Пойдёшь со мной?

«Пожалуйста… — голос Сынмина срывается на втором слоге, — выслушайте меня. Я всё расскажу». Джисон волнуется. Справедливости ради, он постоянно волнуется, но сейчас особый случай. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, приоткрыв дверь гардеробной на втором этаже. Это не комната, а каморка, где лежат зимние вещи и гора обуви Чонина, которая не помещается буквально нигде и разбегается по всем немыслимым поверхностям и углам, если её своевременно не остановить. Сынмин затихает. Из глубины даже не слышно его дыхания, и Джисон растерянно щурится в густую враждебную темноту. — Ты в порядке? — помедлив, он понижает голос, — мне позвонить Минхо-хёну? Взвесь пыли и холодного пота атакует нос — Хан брезгливо морщится. Тревожный запах страха является исчерпывающим ответом. Глаза привыкают к тьме, поэтому он наконец различает силуэт Сынмина, сидящего на полу. — Тут пыльно, — неловко отмечает Джисон, наблюдая, как рука щенка вцепляется в жёсткую шерсть на хвосте, — может… выйдешь? Твоя комната свободна. Хан прикусывает язык, чувствуя себя совсем глупо. Он заметил, как щенок спрятался здесь после завтрака и так ни разу и не вышел. А ещё тихо, крайне тихо шептал, прерываясь на паузы и тяжёлое дыхание. Это же не было слуховой галлюцинацией? «…Машина разбилась… — хриплый вздох прервал монолог, — после похорон… они заперли меня в подвале. Я не помню… на сколько недель…» Слова сыпались, как труха, зажёванные звуки сливались в белый шум. Джисон легко мог бы проигнорировать его, если бы захотел, потому что Сынмин точно не был громким не пытался привлечь внимание, но… Хан не мог. Сынмин не любил разговаривать, несмотря на то, что преодолел приказ, он старался молчать, кроме редких моментов с Минхо. Так зачем он мучает себя? — Пожалуйста, Сынмин, — настаивает Джисон, — ответь мне. Я не понимаю, что с тобой происходит. Сынмин, кажется, полностью его игнорирует. Его глаза закрыты, спина вдавлена в стену, а мышцы напряжены так сильно, что это должно причинять боль. Он боится, а страх — худшая пытка для разума, которую только можно придумать. Утром он точно был в порядке — настолько в порядке, насколько возможно, зная, что за ним могут прийти в любой момент, чтобы забрать и посадить в клетку. Плечи Джисона опускаются, и он прикусывает губу. — Хорошо… Ладно. Я позову кого-нибудь. «Только вот кроме Чанбин-хёна никого нет». Хан делает шаг назад, собираясь закрыть дверь, но его останавливает скуление — прерывистый задушенный звук, который человеческое ухо ни за что бы не смогло уловить. Сынмин смотрит на него пронзительно, неподвижно, золото радужек янтарно сияет в грязной тьме. Джисон замирает, чувствуя себя ошпаренным и гиперчувствительным, будто с него сорвали кожу. Он двигается так медленно и плавно, как только может, когда опускается на колени и проскальзывает внутрь каморки, закрывая за собой дверь. *** Как назло, ноги начинают ныть — титановые штифты, установленные в больших берцовых костях, очень не вовремя дают о себе знать. Дело в том, что Джисон не любит маленькие и узкие пространства. Он давно переборол свою фобию, но стресс и дискомфорт от духоты не дают ему сосредоточиться и бередят старые травмы. Как же тесно… Хан стискивает зубы и медленно выпрямляет ноги перед собой, однако случайно задевает лодыжку Сынмина, и щенок резко отодвигается в угол. Пыль вновь залетает в нос, Джисон морщится, прикрываясь воротом водолазки. «Что я делаю? Надо было вывести его, тут не развернуться. Ещё и ноги болят. Может, всё же позвать Чанбин-хёна? — Хан хмурится, надув губы, — нет, он точно не лучший вариант». Джисон прекрасно понимает, что Чанбин совсем не в восторге от Сынмина и тем более от проблем, которые тот невольно принёс в их дом. Точнее, от проблем, в которые Минхо и Чан вцепились с таким рвением, словно щенок уже был членом стаи, которого пытались у них забрать. Но это не так. Возможно, все это понимают, кроме Минхо, который, казалось, с самого начала планировал оставить щенка себе. «Он мой!» — точно так же, как это было с Джисоном. «Жадный хён снова увидел собственную слабость в ком-то другом», — Хан кисло усмехается. Правое колено ноет ещё сильнее, но он не может его размять, потому что Сынмин сидит слишком близко. И немного, еле заметно дрожит. Джисон выдыхает, замирая совершенно неподвижно, стирая своё присутствие. Он умеет это лучше всего, потому что всю жизнь прятался, оставляя вместо себя оболочку, которую другие использовали для… самых разных нужд. Он привык к страху, который испытывал сам, привык ненавидеть и замыкаться в себе, лишь бы испытывать поменьше боли. «Страх — это необходимость, да? Он помог мне выжить». И именно из-за него Джисон сам себе казался маленьким и незначительным — букашкой или тараканом, которого могли раздавить в любой момент. Действительно, кем ещё являлся гибрид, которого до дрожи страшили люди и другие полукровки? И вот Джисон столкнулся с тем, кто боится его дикую волчью сторону просто за факт её существования. Это значит, что разум Сынмина настолько слаб, что инстинкты захватывают контроль, заставляют игнорировать объективную реальность. Кто бы что ни говорил, гибриды всегда были больше животными, чем людьми, и это различие не преодолеть. «Я веду себя, как человек, но никогда не смогу чувствовать и жить без своей звериной половины. А люди никогда не поймут, каково это — следовать приказам, их воля ничем не ограничена». Джисон вцепляется в колени обеими руками, продавливая ногтями кожу. Он без понятия, как справиться, чем он может помочь? Ему казалось, что отношения с Сынмином наконец продвинулись чуть вперёд, но это было ужасно наивно. «Потребуется много, очень много времени…» Сынмин сидит, уткнувшись лицом в колени, и в один момент его дыхание ускоряется до панической быстроты. У Джисона волосы на голове встают дыбом, когда он, кряхтя от боли, начинает в спешке рыскать по узелкам и полкам. «Нужно дать ему что-то мягкое!» Он достаёт ярко-красную куртку Минхо и накидывает на его плечи, потом вытаскивает и пуховик Хёнджина, вручая прямо в руки. Холодный пот с ладоней пропитывает рукава водолазки. — Всё в порядке, Сынмин. Слышишь? В-всё в норме. Постарайся дышать медленнее, — несмотря на пыль, это единственное, что ему остаётся. Джисон специально дышит, втягивая воздух громче, чтобы Сынмин мог подстроиться под его более безопасный темп, — я здесь. Слышишь? Ты не один. Они не касаются друг друга. Спустя долгие минуты, пока они сидят, замерев в противоположных углах гардеробной, Сынмин, до этого никак не реагировавший на Хана, наконец поднимает глаза. *** — Так… что произошло? Зрение привыкает к темноте, и Джисон без труда распознаёт маску безразличия, которую Сынмин пытается примерить на себя, несмотря на то, что всё его тело демонстрирует тревогу и скованность. От пальцев, впивающихся во всё, до чего дотягиваются, до сжатых плеч и жёстко согнутых ног. Спокойным остаётся только его лицо. — Я не должен молчать. Это весь ответ. — Хм. — Я не могу… быть эгоистом. И спихнуть всё… Минхо-хёну. Джисон подозрительно щурится. — Кто тебе сказал? Сынмин поджимает губы, не глядя в его сторону, но ответ и так очевиден. Джисон тяжело вздыхает и придвигается к щенку чуть ближе. Короткая вспышка боли в коленях полностью игнорируется. Хвост волочится по полу, собирая комки пыли, но Хану уже всё равно — они оба по уши в грязи. Серьёзно, им нужно чаще мыть здесь полы. — Всё в порядке, — говорит Джисон так мягко, как только способен, — ты справляешься, ты делаешь всё правильно. Хан сомневается: хорошие ли слова он подобрал? Сынмин моргает. Только по движениям его век можно понять, что перед Джисоном сидит человек, а не симпатичная кукла. Жуть. — Я должен говорить. Но. Это. Сложно. — Сынмин вздыхает, — нельзя нарушать приказ. Но я нарушил его. — Тебе что, буквально сказали ни с кем не говорить? Сынмин вздрагивает всем телом, и Джисон прикусывает свой злосчастный длинный язык. Ну кто тянул спрашивать такое?! Плечи щенка медленно поникают, руки расцепляются, и пуховик Хёнджина, служивший подушкой, соскальзывает с колен. — Я… — Сынмин замолкает, приоткрыв рот, кажется, минут на пять. Его глаза расширяются от шока, — …не могу вспомнить. Джисон снова не знает, что говорить, и лишь бесполезно потирает потные ладони о штаны. — Не слушай Чанбин-хёна, — осторожно произносит он спустя неловкую паузу. Как же странно быть тем, кто успокаивает, а не кого успокаивают. — Он кажется самым грозным, но его на самом деле очень легко напугать. — Он ничего не говорил. — Это же неправда, — Джисон тянет конец фразы, словно разговаривает с ребёнком, — он точно что-то сделал. — …Хочет вас защитить. Хан тяжко вздыхает. — Мы можем… — Я знаю, — обрывает Сынмин, сжимая кулаки. — Но он прав. Я вижу, что… Не нравлюсь ему. Особенно после… них. Джисон терпеливо ждёт продолжения, но его не следует. — Остальные не думают, как Чанбин, — осторожно говорит он. — …М. Хану не нравится его однобокая реакция. — Что ты можешь сделать в одиночку? — более резко спрашивает он, и ноги простреливает новой вспышкой боли, словно напоминание. — Мы хотим защитить тебя. Минхо-хён этого хочет! — Вы стая. Вас уже семеро. Зачем вам я? У меня ничего нет. «А у Минхо-хёна что-то было, когда Чан-хён его забрал? Или у меня?» — Мы вместе в таком составе всего года три. И… Как, по-твоему, вообще собираются стаи? Сынмин смотрит на него в ступоре и по-щенячьи наклоняет голову. Это даже забавно, и Джисон улыбается, утыкаясь носом в сгиб локтя. — Ты же знаешь, что не все из нас состоят в отношениях? Мы можем, если захотим, но это не обязаловка, тем более среди нас двое людей. Стая нужна, потому что это экономически выгодно и потому что гибриды гораздо хуже переносят одиночество. — Но гибриды могут жить одни. И быть интровертами. Джисон фыркает. — Наша психика сложно переносит отсутствие прикосновений и общения, — произнося это, Джисон проводит пальцем по тыльной стороне ладони Сынмина, наблюдая, как на его коже появляются мурашки и расходятся выше к локтю. Щенок задерживает дыхание. — Игнорирование и изоляция смертельны даже для людей. А что насчёт нас? Сынмин, кажется, вновь уходит в себя. — Мы… изначально созданы для войны. И должны быть сильнее. Джисон пожимает плечами, смотря на неподвижную ладонь Сынмина на полу. — Может, дело и в этом тоже: мы задумывались как инструменты, а оказалось, что мы тоже живые существа. И случилась — как это назвать? — гиперкомпенсация. Сынмин напрягается, моргая несколько раз — привычка, подцепленная у Минхо. — Гиперкомпенсация, — медленно проговаривает он и с усталым, даже разочарованным вздохом прячет лицо в ладонях. — Что? — подталкивает Хан, морщась от очередной вспышки боли. — Я… — кажется, что его уши подрагивают, — думал об ужасных вещах. Джисон выпрямляется. Это тот момент, когда с ним неожиданно поделятся тайной? Из всех состайников, с которыми щенок дружит, — именно с ним? — О… каких? Сынмин поднимает голову, но его глаза зажмурены. — Я был… не в себе. Это точно. Я думал о… Хёнджине. И… — он нервно облизывает губы. — Минхо-хёне? — тихо договаривает Хан. Сынмин только кивает, и атмосфера становится ещё более напряжённой, когда Джисон отвечает неловким «оу». Через мгновение осознание устаканивается в голове, и ядовитая ревность сразу даёт о себе знать: она царапается и воет, чтобы Джисон отгородил стаю от «чужака», брызжет ядом на язык, подготавливая почву для злых фраз, которыми он всегда себя защищал. Перемена резкая, как затрещина, и Хан дёргается от неожиданности, ударяясь затылком о стену, сердце неистово колотится в горле. Всего на секунду, но безмозглая, дикая волчья натура вырвалась на свободу, готовая к насилию. — Я так и знал, — глухо говорит Сынмин. Джисон паникует, разрываясь от слов, которые просятся наружу, но никак не собираются в адекватные предложения. — Нет… Нет, — он оборонительно прижимает колени к груди, игнорируя боль, — всё не так! — Тебе это не нравится. — Погоди! Я не осуждаю тебя и не ненавижу! Всё не так! — …Я понимаю. У Джисона заплетается язык и стремительно нагревается лицо. Как они вообще к этому пришли? Почему все стрелки направлены на него?! — Ты… Ты дорог ему! — Я не стая. Минхо-хён это знает. Кажется, будто щенок физически становится всё дальше, заворачивается в непробиваемую броню, через которую до него не достучаться. Всё доверие, которое выстраивал Минхо, крошится в руках Джисона, как хрупкий мел, и ему хочется рвать на себе волосы. Как он мог всё испортить?! Как позволил эмоциям, которые держал под контролем, вырваться наружу? — Джи… Джисон? Испуганный голос щенка сопровождает звон. А ещё темнота, которая давит со всех сторон своей неотвратимостью. Джисон дышит рвано и стискивает зубы, чтобы не закричать от пульсации, поднимающейся с колен вверх по ногам. Она стремительно усиливается, доходя до кульминации и ломая его выдержку. Он знает, что должен просто продолжать дышать, но грудь сдавливает, эмоции мечутся внутри, он не в состоянии их остановить. Сожаление. Он так сожалеет, что до сих пор не способен сдерживаться. Ему в руки неожиданно попадает что-то мягкое, и он цепляется за это. Потом звон на секунду перебивается стуком, яркая вспышка света ослепляет его и впускает чуть больше прохладного воздуха. Ему кажется, что проходят часы, пока он сидит, сжавшись, но в какой-то момент появляется знакомый тёплый запах хёна и немного отрезвляет паникующий мозг. — Джисон, — Чанбин обеспокоенно хмурится, его рука ложится на спину, привычно тёплая, тяжёлая, — Сони, ты слышишь меня? *** Джисон чихает и шмыгает, заворачиваясь в слегка влажное полотенце. С ушей и волос Сынмина тоже капает на одежду, но щенок игнорирует это, смотря строго вперёд. Они прижимаются друг к другу на широкой кровати в комнате Чанбина и Феликса, атмосфера с каждой секундой молчания становится только пасмурнее и неуютнее. «Прости, я не хотел, чтобы так вышло», — вскользь сказал Джисон Сынмину, но его самого аж встряхнуло от обезличенного неискреннего тона. Но как он объяснит, что правда виноват? Он знал, как маленькие пространства влияют на него, и сам же наступил на мину, заведя их разговор на опасную территорию. Минхо-хён. Джисон выдыхает сквозь зубы, с трудом отводя от щенка взгляд. Он не должен ревновать. У него достаточно любви и внимания, никто не собирается его бросать. «Но теперь появился соперник, — не унимается… Эго? Животная часть? Он не понимает, что, — милый щеночек отберёт у тебя всё. Он уже покусился на хёна». Джисон зажмуривается, и перед глазами появляется бледное, но решительное лицо Сынмина, который вёл его прямо к Минхо, когда тому было плохо. Он не был самонадеян и не пытался выслужиться, играя в героя, потому что знает своё место, возможно, даже слишком хорошо. «Я должен заботится о нём». Чанбин сидит в стороне, не глядя на них и не говоря ни слова, будто они в чём-то провинились. Джисону не нравится, когда он так себя ведёт, да и никому не нравится. — Что, хён? Чанбин оборачивается, и Хан давится вопросом. — Ничего, — почти по слогам произносит Чанбин, прекратив делать вид, что он в спальне один, — это я должен спросить, какого хрена вы делали в кладовке, что тебя довелили до паники. Джисон скалится. — Я виноват, — спокойно говорит Сынмин, опустив голову. — Я догадался, — с усмешкой бросает Чанбин, и у Джисона по загривку бегут холодные мурашки от его изучающего взгляда. «А ведь это впервые, когда они друг с другом разговаривают. Прям разговаривают», — с ужасом прикидывает он. Чёрт. — О чём ты, Сынмин, — нервно улыбается он, — я сам к тебе зашёл. — Зачем? — спрашивает Чанбин, полностью разворачивая игровой стул в их сторону. Хан сглатывает. «Ему нельзя знать, о чём мы там говорили. Для него это только новый повод, чтобы…» — Потому что я беспокоился! — Прекрати, Джисон. Я не собираюсь тебя пытать, — отмахивается Чанбин, переводя на него тяжелый взгляд, — но я несу за тебя ответственность. Если ты решил доводить себя как в старые добрые времена, предупреди заранее. Хан вспыхивает. Чанбин никогда не разговаривает с ним так резко, когда дело касается его здоровья. Сынмин не шевелится вообще, будто тоже понимает, что Чанбин не в себе именно из-за него. Вот теперь Джисон злится по-настоящему. — Это ты прекрати! Зачем ты так разговариваешь? — он сгоряча отбрасывает полотенце, игнорируя, что под ним ничего, кроме трусов, нет. Воздух холодит едва влажную кожу. — Затем, что ты ведёшь себя неразумно, — Чанбин хмурится, поднимаясь на ноги, — забыл, как сбежал и потерялся в лесу? Или как Хёнджин откачивал тебя после бессонницы? Джисон бросает на Сынмина быстрый взгляд, лицо стремительно краснеет. Он не был готов делиться этим с щенком, точно не так. — Вы все с ума посходили. Сначала Минхо-хён, теперь ты, — Чанбин сжимает кулаки, — я не хочу, чтобы ваши симптомы вернулись, чтобы вам пришлось пить таблетки ради пары часов спокойного сна, что непонятного?! Вам так сложно держаться подальше от проблем? Джисона встряхивает, будто Чанбин говорит именно про него. — Кто, — неуважительное рычание закрадывается в голос, но ему плевать, — кто это — «проблема»?! Чанбин останавливается у изножья кровати, кривая улыбка делает его почти неузнаваемым. — Неважно, кто. Важно, как вы, идиоты, ведёте себя рядом с ним. — А ты можешь нам указывать? Можешь учить, когда тебя не просили? — Джисон почти переходит на крик. — Ты, маленький… — Хватит. Взгляды обоих обращаются к Сынмину, чьи глаза закрыты, а лицо выражает лишь незапятнанное, глубокое смирение. Джисон прикусывает губу: зачем они вообще устроили перед ним сцену? Изначально щенок — тот, кому нужна помощь. Мучительный стыд привычно ловит его в сети, но гордость не даёт новым извинениям вырваться изо рта. — Вы с Минхо-хёном ругались. Из-за меня. Чанбин тяжело опускается обратно на стул. Сынмин открывает глаза, глядя на него из-под чёлки. — Мне жаль, — ровно говорит он. С волос продолжает капать холодная вода. — Почему ты преодолел приказ только сейчас? — со сдержанным раздражением спрашивает Чанбин, — если тебе дорог Минхо-хён, ты должен был сделать это намного раньше. Сынмин молчит некоторое время, перебирая пальцы, а Джисон хочет хорошенько пристукнуть старшего: — Ты сам знаешь, с этим не всё так просто! — Ты зачем отвечаешь за него? — прохладно интересуется Чанбин, — я не хотел вмешиваться, даже обещал хёнам, но, раз выдался шанс, дай мне самому задать вопросы. Джисон смахивает пот, выступивший на висках, и оглядывается на Сынмина. Щенок смотрит на него в ответ с тем же прямолинейным спокойствием. «Разве ему не страшно?» — Джисон хмурится, запахивая нижние края полотенца, хотя трение ткани только раздражает кожу, и присматривается внимательнее: Сынмин сжимает кулаки, его дыхание неровное, хоть это едва заметно. А запах… Хану совсем не нравится нота вязкой гнили, которая в него просочилась. — Хорошо, — медленно говорит он. У Чанбина хватает такта не съязвить в ответ. — Ты собираешься остаться в стае? Маска спокойствия Сынмина мгновенно даёт трещину: плечи напрягаются, в глазах отражается проблеск боли — слишком открытое, уязвимое выражение. Джисон неосознанно подсаживается к ближе к нему, когда как Чанбин лишь поджимает губы. — Зачем я вам нужен? — сухо усмехается Сынмин, поднимая стылый взгляд. — Это не ответ. Щенок вздыхает. — Я не понимаю, почему я здесь. Почему меня не отдали в приют. Хён давно знает, кто я, — вдруг говорит он, — этого недостаточно, чтобы избавиться от меня? Джисону кажется, будто рядом с ним сидит незнакомец. Тон Сынмина способен заморозить пустыню, даже Чанбин удивлённо приподнимает бровь. — Ты и правда почти ничего не знаешь, — бормочет Джисон, — приюты, что бы Феликс ни говорил, не самое лучшее место. Даже сейчас. «Я предпочёл бы умереть, чем снова туда попасть», — не добавляет он. Сынмин безразлично пожимает плечами. — Вам решать, что со мной делать. Я себе не принадлежу. — А кому ты принадлежишь? Щенок вскидывает голову, уставившись на невпечатлённого Чанбина, который сидит всё в той же закрытой позе, будто экзаменатор, готовый отчислить за малейший промах. Джисон знает, что у Сынмина нет шансов на сдачу. Не после возобновившихся кошмаров Минхо, и точно не после отвратительных людей, которые ломились в их дом несколько дней назад, угрожая стае именно из-за того, что им не отдавали щенка. Но это не повод ранить его ещё глубже. — Если я скажу тебе уйти, ты послушаешь? — строго продолжает Чанбин, — меня ведь никто не спрашивал, хочу ли я с тобой жить. — Я… — спокойствие окончательно сорвано, Сынмин мечется, не зная, за что зацепиться, — я… С Джисона хватит. Он хватает щенка за руку и закрывает за собой. — Прекрати, хён! Что он будет делать один? Я вот не хочу, чтобы он уходил. — Потому что Минхо-хён этого не хочет. А вы с Чан-хёном, Феликсом и Хёнджином слепо следуете за его желаниями, не учитывая факты. — Мы много раз справлялись с тяжёлыми случаями! — В этот раз можем не справиться, — давит он, — его бывшие владельцы опасны, а у нас есть, что терять, ты не понимаешь? Что, если у них больше денег и влияния, чем у Чан-хёна? Джисон цыкает, а затем ледяная ладонь касается его плеча. — Он прав, — говорит Сынмин, — те люди бросили меня. Но я должен был… думать лучше. Если я снова им нужен… — он закусывает губу и несколько раз вдыхает и выдыхает, собираясь с силами. Брови сходятся вместе от напряжения, и Хан машинально сжимает его ладонь крепче, — вам лучше… не связываться. Сердце Джисона падает. Он смотрит на Сынмина, чувствуя, что теряет нечто важное. Щенок только-только доверился ему. А ещё хуже, что Хану чудится мрачное удовлетворение на лице Чанбина, когда он складывает руки на груди, выпячивая свои глупые, бесполезные мышцы. — Да что вы говорите, — Джисон не закипает. Джисон буквально горит, его нервы расшатаны этим бесконечным разговором, который не имеет смысла, — хён, ты бы бросил меня? — еле слышно спрашивает он, голос совсем не слушается, — ты бы оставил Чонина? Феликса? — Это совсем другое. Я не против помогать гибридам, если это не угрожает благополучию стаи. Джисон выдавливает ядовитый смешок. — Вот как. Ты забыл, что хёны сделали ради тебя? А теперь навязываешь Сынмину вину, потому что его тоже хотят спасти? Шея Чанбина идёт пятнами, переползающими на щёки. Это опасный признак, но Хан обнаруживает, что почти не боится, потому что он, чёрт возьми, прав. — Ненавижу, — Сынмин смотрит на них нечитаемо. — Приносить. Проблемы. Но Джисон и Чанбин уже не слушают, только глухо рычат друг на друга. — Подраться хочешь? — хорохорится Хан, сжимая края полотенца в руках. — Да ты никогда не победишь. И он прав, но Джисон всё равно прыгает вперёд одновременно с Чанбином, но… Чьи-то руки обхватывают его поперёк живота и оскорбительно легко отбрасывают в сторону. Джисон оказывается ногами на полу и, падая на задницу, сильно задевает бедром тумбу. За спиной снова раздаётся рык, и Хан поспешно вскакивает обратно. — Отойди, — Чанбин, обнажив клыки, нависает над Сынмином мрачной неподвижной скалой. Дикая сила буквально исходит от каждого напряжённого мускула на его теле, и инстинкты Джисона вопят о побеге. — Нет, — прохладно отвечает Сынмин, — вы не будете драться. Джисон, к сожалению, не видит выражение его лица, но плечи Сынмина жёстко расправлены, будто он пытается казаться больше и сильнее, чем он есть. Они с Чанбином смотрят друг на друга в оглушительной тишине. — Всё же у тебя есть яйца, — цедит сквозь зубы старший. Его гнев обжигает, но неминуемо разбивается об упрямство Сынмина, — я не собираюсь никого останавливать. Но ты должен понимать, что делаешь, иначе у стаи снова будут проблемы. Сынмин сглатывает и на несколько секунд словно зависает, тщательно обдумывая ответ. — Я поговорю с Бан Чаном. Он отворачивается от Чанбина и соскальзывает с кровати. Только когда за ним захлопывается дверь, Чанбин и Джисон смотрят друг на друга, осознавая, что они натворили. *** Самый действенный способ выпустить пар — это бег. Хан бежит, дыхание со свистом вырывается изо рта, а всё внимание сосредоточено на спине Чанбина, мелькающей среди деревьев. Жаль, что Джисону нельзя нагружать ноги слишком долго. Тем не менее, он не собирается сдавать позиции: пусть Чанбин окажется подальше, расслабится, решив, что младший уже выдохся, и тогда!.. Джисон пригибается к земле, оскалив зубы. Сладкий запах потревоженной жухлой травы оседает на языке и раззадоривает ещё больше. Когда он делает непредсказуемый рывок, тело и разум становятся легче, ноги едва касаются земли, и он летит, догоняя Чанбина за считанные секунды, и врезается в него, тяжело дыша прямо в ухо. Запоздалый вскрик старшего заставляет серый хвост вилять от гордости. Джисон понимает, что Чанбин поддавался ему — где это видано, что «боевой» не смог уйти от преследования, — но он всё равно абсурдно доволен. Былая злость ожидаемо притупляется. Чанбин делает пару шагов, а потом валится на траву, утягивая несопротивляющегося Джисона за собой. Голые деревья шумят из-за монотонных порывов ветра, и только тяжёлое дыхание резко выбивается из шелестящих звуков леса. — Я бы никогда, — тихо начинает Чанбин, повернув голову, — не бросил тебя. Джисон смотрит на него в ответ. «Упрямый балбес, — хочет сказать он, — ты меня вообще слушал?» — Не разговаривай с ним так. И со мной тоже, — в тон отвечает Хан, — наша стая никогда не боялась трудностей, мы не отступим и сейчас. «Тем более если это нужно Минхо-хёну». Чанбин закрывает глаза. — И когда ты стал таким смелым? Джисон прижимается к его шее, чувствуя быстрый пульс. Огненное тепло расходится вместе с кровью по всему телу, и ломота в напряжённых ногах наконец утихает.