необратимо? — голос Максима сорвался. — То есть… это нельзя остановить? — Нельзя, — Ольга покачала головой, и в этом жесте было столько горечи, что Максиму захотелось заорать. — Дар сросся с тобой. Стал частью тебя. Если бы мы заметили это раньше… может быть, я смогла бы что-то сделать. Но теперь — нет. Улей… Улей издевается над тобой, девочка. Он превратил тебя в ходячий капкан, и ты ничего не можешь с этим сделать. Максим сидел на топчане, вцепившись пальцами в край ряднины. Перчатки натянулись на костяшках. В голове было пусто и звонко, как в колоколе. — Значит, я теперь… что? — спросил он. — Любой мужчина, который меня коснётся… — Любой, — подтвердила Ольга. — Любой мужчина, который коснётся твоей кожи, почувствует эйфорию. А ты почувствуешь ответное удовольствие. Это будет происходить всегда. С каждым. Ты не сможешь от этого защититься. Совсем. Она помолчала, глядя на Максима с жалостью, от которой тому хотелось провалиться сквозь землю. Потом взяла его за руку и заговорила тише, серьёзнее, как говорят о самом важном. — Послушай меня, Алина. Это ещё не всё. Есть кое-что, что ты должна знать. То, что я увидела… это не должен увидеть никто другой. Никогда. — О чём вы? — Максим поднял глаза. — О других знахарях. О других целителях, которые могут провести глубокий анализ, как я сейчас. Если кто-то из них заглянет в тебя так же глубоко — он увидит твой дар без прикрытия Улья. Во всей его полноте. Увидит, как именно он работает. Увидит, что ты — не просто нимфа, а нечто другое. Нечто уникальное. — Ольга сжала его пальцы. — И тогда тебя могут захватить. Использовать. Продать. Твоё тело и твой дар станут товаром. Самым дорогим товаром в Улье. Максим смотрел на неё, и внутри всё леденело. Товар. Самая дорогая игрушка. Он больше не человек. Он — ресурс. — Поэтому, — продолжала Ольга, — ты не должна позволять никому проводить глубокий анализ. Никому. Если попадёшь в другой стаб, в другой анклав — не соглашайся на осмотр у знахаря. Скажи, что у тебя слабый дар, что ты не хочешь его развивать. Придумай что угодно. Но не давай им заглянуть внутрь. Обещай мне. Максим не ответил. Он вскочил с топчана. Ноги подкосились, он пошатнулся, схватился за край стола — склянки звякнули, одна покатилась и упала на пол, разбившись вдребезги. Тёмная жидкость растеклась по половицам, запахло резко и горько. — Алина! — Ольга вскочила следом. Но Максим уже не слышал. Он рванулся к двери, споткнулся о порог, ударился плечом о косяк — боль была тупой, далёкой, неважной, — и выбежал наружу. Дверь за ним хлопнула, и в доме знахарки снова стало тихо. Только осколки склянки блестели на полу да тёмная лужа медленно впитывалась в старые доски. Максим понёсся через двор — слепой, бешеный, не разбирая дороги. Собственные ноги казались чужими, непослушными, но несли его вперёд, сами, без участия разума. В висках стучало одно: «Необратимо. Приманка. Товар. Необратимо». Он не видел, куда. Просто бежал, прикусив губу до металлического привкуса во рту. Через двор. Мимо склада, где пахло бензином и железом. Подальше от людей. Подальше от всех. Туда, где никто не увидит, никто не спросит, никто не положит руку на плечо и не скажет «бережём тебя, девочка». Окраина стаба встретила его тишиной. Здесь, у полуразрушенной стены старого склада, всё заросло бурьяном. Гнилые доски, покосившиеся балки, ржавый остов какой-то бочки. Место, куда никто не ходил. Максим остановился, тяжело дыша. Грудь вздымалась, воздух вырывался из лёгких рваными, хриплыми толчками. А потом он заорал. — Бля-я-я-ядь!!! Голос Алины, обычно мягкий и обертональный, сорвался на визг. Он ударил кулаком по гнилой доске — раз, другой, третий. Перчатки смягчали удары, но костяшки всё равно заныли. Доска треснула, щепки полетели в стороны, а он всё бил и бил, выколачивая из себя всю ярость, весь ужас, всю ту липкую, чёрную дрянь, что копилась с момента пробуждения. — Сука! Тварь! Ненавижу!!! Он бил по доскам, пока руки не онемели. Потом развернулся и пнул ржавую бочку — та отозвалась гулким, пустым звоном и покатилась в бурьян. Он подхватил с земли какой-то обломок и швырнул его в стену, и тот разлетелся трухой. — За что?! За что мне это?! Я же просто… я ничего не сделал! Я просто хотел… сука… сука-а-а!!! Он кричал, пока не сорвал голос. Горло саднило, вместо крика вырывался только хрип. Тогда он замолчал, пошатнулся и медленно сполз спиной по стене вниз. Холодная земля обожгла ягодицы сквозь тонкую ткань штанов. Колени подтянулись к груди сами собой. Слёзы хлынули неудержимым потоком. Он рыдал — тяжело, с надрывом, с воем. По-звериному. По-бабьи. Тело сотрясалось от рыданий, слёзы текли по щекам, капали на колени, на перчатки, на холодную землю. Он плакал о себе — о Максиме Соколове. О парне, который хотел просто выжить и стать сильнее, а стал ходячей приманкой. О теле, которое предавало его с каждым днём всё сильнее. О будущем, которого у него отныне не было — только бесконечная череда мужских взглядов, мужских прикосновений, мужского желания. — Почему, — прохрипел он в колени. — Почему я… Он плакал долго. Слёзы кончились, перешли в сухие всхлипы, потом в дрожь. Дыхание постепенно выравнивалось. Истерика отпускала, как отлив, оставляя после себя холодную, звенящую пустоту. Максим сидел и смотрел в одну точку. Перед ним рос бурьян. Серый, колючий, цепкий. Ветер шевелил сухие стебли. Где-то далеко, в жилой части стаба, кто-то смеялся. Мыслей не было. Чувств не было. Только пустота и усталость — глубокая, до костей. Прошло, может, полчаса. Может, час. Он не знал. Потом он медленно, как старик, поднялся. Ноги затекли, спина ныла от холода. Он машинально отряхнул худи — мокрое, в земле и трухе. Поправил перчатки на запястьях. Провёл ладонью по лицу, стирая остатки слёз. И пошёл обратно. Шёл медленно. Спокойный. Почти заторможенный. Мир вокруг казался приглушённым, как через толстое стекло. Он всё ещё не знал, куда идти. Возвращаться в пустую комнату было невыносимо. Идти к Ольге — стыдно. Просто бродить по двору — невозможно, там люди, там взгляды. Он брёл по улице, глядя под ноги, и уже совсем было решил вернуться к разрушенной стене и сидеть там до темноты, когда заметил её. Жестяная табличка: «У Кривого».  Максим остановился. Постоял, глядя на вывеску. Потом решительно, почти зло, шагнул к ступеням.