Обитель Воронов

— Подсудимый признан виновным в тягчайшем из преступлений — покушении на жизнь монарха и подготовке вооружённого мятежа. Движимый пагубным тщеславием и слепой гордыней, он дерзнул поднять руку на священные устои королевства карасу-тэнгу. Втайне собирая единомышленников и сея семена раздора, он готовил революцию — безумие, способное ввергнуть Обитель Воронов в пучину хаоса и залить священную гору Курама кровью невинных. За преступный умысел свергнуть Его Величество и измену престолу Поль Верлен приговаривается к смертной казни, — раздался безразличный, ровный голос Верховного Советника, Рьюро Хироцу. Опустив взгляд к свитку, он бесстрастно продолжил: — Лишить осуждённого всех чинов, титулов, прав, состояния и воинского достоинства. Сию минуту, сегодняшним рассветом подвергнуть его отсечению головы на главной площади, в назидание всем, кто замышляет измену. Суд не находит смягчающих обстоятельств и объявляет сие решение окончательным, — взгляд серо-голубых глаз советника остановился на лишённом эмоций лице Поля. Тот от страшных слов даже не шелохнулся — стоял на коленях в тяжёлых кандалах, но с прямой спиной, готовый встретить смерть достойно. Однако стоило Верлену повернуть голову, как он плотно сжал зубы. Среди сотен лиц в толпе он увидел их. Коё стояла в дорогом, однако лёгком, явно не зимнем кимоно, а её медные волосы, вопреки обыкновению, были небрежно растрепаны ледяным ветром — она явно в спешке забыла скрепить их золотыми шпильками. Даже сквозь мерцающий снег было видно, что она держала на руках малыша. Мальчонка цеплялся за её одежду и вертел головой, пытаясь понять, почему они стоят на улице ранним январским утром. Он потёр кулачками глазки, всё ещё будучи сонным, и уткнулся в плечо матери носом, вдыхая родной запах благовоний. Так было теплее. Толпа обступила их, словно прокажённых, не решаясь находиться слишком близко, будто одно это могло навлечь родовое проклятие до седьмого колена или вечную ссылку в горные шахты, где без продыха трудились самые отпетые преступники. Какие же зверства совершил Верлен, что его приговорили даже не к каторге, а сразу — на плаху? В воздухе танцевали редкие снежинки, отражая скудный свет январского солнца. Оно только-только выглянуло из-за горизонта, золотя подёрнутые инеем дворцовые стены и припорошенные изогнутые крыши, выложенные из серо‑серебристых пластин кипарисовой коры. Снег пушистыми шапками лежал на карнизах галерей и тонких перилах, погружая резиденцию в атмосферу зимней сказки. Однако никто из карасу-тэнгу не обращал внимания на эту красоту и не любовался хрустальными переливами на кровле августейшего дома. Двор, забитый до отказа, замер. Толпа затаила дыхание, боясь нарушить повисшее в воздухе угрожающее напряжение. Только северный ветер выл, словно оплакивая трагедию горного народа, и швырял в хмурые лица новые порции стужи. Карасу-тэнгу в толпе пришлось плотно прижать и спрятать крылья с помощью магии, иначе в тесном дворе было бы не поместиться. Теперь внешне их было не отличить от людей, однако своего духа гордый народ не растерял. Народа было так много, что толпа выплескивалась далеко за пределы дворцовых ворот. Мужчины, женщины и дети стояли под сводами галерей, на изящных мостиках садов и под обледенелыми деревьями, кутаясь в меховые накидки. Жители прижимались друг к другу столь плотно, что не могли пошевелить локтём, но никто и не пытался. Хмурые, испуганные, яростные, а порой и злорадные взгляды тысяч глаз были прикованы к самому центру площади, где вот-вот готов был разразиться ужасающий кровавый шторм. Некоторые всё же отводили глаза в сторону и качали головами, шепча что-то на ухо своим знакомым. Тёплая рука Коё сжалась сильнее, до боли прижимая хрупкое тело сына к себе. Маленький Чуя совсем ничего не понимал. Он знал лишь то, что вокруг невыносимо, до слёз холодно. Крошечные пальчики промёрзли до костей и потеряли чувствительность; он прижимал ладошки к пухлым щёчкам и дул на них, выдыхая облачка пара в отчаянной попытке согреться. Промозглый ветер мерзко пробирался под ворот тонкого домашнего кимоно, раздувая шёлковые полы. Кроха хотел лишь одного — вернуться в свою тёплую постель. Мама вытащила его оттуда в такой спешке, что даже не обула в сандалии, и эта непривычная, пугающая суета страшила Чую сильнее январского мороза. Чуя отыскал взглядом отца. Его собственные льдисто-голубые глаза — точь-в-точь как у папы — растерянно округлились. Папа почему-то был очень грязным и закованным в жуткие, громоздкие цепи. Его светлые локоны, обычно безупречно уложенные, сейчас свалялись, словно солома, и падали липкими паклями на измождённое лицо. Папа стоял на коленях перед крыльцом, а над ним нависал противный дядька Хироцу, который ему совсем-совсем не нравился, ибо имел привычку его отчитывать. Лицо крохи исказило искреннее недопонимание: почему папа стоит на коленях? И почему у него лицо вымазано клубничным вареньем? — Мама, почему папа в цепях? Он же не собака! — вслух сказал Чуя, но его только крепче прижали к плечу. — Ш-ш-ш, тише, Чу, — ответил едва слышный голос матери. — Потерпи немного, Воронёнок. Мальчик поморщился, думая, что всё это очень и очень странно. Папа ведь всегда его учил есть аккуратно, не торопиться, прожёвывать медленно, и очень ругался, если он всё-таки пачкался, вытирая лицо сына шёлковой салфеткой и щёлкая по носу, который, как и щёки, был весь липким от мёда. Мама только качала головой, тихо посмеиваясь и с нежностью глядя на недовольного мужа, который только делал ещё хуже, размазывая мёд по лицу Чуи. Салфетка в итоге прилипала, так что папа, тяжело вздыхая, в очередной раз вёл Чую умываться, в тысячный раз повторяя, что мёд у Воронёнка никто не отбирает. Чуя кивал, но всё повторялось снова. В последнее же время папа вообще куда-то надолго пропал, так что они с мамой ели только вдвоём. И даже так любимые Чуей клубничные моти уже не казались такими вкусными, ведь место папы оставалось пустым. Мама тоже была странной, почти ничего не ела, только гоняла несчастный кусочек рыбы по тарелке, а если сын пачкался, молча умывала сама. Папа встретился с ним взглядом и покачал головой, смотря полными печали и тоски глазами. Он был слишком далеко, чтобы попытаться что-то сказать. Чуя нахмурил тонкие рыжие брови и потянулся к нему озябшей ручкой. Они ещё погуляют? Когда они уже пойдут обратно домой? Чуя вспомнил, как папа держал его за руку и учил различать голоса птиц в лесу Курамы. Помнится, в тот день они смогли услышать барабанную дробь дятла, искавшего жуков в коре деревьев, и весёлое щебетание синичек. Поль тогда говорил, что нужно быть очень тихим, иначе они спугнут пернатых соседей и так не услышат то самое пение, ради которого и пришли. Чуя в тот день отнёсся к заданию со всей серьёзностью и послушно молчал, правда, очень громко пыхтел, когда ему становилось скучно. Но стоило на одной из веток кедра появиться белоглазке — зеленовато-жёлтой птичке с белым кольцом вокруг глаз, как в голубых глазах снова вспыхивал интерес. А ещё в лесу жили во́роны, к которым папа относился очень уважительно и говорил, что они самые главные помощники карасу-тэнгу и младшие собратья. Чуя тогда сильно удивился, но кивнул. Раз папа так говорил, значит, так и есть. Он с ним ведь поиграет, когда они вернутся домой? Папа ведь обещал научить делать журавликов из бумаги. В прошлый раз у Чуи получилось разве что смять бумагу. Капризные пальчики совсем не слушались и не могли делать всё так же аккуратно, как изящные руки отца. У Поля всё получалось очень ловко и красиво: что складывать фигурки из бумаги, что фехтовать, что летать. В те моменты, когда папа раскрывал свои огромные вороновы крылья и поднимался в воздух, малыш вопил от восторга, что он хочет так же. Однако его крылышки — маленькие, ещё даже без перьев, только с пухом, разве что забавно трепетали. — Ты как взъерошенный воробей, — шутил Поль. Чуя не знал, кто такие эти воробьи, но на всякий случай обижался, надувая щёки. Однако отец только громче смеялся и гладил его по огненно-рыжим вихрам. Чуя закрыл глаза, щекой чувствуя тепло Коё и инстинктивно прижимаясь сильнее, чтобы согреться. Ступни колол мороз, заставляя поджимать пальцы ног. Коё смотрела перед собой твёрдо, остановив взгляд на худощавой и высокой фигуре своего родного брата, а также власть имущего. Того, кто только что подписал приговор её мужу и сейчас… — Озаки Коё, жена предателя, приговаривается к смертной казни, поскольку не донесла на изменника Обители Воронов и запятнала честь королевского рода, — продолжил холодный, как и погода этим утром, голос Хироцу. — Однако Высочайшей Его Милостью смертная казнь заменяется заточением с лишением всех званий и титулов. Мама только глубоко вздохнула, не отводя взгляда от лица дяди Огая, чьи губы стянулись в тонкую, плотно сжатую нить. Он невольно свёл брови вместе, хмурясь от тяжести собственного решения под пристальным взглядом Коё. Чуя пытался понять смысл слов: «тюрьма», «казнь»... Они переезжают все вместе? У них будет новый дом? Если там не будет вредного Хироцу-сана, он будет только рад. — Твоё милосердие смердит мерзкой трусостью, Огай, — негромко, но так отчётливо, что звук разнёсся по всей площади, вдруг произнёс папа. Его бархатистый и приятный слуху голос совсем не подходил приговорённому к смерти. — Ты прячешь Коё в подземелье от стыда за собственную слабость и никчёмность. Чужеземцы уже полтора года топчут земли Эдо! — напомнил Верлен всем собравшимся. — Боги покарали жалких людишек и ниспослали им землетрясения да цунами за то, что пустили варваров на наши земли! Как ты не поймёшь?! Их железные чудовища сожгут эти горы, и Обитель Воронов сгинет. Ты трус, Огай, и твой страх погубит наш народ! И мою семью в том числе! Огай поднял руку, и Верлена уложили лицом в заснеженный гравий. По двору раздался его глухой стон, когда зубы ударились о гравий. — И поэтому ты решил обречь карасу-тэнгу на гибель первым? — приподнял тонкую бровь Мори. — И твоего сына в том числе? — голос звенел сталью. — Допустим, ты бы занял трон и повёл войско на иноземцев, которые, если верить слухам, владеют невиданной мощью огня и чудищами, что его извергают. Только правда в том, что мы даже не знаем, что это такое, и как противостоять угрозе, — он покачал головой, и его чёрные волосы, обрамляющие бледное лицо, повторили движение Мори. — Ёкаям не навредит оружие смертных! — отрезал Поль. Его голубые глаза полыхали лютой ненавистью. — Что их железо против магии карасу-тэнгу?! — выплюнул приговорённый. — Ты так уверен в том, что оружие варваров не причинит нам вреда? Даже самураи не смогли справиться с чужеземцами и их тёмным колдовством, что властвует над огнём и железом, — отозвался Мори. — Я не позволю тебе рисковать Обителью Воронов! — был непреклонен король. — Ты видел их железных чудовищ, но видел ли ты их численность? Нас перебили бы в тот момент, когда мы бы только сошли с горы. Пальцы Коё дрогнули, прижав Чую к себе до боли. Малыш шмыгнул носом, слушая, как дядя и папа почему-то ссорятся, и их голоса звучали пугающе. Смысл слов ускользал и терялся, но внутри тугим комком сжимался страх, что становился сильнее с каждой секундой. Холодно, как же холодно… — Какой же ты дурак, Поль, — прошептала мама, качая головой. Она закрыла глаза, чуть зажмурившись и сдерживая слёзы. Снежинки таяли на медных ресницах. — Продолжай, Хироцу, — отдал приказ дядя. Чуя снова захныкал и уже было открыл рот, чтобы спросить, когда они пойдут домой, но вдруг гадкий Советник назвал его имя. — Накахара Чуя, сын предателя престола, приговаривается к смертной казни! — Чуя попытался поднять рыжую головку, но Коё только сильнее прижала его к плечу, забыв дышать сама. Она покачнулась, не упав только из-за страха, что при падении уронит сына и его у неё заберут. Толпа позади них возмущённо ахнула, не ожидая такой жестокости от своего короля. Женщины зашептались, закрыв лица руками. Как так, ребёнка? — Нет! — воскликнула Коё, пряча Чую от Хироцу и разворачиваясь спиной. Отчаявшаяся женщина была готова взлететь на своих крыльях, даже зная, что стражники её собьют по приказу брата. Неважно, куда лететь, неважно, куда бежать, но убить Чую она не даст! Чуя не знал, что значит «казнь». Но он почувствовал, как мама перестала дышать — её грудь, к которой он прижимался, будто окаменела. А потом он услышал её сердце — оно билось где-то у самого его уха, слишком быстро, слишком громко. Он испугался, что оно выскочит. Ей вторил голос Поля, который буквально рычал от охватившей его первородной ярости: — ТВАРИ! ЧУЮ-ТО ПОЖАЛЕЙТЕ, УРОДЫ! — заорал Поль, оторвав голову от гравия. В нём билась такая сила, словно и не было никаких пыток и допросов, и даже пятеро стражников не смогли его удержать. Поль рванулся вперёд. — ЕМУ ВСЕГО ПЯТЬ ЛЕТ! ОГАЙ, БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! ОН НИ В ЧЁМ НЕ ВИНОВАТ! — но стража всё же скрутила преступника, навалившись всем скопом и заткнув ему рот. — …Однако, — ровным голосом продолжил Хироцу, не обращая внимания на ужас на лицах родителей маленького принца, — Высочайшей Милостью Его Величества дитя помиловано во имя его малолетства и непричастности к злодеяниям отца, — мрачный советник убрал свиток, кивнув Мори, и отошёл в тень, хрустнув свежевыпавшим снегом. — Гордый народ карасу-тэнгу! — объявил Огай, сцепив руки в замок за спиной. Он вздёрнул подбородок и расправил плечи, демонстрируя, что решение принято бесповоротно. — Здесь и сейчас я клянусь вам, что лично беру юного принца на воспитание под своё покровительство! — в подтверждение своих слов он явил и распахнул в сторону одно из больших иссиня-чёрных крыльев. — В нём течёт королевская кровь, — глаза цвета переспелой сливы обвели всех собравшихся, — и Чуя — мой единственный наследник. А посему я обязуюсь изжить из него семена коварства все до единого, привить любовь к Обители Воронов и дать шанс отмыть свою честь! — его голос не терпел пререкательств и неподчинения. — Если я убью родного племянника, то буду ничуть не лучше гнусного предателя, который пробрался в мою семью! Чуя будет воспитываться как истинный наследник престола! — Коё выдохнула с облегчением, даже не смотря на мужа и укачивая напрочь замёрзшего сына. Мори же, увидев, каким синим от холода стал малыш, нахмурился и продолжил: — А теперь… Но договорить ему не дал мощный взрыв, потрясший весь дворец. За секунду до ослепительной вспышки Чуя успел лишь заметить, как рядом со стражей, взявшей папу в плотное кольцо, возникла фигура, облачённая в чёрное одеяние и со смутно знакомым мальчику решительным лицом. Кажется, где-то он его уже видел, но где? Мир перевернулся, небо сменилось землёй: у Чуи невыносимо громко зазвенело в ушах, глаза накрыло сплошной темнотой, а воздух напрочь вышибло из лёгких, когда маму сбило с ног мощной взрывной волной, и она упала на спину, беззвучно крича. — Мама! Мама!!! — закричал рыжий кроха, цепляясь в шёлковое кимоно Коё, но не слыша собственного голоса. Звон в ушах нарастал, из носа потекло что-то горячее, но малыш не видел, что именно: вокруг всё ещё было очень темно. Его схватили чьи-то сильные руки. Кажется, это был дядя Огай. Он что-то говорил, но до слуха Чуи не доносилось ни слова. Малыш проморгался, и картинка окружающего мира вернулась, пусть и очень размытая. — Чуя! — Мори держал ребёнка обеими руками и всматривался в окровавленное лицо и мутные, невидящие глаза. — Ты меня слышишь?! Ответь! Чуя же повернул голову, чтобы крикнуть папе, что мама упала, когда понял, что папы, в общем-то, нет. Только пустые цепи валяются на земле да окровавленные трупы стражи, что держала приговорённого изменника. Мальчик краем глаза между мельтешащими тэнгу и туманом перед глазами успел увидеть, что гвардейцы превратились во что-то странное, похожее не то на фарш, который делали на кухне повара, не то на поломанные игрушки. Он вдохнул — на языке осел привкус железа. Огай быстро закрыл Чуе глаза рукой и понёс обратно во дворец, на ходу раздавая чёткие приказы. И всё же отдельные слова помилованному наследнику удалось разобрать. — Верлен сбежал! Ловите его! Он не мог далеко уйти! — громыхал Огай. — Перекройте все выходы из Обители! Лекаря! — кричал король, и его шаги тяжёлым эхом раздавались по коридорам дворца. Где-то на улице всё ещё кричали тэнгу, звучали слова: «найти», «убить», «в плен никого не брать». — Чуя, не засыпай! — Огай легонько потрепал его по щекам. Навстречу уже бежал старый лекарь, в руки которого Мори и передал племянника. — Позаботься о нём! — Мама... — снова позвал Чуя Коё. — Мама упала... — С твоей мамой всё будет хорошо, — ответил дядя. Хироцу внёс на руках бесчувственную Коё, спасая от обезумевшей в панике толпы и остановившись рядом с Мори в ожидании приказа. — В лазарет, — резко скомандовал Мори, даже не взглянув на лицо сестры. Он быстро развернулся, шагая обратно в зимнюю стужу, чтобы успокоить свой народ, узнать, сколько раненых и погибших. Гвардейцы уже оттащили трупы и накрыли погибших тканью. Командир стражи поспешил отчитаться, что погибли исключительно стражники, охранявшие Верлена. Они выступили в роли живого щита, поэтому остальные тэнгу остались целы. Раненым оказывается помощь. — Убийца, — процедил сквозь зубы Мори, сжав руку в кулак. Глаза цвета сливы стали практически чёрными от злости. — Он убил тэнгу. Вы нашли его?! Кто был его сообщником?! Хироцу! — громко позвал он своего советника. Снежинки танцевали в воздухе, касаясь изуродованных тел и тая в горячей крови. В тот день Обитель Воронов так и не смогла сомкнуть глаз. Поисковые отряды карасу-тэнгу весь день и всю ночь до самого рассвета прочёсывали заснеженные ущелья горы Курама, оглашая столетние кедры яростными криками и шумом сотен крыльев. Но Поль Верлен и его таинственный спаситель исчезли, словно растворились в морозном тумане, оставив после себя лишь позорное клеймо на репутации королевской гвардии и несмываемый страх в сердцах горного народа. Солнце взошло над горой Курама, принеся с собой тепло, что растопило снег на крышах. Но багровые следы на площади дворца так и остались смыты лишь наполовину. Чуя лежал в лазарете под тёплым одеялом. Его отогревали двое лекарей и пичкали противными микстурами, пока в голове билась одна мысль, от которой малыш заливался слезами:

«Папа ушёл от меня».