Обитель Воронов

В жизни бывает так, что абсолютно всё делать лень, и человек откладывает, откладывает на завтра, убеждая себя, что завтра непременно, ну обязательно начнёт всё, что так хотел сделать. Но, как назло, очевидно, из-за проклятия древних богов или козней злобных ёкаев, каждый день было исключительно «сегодня» и никак иначе. Так что приходилось ждать завтра опять, снова и снова, а оно всё никак не наступало! Вот и Осаму лежал и ждал, когда наступит то самое обещанное всеми завтра. Подобное отношение к жизни не особо нравилось его приёмному отцу, Фукудзаве Юкичи, и он во всём винил не ками, а лень своего воспитанника. Его старший брат, Рампо, был с отцом согласен, правда, не сказать, что сам был особым любителем работать, хотя и занимал высокую должность нэги — старшего помощника настоятеля и правой руки отца. В его обязанности входило проведение обрядов очищения и, что самое тяжелое, общение с прихожанами, которые шли к западному подножию Курамы нескончаемым потоком. Зачастую последние приходили жаловаться на терзающих их ёкаев, зная, что возглавляет храм сам Фукудзава, от чьего меча, по легендам, сгинуло целое воинство о́ни, кицунэ сбежали, поджав все свои хвосты, а каппы утопились в ближайшей речке. Владельцы кошек тоже бежали к старому оммёдзи за помощью, когда обидевшаяся любимица, ставшая бакэнэко, съедала свою хозяйку, такую милую с виду старушку, и принимала её облик. Только по ночам дражайшая бабулька ела сырую рыбу и точила ногти. Осаму честно пытался бороться со вселенской скукой, сидя на бамбуковом мате-татами в полумраке храмовой галереи. Перед ним стояла открытая баночка с пахучей тушью и лежала бамбуковая кисть. Фукудзава поручил младшему сыну изготовить защитные талисманы офуда. Будучи хафури — младшим служителем святилища Сусаноо, — Дазай был обязан аккуратно выводить на длинных полосках плотной рисовой бумаги имена ками, а затем скреплять надпись тяжелой багряной печатью. Эти обереги прихожане вешали у входа, чтобы защитить дома от скверны. Но Осаму хватило ровно на тридцать штук. Лениво макая кисть в тушь, он скользил взглядом по изящным раздвижным ширмам сёдзи и вдыхал въедливый запах можжевеловых благовоний, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Из-под широких рукавов его белого косодэ виднелись тугие кольца полотняных бинтов, которыми он по привычке плотно заматывал руки до самых ладоней — бинты скрывали шрамы от попыток самоубийства и битв с ёкаями. Работа оммёдзи казалась ему сейчас бессмысленной возней с бумажками. — Дазай, какие-то у тебя кривые офуда, — Рампо приоткрыл один глаз, развалившись на футоне в дальнем конце деревянной веранды. Закинув ноги на опорный брус хасира, он неторопливо уминал очередную сладкую булочку. Его широкие зеленые штаны-хакама, положенные ему по статусу, сейчас были неряшливо подвернуты, а парадная шапка эбоси валялась на полу галереи. — С такими каракулями ками скорее оскорбятся, чем придут на помощь. Ни один вменяемый горожанин не возьмет это в здравом уме. — Может быть, тогда многоуважаемый Рампо-сан покажет, как надо? — отозвался Дазай, надеясь свалить всю работу, однако тот его раскусил и фыркнул. — Вот ещё. Путь своих ошибок и шишек каждый должен пройти сам, — он бесцеремонно засунул в рот последний кусочек. — Отец заставит переделывать все сто штук, в следующий раз будешь стараться лучше, — Рампо потянулся за вафлей-тайяки с фасолевой начинкой, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Сейчас в святилище не было официальных церемоний, поэтому он предавался любимому занятию — тотальному безделью. Дазаю окончательно надоело. Бросив перепачканную кисть прямо на недописанный талисман, он поднялся, покинул прохладную галерею и решительно направился во внутренний двор. Там, посреди опалённого жарой и зноем сада, находилась главная печаль Фукудзавы — глубокий декоративный пруд. Из-за аномальной засухи и, как подозревал Юкичи, козней горных духов, подземный источник иссяк, и некогда живописный водоём превратился в унылую яму с серым каменистым дном. Отец уже вторую неделю ходил чернее тучи, сокрушаясь о нарушенном покое монастырского сада и заставляя сыновей вёдрами таскать воду из горной реки, чтобы хоть как-то наполнить чашу. Осаму же нашёл сухому пруду идеальное применение. Он просто перешагнул через бамбуковое ограждение, спустился на дно, улёгся на холодные камни и принял позу покойника, скрестив руки на груди. Если миру суждено катиться в бездну вестернизации, а ёкаи продолжают безнаказанно жрать людей, то лучшего места для демонстративного ухода из жизни было не найти. Так он и лежал, уставившись в блёклое сентябрьское небо и ожидая, когда его наконец сожрут вороны. Юкичи искренне не понимал, как умудрился воспитать двух столь изощренных оболтусов. Единственной его отрадой в храме оставалась младшая дочь — Акико Йосано. Родители девочки погибли при том самом страшном землетрясении Ансэй-Токай пятнадцать лет назад, когда Акико была совсем маленькой. Те уехали в прибрежные районы по торговым делам, оставив дочку на бабушку, однако та, узнав о смерти матери Йосано, не выдержала горя. Юкичи забрал крошку к себе: Акико была не только трудолюбивой, но и проявляла искренний интерес к врачеванию, что вызывало у Фукудзавы тёплую улыбку. Дазаю же достались обязанности хафури, что давало ему возможность ходить в город по поручениям, а вместе с тем пропадать в кабаках и чайных домах, собирая слухи о призраках, которые мучили горожан. Чаще всего слухи были просто пустышками: кому-то что-то где-то померещилось, но порой след оказывался верным. Один раз Дазаю даже удалось одолеть мононоке, и он крайне гордился этой победой, но ввиду последних указов императора Мэйдзи, объявившего верования в ёкаев глупым пережитком прошлого, Осаму приходилось скрывать свои успехи. Новая полиция шутить не любила, и за «распространение варварских суеверий» можно было легко оказаться за решёткой. Последних пяти лет, выпавших на его юность, с лихвой хватило бы, чтобы написать с десяток приключенческих романов, что Осаму и без конца предлагал сделать своему лучшему другу, Оде Сакуноске. Подумать только: тотальная смена власти! Кланы Сацума и Тёсю вероломно свергли трёхсотлетний сёгунат Токугава, передав бразды правления юному императору Мэйдзи, о чём громогласно провозгласили на всю страну всего два года назад. Реставрация престола захлестнула Японию волной гражданской войны, которая предсказуемо закончилась победой монарха. Древний Эдо поспешно переименовали в Токио, и Осаму по этому роскошному поводу даже выбил себе поездку в новую столицу, где безбожно нажрался в дрова в одном из дешёвых кабаков вместе с Одой и их общим приятелем — Анго. Там же, сокрушаясь под крики пьянчужек, Дазай узнал от местных, что по высочайшему указу в стране начали спешно тянуть первые телеграфные линии, открывать паровые фабрики и закупать за морем «огненное оружие»: нарезные европейские винтовки и новенькие блестящие револьверы. У Осаму тогда даже родилась заманчивая, шальная мысль — купить парочку дальнобойных пушек и поджарить на пробу пару-тройку кицунэ или столетних пауков-цутигумо. В своих бравых фантазиях Дазай уже седлал лихого скакуна и на полной скорости палил из заморского пистоля по нечистым тварям. Однако реальность быстро отрезвляла: оружие против духов было бесполезно, а посему — лишено всякого смысла. Те же лисицы только на смех поднимут да в ответ забросают призрачными огнями, спалив его несчастной лошади пышный хвост. Ода с фантазий младшего товарища только добродушно посмеивался. Сам он содержал небольшой частный приют и относился к ремеслу семьи Осаму — вековому противостоянию ёкаям — с уважением, но без фанатизма, видя в обитателях Курамы в первую очередь мирных служителей храма, а не суровых экзорцистов. Ужасы, происходящие в реальном мире, пугали Сакуноске куда сильнее призраков. То иностранные фрегаты обстреливали торговые порты, то недовольные самураи поднимали мятежи — в этой неразберихе до потусторонних тварей никому не было дела. Тут бы главное — заработать лишний рё, чтобы прокормить себя и ораву приёмных детей. Ода никогда слепо не отрицал того, чего не понимал. Он вполне допускал, что в мире есть место мистике, ведь человеческий разум не способен объять всё многообразие Вселенной. И всё же этот приземлённый, мягкий человек был целиком сосредоточен на земных заботах и своём романе, который лениво писал по вечерам, когда в приюте наконец засыпал последний ребёнок. Древние боги и мононоке казались ему чем-то бесконечно далёким и сугубо мифическим. Поднимая чашечку дешёвого саке, Ода мягко улыбался Дазаю и с удовольствием закусывал, переводя тему на очередные успехи своих сирот. Ода был слишком хорош для этого мира. Может быть, именно поэтому проклятое небо так поспешно избавилось от него? Боги решили, что такому человеку не место среди грязных, порочных людей, потонувших во вражде, алчности и злобе. И уж точно ему было не место... рядом с Осаму, который втайне получал извращённое удовольствие, убивая кровожадных ёкаев. Порой у Дазая даже мелькала мысль, что он сам ничуть не лучше сверхъестественных чудовищ — просто оказался по другую сторону баррикад. — Человек рождается чистым и добрым. Зло — это лишь внешняя скверна, которую всегда можно смыть, — неоднократно говорил ему Одасаку. И ведь он действительно в это верил. Как верил и в него, Осаму. В то, что младший хафури ещё не потерян для хороших дел и способен не только проливать кровь. — Весь мир, в котором ты дышишь и существуешь, вращается вокруг насилия и смерти. Я хочу, чтобы ты видел не только плохое, но и хорошее, Дазай-кун, — он одним глотком допил остатки саке в бокале. — Приходи ко мне на выходных, я почитаю тебе свой роман. Хочу знать твоё мнение. Осаму Дазай всем сердцем ненавидел ёкаев, ведь именно по их вине он лишился лучшего друга. С тех пор прошло едва ли девять месяцев. Небольшой приют Сакуноске находился на глухой окраине Киото — писатель наивно надеялся защитить сирот от отголосков недавней гражданской войны. И если от людей с их политической яростью и штыками ему еще удалось уберечься, то холодной декабрьской ночью Ода оказался бессилен против пауков-людоедов цутигумо, что вошли в его дом под видом странствующих монахов. А ведь Дазай предупреждал! Он заклинал его не снимать со стен заговоренные офуда! Но чертов Анго — мелкий, амбициозный чиновник — залез другу в уши своими лекциями о просвещении. Сакагучи без конца упрекал Осаму в том, что никаких ёкаев не существует: мол, все это сказки темных деревенских дикарей, а оммёдзи в девятнадцатом веке годятся разве что для составления лунных календарей да черчения звёздных карт. Дазай не сомневался, что именно Анго приложил руку к тому, что в этом году Оммё-рё — государственное ведомство магии и астрономии, к которому испокон веков принадлежал Фукудзава, — было окончательно упразднено новой властью. Древнее искусство оммёдзи объявили вне закона, заставив семью Юкичи скрывать свое ремесло. Смерть Оды? Сакагучи был искренне уверен, что это дело рук обычных разбойников. Он лично ткнул Дазаю в лицо официальным заключением полиции: лихой сброд ворвался в дом, вырезал семью, забрал припасы и ценности, после чего растворился в лесах. Самое паршивое, что Анго действительно глубоко скорбел по Оде, но верил — слепо верил! — продажным стражам закона, а не ему, Дазаю, который, по его словам, «погряз в средневековых суевериях и мыслит нерационально». Осаму тогда лишь горько усмехнулся, глядя в глаза специальному уполномоченному по делам реорганизации ведомств и борьбы со старыми культами. Правительство Мэйдзи взяло жесткий, почти фанатичный курс на модернизацию. Все, что не поддавалось логике европейской науки и прогресса, признавалось варварским пережитком феодализма, тормозящим страну на пути в цивилизованный мир. Анго не убедили даже остатки липкой густой паутины на истерзанных трупах детей — он с пеной у рта доказывал, что это грубая пеньковая бечевка, которой банда связала погибших, чтобы те не сопротивлялись. Пауки-людоеды в безупречное научное мировоззрение Сакагучи никак не вписывались. А Дазай до сих пор вздрагивал, вспоминая обезображенные останки Одасаку. Приходилось крепко зажмуриваться, до боли впиваясь ногтями в ладони, чтобы сдержать подступающие слезы. Он бешено ненавидел себя за то, что не настоял, не заставил оставить заговоренные талисманы вопреки капризам столичного бюрократа. Будь обереги на месте, цутигумо за версту обошли бы приют, побоявшись быть сожженными священным пламенем. Черт бы побрал этого Анго с его европейцами! Дурак начитался европейских научных статей, пообщался с университетскими профессорами в костюмах-тройках и возомнил, будто познал суть вещей. Однако реальный мир оказался намного сложнее, глубже и страшнее, чем вещали образованные интеллигенты с заграничными дипломами. Никто из них не видел изнанки этой земли. Никто из них не замерзал от ужаса так, как маленький Осаму, ведь родных родителей тогда ещё мелкого мальчишки сожрали о́ни. Подоспевший Фукудзава успел спасти лишь его жизнь. Монстры оставили тогда ещё тщедушного мальчишку на десерт, заперев в чулане. Дазай плохо помнил тот день из-за пережитого глубокого шока, но вид снятой кожи своей матери буквально намертво выжегся в его сознании. По документам полиции, на дом его родных родителей тогда напали шатуны — огромные медведи, оголодавшие из-за отсутствия добычи в лесах и вышедшие к человеческому жилью. Рациональное, удобное объяснение найдётся всегда, было бы желание поскорее закрыть очередное висящее дело. Как и в случае с приютом. В тот роковой декабрьский вечер Дазай нашёл останки первым. Двумя днями ранее Одасаку пообещал, что закончит новую главу, и Осаму шёл к другу с бутылочкой хорошего саке и плетёной корзинкой свежих булочек для детей. Он так и выронил её в дорожную грязь, стоило ему толкнуть подозрительно приоткрытую, перекошенную дверь. Деревянный пол минки был насквозь пропитан кровью, успевшей за двое суток превратиться в липкую багровую корку. В замкнутом пространстве стоял густой, удушливый запах разложения, такой сильный, что у Дазая мгновенно заслезились глаза, а к горлу подступила невыносимая тошнота. На растерзанных татами, словно мусор, валялись объедки пиршества: откушенные детские пальчики, обрывки одежды, вывернутые внутренности и раздробленные черепа. Ода, очевидно, защищал воспитанников до последнего вздоха, но цутигумо лишили его жизни первым. От писателя мало что осталось, Осаму узнал его по обрубку изуродованной кисти правой руки и серым обрывкам до боли знакомого кимоно. Листы неоконченного романа были веером рассыпаны по низкому столику. Залитые чужой кровью, тушевые иероглифы поплыли, превращаясь в грязные кляксы; разобрать, о чём были те последние строчки, теперь не представлялось возможным. Ода Сакуноске так и не успел дописать свою книгу, став ужином для противоестественных тварей, чьё законное место — в глубинах подземного царства мёртвых Ёми, а не среди живых людей. И Осаму поклялся сделать всё, чтобы отправить каждого монстра обратно в небытие. Дазай долго не мог понять, почему у него так нестерпимо, огнём горит в груди и измученном горле. Как оказалось позже, он кричал без остановки несколько часов подряд, сидя на коленях посреди этого ада и мертвой хваткой сжимая остывшую, посиневшую руку лучшего друга. Сразу после похорон Осаму страшно, до хрипа поссорился с Анго, напрямую обвинив его в этой бойне. Ведь именно Сакагучи, сотрясая воздух своими столичными законами, внушил Оде, что от защитных офуда нет никакого толка, и святилище Сусаноо просто вытягивает из бедного писателя деньги, которые можно было потратить на тёплую зимнюю одежду для сирот. Ода послушал умного человека и снял обереги, за что и поплатился вместе с детьми.

«Я отомщу, Одасаку. Я сожгу всю нечисть на этой проклятой земле, чтобы твоя смерть не была напрасной».

Их синтоистское святилище было расположено у западного подножия священной горы Курама, надёжно спрятанное среди вековых криптомерий и кедров неподалёку от бурного русла реки Кибунэ. Храм, который Фукудзава восстановил своими руками, был посвящён грозному Сусаноо — богу штормов, грома и ветров. Старый волк, бывало, подолгу стоял на дощатой веранде, молча всматриваясь в окутанную туманами вершину горы, а в его глубоком взгляде сквозила затаённая печаль. Впрочем, меланхолия быстро сменялась суровым воспитательным процессом, и Юкичи щедро раздавал затрещины обленившимся названым сыновьям. Рампо уминал уже вторую корзинку нэрикири — мягких пирожные из смеси белой бобовой пасты и рисового теста. Его младший брат, как и прежде, лежал на дне декоративного пруда, сложив руки на груди и представляя, по его мнению, крайне радостное событие — собственные похороны. Чуть поодаль, Акико, исполняющая обязанности храмовой мико, с остервенением подметала дорожки, думая, что неплохо было бы этой самой метлой раздать щедрых ударов этим дражайшим лентяям! — Дазай, вместо того чтобы лежать на дне пруда и изображать дохлую цаплю, выпей целебный чай, который приготовила Акико. И марш работать, — ровным голосом произнёс Юкичи. — Рампо, такими темпами у нас за один день закончатся запасы сладостей, рассчитанные на два месяца вперёд. У тебя снова разболится живот, и Йосано откажется тебя лечить. Лучше расскажите, удалось ли вам разузнать хоть что-то новое о Короле Убийц? — в голосе Фукудзавы прозвенела холодная сталь, граничащая с многолетней ненавистью и глухой, бессильной яростью. Уже долгих пятнадцать лет великий оммёдзи безуспешно пытался выследить этого кровожадного, безжалостного ублюдка. Неуловимый палач появлялся из ниоткуда, совершал чудовищные по своей жестокости ритуальные расправы и бесследно исчезал с первыми лучами зари, словно растворяясь в тумане. Он оставлял после себя лишь горы трупов, изрубленных на мелкие куски или сброшенных с высоты на острые прибрежные камни, где тела несчастных заживо склёвывали голодные вороны. В этих преступлениях поражало даже не количество смертей, а запредельный, извращённый садизм. Что примечательно, чаще всего жертвами Короля Убийц становились иностранные портовые торговцы, заморские инженеры, их корабли вместе со всеми матросами, а также те японские чиновники, кто активно ратовал за подписание мирных договоров с «иноземными варварами». Разумеется, новые власти Мэйдзи поспешно списывали эти зверства на радикальные подпольные группировки сторонников свергнутого сёгуната, выступавших против торговли с чужаками, что лишь подливало масла в огонь назревающей новой войны. И Рампо, и Дазай месяцами пытались просчитать логику убийцы и предугадать, кто станет следующей целью. Однако с тем же успехом можно было писать вилами по воде: Король выбирал жертв по одному лишь ему ведомому, безумному алгоритму. Сегодня это мог быть высокопоставленный британский посол в Токио, а завтра — зазевавшийся китайский матрос в доках южного Нагасаки. Дазай отлично помнил, как восемь лет назад самураи из княжества Сацума изрубили мечами британского купца Чарльза Ричардсона прямо на оживлённом тракте Токайдо — просто за то, что высокомерный чужак не сошёл с лошади и не поклонился процессии их господина. Наглый вызов обернулся тем, что британская эскадра в ответ безжалостно обстреляла и сожгла дотла город Кагосима. И тогда Король Убийц тоже не прошёл мимо: он проник на флагманский корабль, переломав каждую кость командиру флота и его офицерам. Это вылилось в грандиозный международный скандал, который дипломаты едва замяли, но мерзавец продолжал упорно провоцировать новые вооружённые конфликты. Он тайно снабжал оружием восставших ронинов, но при этом с изощрённой жестокостью вырезал тех из них, кто в последний момент решал сложить мечи. Осаму вылез из сухого пруда, в мгновение ока сбросив с себя маску шутовства, и бесшумно подошёл к брату, сосредоточенно перебирающему ворох бумаг. — Он опять устроил бойню, — Рампо опустил взгляд на исписанные листы, мгновенно выхватывая суть из донесений. — Две недели назад его жертвами стали рабочие из строительной бригады телеграфных линий, — детектив на секунду замолчал, помрачнев. — Тварь посчитала забавным нанизать несчастных на вершину недостроенной вышки, словно куски мяса для просушки. А месяц назад от его рук погибли молодые студенты, едва вернувшиеся с учёбы из-за границы. — Поль Верлен, — процедил сквозь зубы Фукудзава, сделав резкий хриплый выдох. Дазай давно подозревал, что маниакальная зацикленность отца на этом деле связана вовсе не с профессиональным долгом оммёдзи охранять покой гражданских. Нет, интуиция подсказывала Осаму, что здесь крылось что-то глубоко личное. Чертовски личное. Король Убийц в прошлом уничтожил нечто очень дорогое — иначе откуда в голосе этого бесстрастного, сурового воина бралась такая концентрированная, удушающая ненависть? Что заставляло его год за годом, стирая ноги в кровь, идти по следу безжалостного палача? — Я подозреваю, что следующей его целью станет строящаяся железная дорога между Эдо... то есть, Токио и Йокогамой, — закончил Юкичи, до хруста сжав кулаки. — Вот только Верлен может объявиться где и когда угодно, — резонно заметил Рампо. — Отец, вы уже неоднократно пытались устраивать засады на опережение, но каждый раз оставались ни с чем. К нашему огромному сожалению, Верлен — не дикий, ведомый инстинктами зверь. Он хладнокровный убийца, наделённый тёмным бессмертием. И, судя по косвенным уликам, у него есть сообщник. — Верлен, — негромко подал голос Осаму, и его карие глаза опасно блеснули. — Беглый карасу-тэнгу. Пятнадцать лет назад его должны были казнить свои же, но ублюдок сумел сбежать при помощи своего подельника... Как там его звали? — Артюр Рембо, — напомнила Йосано, остановившись рядом с братьями. На ходу перехватив бамбуковую метлу, она скрестила руки на груди и недовольно нахмурилась: — Двое мятежников-радикалов из мира духов, решивших объявить тотальную войну всему иностранному. Мы словно пытаемся поймать сам ветер. Искать этих пернатых тварей по всей Японии... С тем же успехом можно искать иголку в стоге сена на заливных лугах. — Предлагаю выкурить их из гнезда, — негромко произнёс Осаму, и в его карих глазах не осталось и следа от недавнего шутовства. — Поджечь священный бор у подножия, отравить или перекрыть горные источники. Устроить им локальный ад. Верлен — радикальный фанатик, он не вынесет подобного позора и явится сам, чтобы отомстить за осквернение своего дома. Там мы его и встретим. А если стая тэнгу поднимет тревогу и перебьет нас на месте... что ж, одним махом решится сразу две проблемы. — Дазай, — голос Фукудзавы прозвучал словно раскат грома над Курамой. — Я уже говорил тебе: «нет». — Дазай, — тяжело вздохнул Рампо, даже не отрываясь от изучения донесений. — План красивый, вполне в твоем духе: гора трупов и ноль шансов выжить для тебя лично. Но давай смотреть правде в глаза. Твоя слепая ярость не делает тебя глупым, нет. Она делает тебя безумным. Ты ведь хочешь не поймать Верлена, ты просто ищешь повод изящно сдохнуть, прикрываясь местью, — Эдогава наконец оторвал взгляд от бумаг, и его прищуренные зеленые глаза опасно блеснули: — Ты не выстоишь против обученных войне крылатых чудовищ в одиночку. Это изощренное самоубийство, а не рациональный план оммёдзи. Да ты даже до их гнезда на вершине не доберёшься — сломаешь шею на отвесных скалах и обледенелых тропах. Горные духи только посмеются над твоей глупостью, а твой хладный труп оставят на корм самым обычным, приземленным воронам. — Рампо прав, — согласилась Йосано, крепче сжав деревянное древко метлы. — Если и выманивать Верлена, то точно не пожаром. Нужно зайти с другой стороны: попытаться выследить если не его самого, то хотя бы сообщника. Рембо наверняка поможет устроить бойню на железной дороге — для него, как для горного духа, эти паровые машины и рельсы кажутся осквернением священных земель. Нам стоит немедленно ехать в Йокогаму и расспросить местных. Верлен слишком тщательно продумывает свои налёты, а значит, и логово у него где-то неподалёку от побережья. — Я еду, — решительно отрезал Фукудзава. — Рампо, ты со мной. На этот раз тебе необходимо зацепиться за новые улики и вычислить их убежище. Даже бессмертным тэнгу нужно где-то спать, есть и чертить планы будущих казней, — Осаму уже набрал в грудь воздуха, собираясь яростно запротестовать, что он не намерен гнить в этой глухомани, но осёкся под тяжёлым, свинцовым взглядом отца. — И не смей даже смотреть в сторону вершины, Дазай. Я категорически запрещаю тебе приближаться к гнезду тэнгу. Акико, остаёшься за главную. Проследи за братом и не дай ему наделать глупостей, от которых мы потом не отмоемся. — Да, отец, — покорно согласилась мико, изящным движением поправив прядь коротких, чёрных, как вороново крыло, волос. Дазай не рискнул спорить. Опыт подсказывал, что идти против воли Фукудзавы сейчас — выйдет себе дороже. Хотя внутри у Осаму всё клокотало от горькой, удушающей обиды из-за того, что его, словно несмышлёного, капризного ребёнка, заперли дома и отстранили от охоты. Ближе к полудню Фукудзава и Рампо покинули святилище, оставив территорию под молчаливую ответственность младших. Прихожан в этот глухой день не было вовсе — суеверные деревенские жители в последнее время за версту обходили Кураму, шепотом пересказывая друг другу слухи о крылатых тенях. Акико многозначительно пригрозила брату кулаком и ушла в храмовую пристройку заниматься целебными отварами. На священную гору стремительно опускался вечер. Мягкие, сизые сумерки окутали вековые криптомерии у подножия, закатное солнце косыми рыжими лучами лениво скользило по лакированному дереву торий и застывшему каменному пруду. Но Дазай не замечал этой ускользающей красоты природы. Он сидел на ступенях главного зала, бездумно вертя в пальцах сорванную травинку, а все его мысли, до самой последней капли, занимал неуловимый Король Убийц. Как смертному человеку убить то, что наделено бессмертием? Как заставить захлебнуться собственной кровью тварь, которая повелевает ветрами? Но вдруг мрачные мысли Дазая были грубо прерваны, причём самым наглым образом. Скрытые между деревьев боевые дзюфу внезапно громко затрещали и начали стремительно тлеть, источая едкий, противный дым. Волосы на затылке Осаму мгновенно встали дыбом — его внутреннее чутьё оммёдзи буквально взвыло от хлынувшей во двор мощной чужеродной ауры. Здесь был ёкай. Преодолев расстояние до главного зала в считанные секунды, Дазай сорвал со стены освящённый меч, предназначенный для безжалостной борьбы со сверхъестественными тварями. В тот же миг у подножия ворот тории послышался глухой, короткий вскрик, сменившийся яростной грязной руганью. Ловушка сработала безупречно: невидимый защитный барьер схлопнулся, намертво сковывая попавшегося сучоныша. Дазай вихрем вылетел на веранду и бросился к воротам. На каменных ступенях, тяжело дыша, корчилась невысокая фигурка. Из-за сгустившихся сумерек было трудно разглядеть лицо незванного гостя, но Осаму успел заметить, как карающая магия святилища Сусаноо со вспышками выжигает воздух вокруг пленника, насильно прижимая к его спине огромные, иссиня-чёрные крылья, не давая карасу-тэнгу даже шанса взлететь. Крылья исчезли, заставив явившегося демона зайтись ещё более изощрённой руганью в адрес всех оммёдзи — словарному запасу этого выродка могли позавидовать даже бывалые матросы. — Надо же, так у нас на ужин сегодня птичка, — с издевательской, леденящей улыбкой произнёс Осаму. Он плавно и уже не спеша спустился по ступеням и занёс над пленником сверкающее лезвие меча. — Попрощайся с головой, недощипанный петух, — он с удовольствием наблюдал, как демон хрипит из-за сковывающих чар.

«Так тебе и надо, тварь».

— Сам ты петух, ублюдок! — яростно рявкнул в ответ пленник, совершенно не испугавшись занесённого над ним острого клинка. — Где Фукудзава Юкичи? — на этих словах Дазай замер, удивлённо приподняв брови. Смертоносный замах меча остановился в паре дюймов от шеи тэнгу. К нему в силки явно попалась весьма любопытная пташка — редкого, боевого экземпляра, которая вместо того, чтобы молить о пощаде, брызгала ядом. — Я требую аудиенцию! — он корчился, хрипя от боли и тщетно пытаясь разорвать путы дзюфу. — А чаю тебе с дороги не подать? — Осаму язвительно усмехнулся, медленно опуская оружие, но не теряя бдительности. — Отец уехал. Так что кричать бесполезно. Ну и... как зовут нашего гордого павлина? — Накахара Чуя! — буквально выплюнул тэнгу, сделав улыбку Дазая ещё шире.