Обитель Воронов

«Там нет меня, Где на песке не пролегли твои следы, Где птица белая в тоске, Где птица белая в тоске кружит у пенистой воды.

Я только там, Где звук дрожит у губ желанной пристани, И где глаза твои — стрижи И где глаза твои — стрижи скользят по небу пристально».*

Путы дзюфу намертво стянули тело, раскалённым жгутом обвивая руки и ноги — ни единого шанса вырваться. Из горла против воли сорвался короткий, болезненный вскрик: карающая магия оммёдзи тисками сдавила лопатки, насильно заставляя крылья исчезнуть. Спина горела огнём, словно он пропустил с десяток ударов увесистым боккэном Хироцу-сана — к счастью, последние года три Чуе уже в основном удавалось уходить от его атак. Но до чего же эти паршивые ощущения навевали воспоминания! Для полноты картины не хватало только привычно проехаться носом по гравию, глотая дорожную пыль. Но сильнее физической боли Чую бесила представшая перед ним физиономия. На лице стоявшего выше по ступеням юноши читалось ничем не разбавленное, чистое презрение. Эту эмоцию наследный принц горного царства умел распознавать безошибочно — он видел её на лицах детей, юных дев и редких седовласых старцев Обители Воронов, вроде того же Хироцу-сана. Тяжёлое наследство родного отца, щедро наградившего сына клеймом «гнилого яблока» от проклятой яблони. Именно ради головы Поля Верлена Чуя и решился спуститься к подножию Курамы. В его груди глухо, но упрямо билось отчаянное желание доказать: он — не предатель. Он достоин унаследовать престол, и дядя не совершил роковую ошибку тогда, пятнадцать лет назад, подарив ему жизнь на залитой кровью площади. Ублюдок, представившийся Осаму Дазаем, бесцеремонно вздернул его со ступеней, схватив за шиворот, словно котёнка. Чуя, всё ещё скованный подавляющей силой печати, лишь яростно зарычал. Попытался пнуть наглеца в голень, но тут же глухо зашипел — мышцы свело судорогой. Невидимые цепи оплели всё тело, пока проклятая бумажка талисмана продолжала тлеть на его спине. — Я бы не советовал дёргаться, — лениво протянул Дазай, однако по злорадному блеску в его глазах было очевидно: именно этого он желал больше всего на свете. Вид поверженных ёкаев пробуждал в нём глухое, тёмное удовлетворение. — Чем больше ты, петух недорезанный, брыкаешься, тем сильнее тебя припекает защитная магия храма. Насмехаясь, Осаму прицелился и с силой щелкнул тэнгу по лбу. Он натурально упивался своей властью — надо же, в его силки угодила такая редкая, крикливая птица! Чуя дернулся от резкого удара. Физически это было не так больно, но до безумия унизительно — куда хуже, чем жжение от дзюфу. Кровь мгновенно хлынула к лицу, заливая щеки и уши пунцовой краской гнева. Его — наследного принца! — щелкают по лбу, словно нашкодившего дворового мальчишку! — Сучий ты выкормыш! Я официальный посол! — прохрипел Чуя, едва не задыхаясь от ярости и боли. — У меня за пазухой свиток от Его Величества для Фукудзавы Юкичи! — Не думал, что говорящих попугаев в вашем гнезде обучают грамоте, — хмыкнул Осаму. Не давая пленнику опомниться, он легко перехватил его поперек туловища и закинул извивающееся тело карасу-тэнгу на плечо. — Хотя для попугая ты чертовски тяжелый, — признал хафури натужным голосом, едва заметно покачнувшись под весом принца. — Пора переводить тебя на маковые зернышки, а то крылья не поднимут. Наследный принц был бы и рад сострить — уж огрызаться-то он умел ничуть не хуже этого бинтованного мерзавца. От цепкого взгляда Чуи не укрылись хлопковые ленты, плотно оборачивающие запястья Дазая. На этого бешеного что, в лесу дикие звери напали? Если так, то бедные волки — наверняка отравились желчью. Чую тащили через двор святилища безжалостно и грубо, словно мешок с рисом. Принц до последнего надеялся, что его приволокут хотя бы в главный зал для допроса, но у его похитителя были иные планы. Гадкий человечишка резко свернул налево, увлекая свою ношу в густую тень храмовых пристроек. Послышался надрывный скрип несмазанных петель, в нос ударил спертый, затхлый воздух, а в следующий миг Чуя полетел вниз. Осаму бесцеремонно сбросил его на пол хранилища ритуальной утвари — проще говоря, в старый пыльный сарай. Посол, так стремительно разжалованный в пленники, глухо охнул, когда его ребра с размаху встретились с жестким деревянным настилом. Он тут же перекатился на бок, заходясь в глухом кашле — от удара с пола поднялось удушливое облако вековой пыли, которую здесь не тревожили, казалось, последние полвека. Дорогое багряно-красное косодэ принца мгновенно покрылось серым налетом, как и угольно-черные штаны-хакама. Осаму же времени терять не стал. Хафури лениво подошел к заваленной хламом полке и выудил старый, обтянутый пожелтевшей бумагой фонарь-андон. Привычным движением чиркнув кремнем о кресало, он высек сноп ярких искр на трут, поднес тлеющую лучину к масляному фитилю. Маленький огонек неохотно разгорелся, затрещал и наполнил тесное пространство сарая мягким, колеблющимся золотистым светом. Мучимый болью Чуя огляделся. Золотистый свет выхватил из темноты очертания длинных ритуальных мечей-цуруги, покоящихся на деревянных подставках. На стенах тускло заблестели начищенные бронзовые диски священных зеркал-синкё, а в углах, словно безмолвные стражи, громоздились огромные храмовые барабаны-тайко с туго натянутой кожей и тяжелые расписные щиты, украшенные яростным ликом бога Сусаноо. Но по-настоящему жуткими выглядели маски, ровными рядами лежавшие в открытых ящиках на длинных полках. Из полумрака на него таращились вырезанные из дерева и покрытые треснувшим лаком рожи самых разных ёкаев — от хитрых оскалов лисиц-кицунэ, которых Чуя с трудом признал, до гротескных краснолицых чудищ с огромными, длинными носами. Поймав взгляд пленника, Осаму ехидно усмехнулся: — Гляди, твои родственники, — он театрально взмахнул рукой, указывая на длинноносые маски. Только в этот момент до Чуи дошло, какими уродливыми люди воображают его гордых соплеменников. Неудержимая ярость мгновенно ударила в голову, заставляя лицо принца пылать пунцовым пожаром. — О! Вот теперь точно одно лицо! — довольно хмыкнул Дазай, упиваясь эффектом. — ДА НИ РАЗУ! — во всю глотку заорал Чуя, до хруста сцепив зубы. Дядя, конечно, предупреждал, что у подножия горы его вряд ли ждет радушный прием с поклонами, но принц никак не рассчитывал, что его скрутят, словно мелкого воришку, да еще и станут сравнивать с этими гротескными уродцами. Он яростно запыхтел, извергая такие забористые непечатные ругательства, которые совершенно не подобали его высокому статусу титулованной особы. Осаму, пропуская мимо ушей и ядовитые проклятия, и обещания скорой расправы, невозмутимо рылся в сундуке. Наконец он извлек на свет толстую веревку-симэнаву, сплетенную из сухой рисовой соломы и священной бумаги сидэ. Оммёдзи испокон веков использовали её для усмирения непокорных духов. Хафури мгновенно оказался рядом и ловко стянул запястья Чуи за спиной, затянув узел мертвой хваткой. Только убедившись, что пленник надежно связан, Дазай резким движением сдернул с его лопаток догорающий боевой талисман. Чуя судорожно, жадно глотнул ртом воздух. Симэнава, как и дзюфу, блокировала его магические силы, но, в отличие от обжигающей печати, хотя бы не причиняла невыносимой боли. Огонь под кожей наконец угас. Облегчение накатило столь резко, что перед глазами на миг всё поплыло. Кое-как сфокусировав расплывающийся взгляд на невозмутимом лице бинтованного выродка, Чуя хрипло выдохнул: — Почему?.. — Если ты действительно тот, за кого себя выдаешь, отец меня по головке не погладит, вздумай ты тут сдохнуть, — с искренним, неприкрытым сожалением вздохнул Осаму. — А ведь так хотелось выдрать из тебя все перья до единого и выбросить на корм волкам. Хотя даже дикие звери брезгливы, вряд ли бы они позарились на такую падаль, — не переставая разглагольствовать, хафури без малейшего зазрения совести принялся бесцеремонно обыскивать пленника. Первым делом его длинные пальцы бесстыдно скользнули за пазуху косодэ Чуи, проверяя наличие того самого обещанного свитка, а затем спустились ниже. Нащупав под широким поясом-оби твердую рукоять, Дазай ловким движением выудил наружу веер из жестких, отливающих сталью иссиня-черных вороньих перьев — хаутива. — Верни, тварь! Это не игрушка! — зарычал Чуя, сведя рыжие брови к переносице. Накахара был готов буквально лопнуть от клокочущей ярости: у него отобрали личное оружие. Хаутива позволял карасу-тэнгу направлять потоки ветра точечно и безжалостно, не растрачивая резерв магии впустую. Без этого проводника принц превращался в опасную, но слепую стихию — он мог разве что призвать яростный, неуправляемый ураган, который в первую очередь похоронит под завалами его самого, мгновенно истощив до полусмерти. Дазай с неподдельным интересом вертел в руках жесткий, нескладной веер на цельной костяной ручке, оплетенной для удобства хвата тонким кожаным шнуром. Перья были подогнаны друг к другу так плотно и аккуратно, что очертаниями хаутива напоминал лист аралии. В теплом свете масляного фонаря они отливали благородным изумрудным и глубоким фиолетовым глянцем. По ободу веер был скреплен тонкой серебряной чеканкой с гравировкой бушующих волн и облаков — символов родной для тэнгу стихии. — Мух им отгоняешь? — поинтересовался Осаму с широкой, издевательской ухмылкой. — Пожалуй, пусть пока побудет у меня ради всеобщей безопасности. Не хватало еще, чтобы ты тут сквозняк устроил. Я всё лето эту крышу латал не для того, чтобы какой-то недощипанный петух снес ее одним махом, — карие глаза хафури весело блеснули в полумраке. — На мирные переговоры ведь приходят безоружными, не так ли, господин посол? — хмыкнул он, прекрасно зная, что этот выпад пленнику парировать нечем. Дазай поднес веер ближе к лицу, пристально вглядываясь в текстуру перьев. — Погоди-ка... Он что, из твоих собственных перьев сделан? — Разумеется, придурок! — Чуя воззрился на Осаму как на умалишённого. — Откуда, по-твоему, берётся магическая связь между мной и оружием?! — И как, больно было? — с искренней, затаённой надеждой в голосе полюбопытствовал Дазай. Его глаза аж заблестели. — Что «больно»?! — окончательно растерялся тэнгу. — Ну как что?! — Осаму округлил глаза в притворном изумлении. — Перья из задницы выдирать, конечно! — Ты совсем больной?! — задохнулся от возмущения Чуя. — Кто в здравом уме будет себя калечить?! И ПОЧЕМУ, МАТЬ ТВОЮ, ИЗ ЗАДНИЦЫ?! — он сорвался на крик, едва не подпрыгивая на месте. — Во время линьки перья собирал! Сам! И сам же этот веер смастерил! — принц тяжело дышал, яростно буравя взглядом Осаму. Хафури замер с приоткрытым ртом. Его карие глаза распахнулись так широко, словно он только что узрел перед собой по меньшей мере самого бога Сусаноо, спустившегося с небес. — У тебя есть... ЛИНЬКА?! — Дазай согнулся пополам и покатился со смеху. Как бы сильно он ни ненавидел ёкаев, эта картина была выше его сил. Чуя яростно зарычал, до корней волос заливаясь краской гнева и жгучего смущения. А этот сучёныш явно уже вовсю представлял, как надутый рыжий тэнгу сидит на жёрдочке посреди гнезда, злобно каркает на весь мир и осыпáется пухом, словно старая подушка. — ДА ЧТО ТАКОГО-ТО, МАТЬ ТВОЮ?!! — Чуя резко рванулся вперёд, отчаянно желая расшибить зарвавшемуся гадёнышу лоб. В этот момент он напрочь забыл и про секретное поручение дяди, и про священный долг перед всей Обителью Воронов. Единственным его желанием было добраться до наглой ухмылки этого выблядка. Но бежать со стянутыми за спиной руками и онемевшими ногами оказалось той ещё задачей. Чую сильно кренило вперёд, он неуклюже заваливался набок, из-за чего Осаму хохотал ещё громче, ловко уворачиваясь и прячась за пыльными стеллажами. — Я в одной умной книге читал про чужеземных птиц! — весело крикнул Осаму из-за стеллажа, уворачиваясь от очередного тарана в виде разъярённого карасу-тэнгу. — Называются «страусы». Там пишут, — он шутливо пригнулся, пропуская принца мимо себя, — что в минуту опасности они прячут голову в песок. Прямо как ты сейчас! Перед глазами Чуи стояла глухая алая пелена. Кровь буквально бурлила от желания разорвать мерзавца на куски. — УБЬЮ!!! НИКАКОЙ Я НЕ ШТРАУС! — слово было чудным, иностранным, и задыхающийся от ярости Чуя невольно его исковеркал. — Конечно, не Штраус, — охотно согласился хафури. — Нечего себя с приличными людьми сравнивать. Это оскорбительно для Иоганна! — Дазай театрально прижал руку к груди, защищая честь великого композитора. — Штраус музыку пишет, а ты — самый настоящий страус! — Осаму согнулся пополам, отсмеявшись до слез и едва не повалив при этом один из стеллажей со старой ритуальной посудой для подношений. Чуя открыл было рот, чтобы обрушить на противника очередную яростную тираду, когда Осаму наконец утёр выступившую на ресницах слезу. Его лицо мгновенно, с пугающей лёгкостью сбросило шутовскую маску, вернув привычное, обманчиво-ленивое выражение. — Ладно, пташка, пошутили и хватит, — вздохнул он, возвращаясь к пленнику. Чуя, тяжело и часто дыша, в этот миг ненавидел всё живое в радиусе десяти ри. Он буравил хафури диким, обещающим скорую и мучительную смерть взглядом. Если бы глазами можно было метать грозы, карасу-тэнгу непременно испепелил бы этого наглеца на месте, смакуя каждую секунду его агонии. Осаму же подошёл вплотную. Прежде чем Чуя успел хотя бы дёрнуться или попытаться укусить его за нос, длинные, прохладные пальцы бесцеремонно скользнули под воротник дорогого багряного косодэ, пробираясь за пазуху — в глубокое потайное пространство футокоро. — Ты что творишь, ублюдок?! — ощетинился Чуя, отчаянно извиваясь под его руками. — Лапы убрал!!! — Мне же нужно найти обещанное письмо, — услышал принц ленивый, сонный ответ, который возвел его желание устроить кровавую расправу в абсолют. Чуя горячо, прерывисто дышал хафури прямо в шею, но Осаму это нисколько не смущало. Холодные пальцы скользнули глубже, коснувшись чувствительной кожи на груди Чуи, отчего тэнгу невольно вздрогнул всем телом. Вскоре мерзавцу удалось нащупать сквозь тонкий шёлк белья твёрдый предмет. С тихим шорохом он выудил наружу плотный бумажный свиток, перевязанный алым шнуром и скреплённый личной красной печатью правителя Обители. — Или ты планировал своё послание прокаркать? Боюсь, нашему наставнику такой формат не по душе, — Осаму пожал плечами и, не останавливаясь, ловко выудил своими загребущими руками ещё несколько вещей: холщовый мешочек, флягу с водой и короткий кинжал искусной работы в лакированных ножнах. — Так, твою железяку я тоже забираю, а то уколешься ещё, — самодовольно хмыкнул Осаму, откладывая кинжал к уже конфискованному вееру. Он с любопытством потянулся к холщовому мешочку и развязал тесьму. — Ну-ка, что тут у нас? Сушёные черви и жучки? Или дохлые ящерицы на закуску? — ТЫ АДЕКВАТНЫЙ ВООБЩЕ?! ЧТО ЗА ИДИОТСКИЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ?! — взвился Чуя, едва не задохнувшись от возмущения. Дазай тем временем невозмутимо вытряхнул на ладонь горсть очищенных кедровых орехов и спелой лесной голубики. Он разочарованно вздохнул, явно надеясь обнаружить внутри мешочка что-то куда более экзотическое. Хотя бы сушёных кузнечиков в меду! — Эх, какая скука... Ну ладно, сойдёт за лёгкий перекус! — Осаму, не думая ни секунды, забросил награбленное прямо себе в рот и с удовольствием заработал челюстями. Чуя смотрел на него с таким выражением лица, будто мечтал медленно и мучительно содрать с этого наглеца кожу. У него на глазах этот бинтованный паразит только что бесстыдно сожрал его дорожные припасы! Насытившись, хафури лениво потянулся к бумажному тубусу и без лишних церемоний сломал сургучную печать. — Эй! Это послание для господина Фукудзавы Юкичи, отброс! — яростно процедил Чуя, тщетно пытаясь напомнить осквернителю чужой собственности о правилах приличия. — Да-да, я не страдаю слабоумием, — усмехнулся Осаму. — Только вот, пташка, мне нужны веские доказательства, что ты действительно тот, за кого себя выдаёшь. Кормить за казённый счёт бешеного воробья, залетевшего в наш дом, в мои планы не входит, — хафури назидательно погрозил ему пальцем. — Отец вернётся дней через пять, не раньше. Так что пока здесь посидишь, покукуешь. Точнее, покаркаешь, прошу прощения, — Дазай неторопливо развернул свиток, вчитываясь в ровные столбцы иероглифов. — О, надо же, написано на человеческом японском! А я-то ожидал увидеть следы от грязных лапок. Ну или сплошное «кар-кар-кар» по всей бумаге. Чуя прекрасно знал, что именно написано в этом послании. Дядя лично дал ему прочесть письмо перед отправлением, чтобы племянник точно понимал, какую весть несёт и чего стоит ожидать от встречи с главой оммёдзи. Только кто же мог предугадать, что Фукудзавы в храме нет, а он сразу по прибытии угодит в лапы несносного мальчишки с абсолютно невыносимым, садистским характером! — Я не могу ждать пять дней! — В глазах Накахары блеснула холодная сталь, стирая остатки юношеской обиды. — Верлен готовит теракт на железной дороге! Я должен разыскать Фукудзаву Юкичи, прежде чем прольётся кровь! Как ты не понимаешь: погибнут ваши же люди, люди из плоти и крови! — Тоже мне новость, — равнодушно отозвался Дазай, даже не подняв головы от свитка. — Я, Рампо и отец уже давно просчитали, что рано или поздно этот ваш крылатый монстр устроит бойню на путях. Собственно, потому отец и Рампо уехали в столицу — чтобы опередить его, пока он не определился с точной датой и местом, — хафури произнёс это так буднично и холодно, словно речь шла об обычном прогнозе погоды, а не о человеческих жизнях. — ВЕРЛЕН УЖЕ ОПРЕДЕЛИЛСЯ С МЕСТОМ! — рявкнул Чуя, подавшись вперёд насколько позволяли путы. — Твой отец зря теряет время и силы в столице! — Он тяжело перевёл дыхание, пытаясь унять клокочущую ярость. — Верлен — кровавый эстет до мозга костей, он не станет устраивать погром посреди глухого поля! — Эта тварь полностью безумна, — холодно возразил Осаму, даже не дрогнув. — Он резал пьяных цинских матросов в портах Иокогамы просто от скуки. Пытаться найти здесь хоть каплю здравого смысла — пустая трата времени. У сумасшедших радикалов нет мотивов, понятных нормальным людям. Точнее, их мышление настолько извращено, что просчитать его математически невозможно. Всё, Воронёнок, закрой клюв и дай мне наконец прочитать, что здесь написано, — Осаму прищурился, поднося бумагу поближе к пляшущему пламени фонаря, чтобы разобрать витиеватый, изящный почерк Короля Воронов: «Главе святилища Сусаноо, великому и почтенному оммёдзи Фукудзаве Юкичи. Да будет Вам известно, почтенный Фукудзава, что я, Мори Огай, нынешний Король Воронов и владыка священной горы Курама, направляю к Вам своего племянника и единственного наследника престола Обители — Накахару Чую. Пятнадцать лет минуло с тех пор, как Поль Верлен, мой бывший зять и презренный изменник, бежал с места казни вместе с Артюром Рембо, оборвав жизни восьмерых стражников и посеяв смуту среди нашего народа. Всё это время он сеял хаос на землях смертных, безжалостно истребляя чужеземцев и жителей Эдо, ведущих с ними дела. Своим безумием Верлен навлёк на нашу страну гнев иностранных держав — чего стоит один лишь сокрушительный обстрел Кагосимы британским флотом. Ныне его гордыня достигла предела. Согласно донесениям нашей разведки, он вознамерился уничтожить строящуюся железную дорогу между новой столицей, Токио, и портовым городом Йокогамой. Верлен планирует подорвать мост над рекой Рокуго. Однако здесь удача на нашей стороне. Даже если Верлен подложит несколько бочек пороха, одна лишь взрывная волна не способна снести прочное железное основание моста. Воспользоваться же своим веером для точечного удара стихией ветра он не сможет, ибо его личная хаутива была конфискована у него ещё в 1855 году, а сотворить новый веер можно лишь непосредственно в святилище нашей Обители. Благодаря Вашим личным стараниям, в 1863 году своего веера лишился и Рембо, за что я выражаю Вам глубочайшую признательность. Безмерно сожалею, что в тот раз этим мерзавцам всё же удалось ускользнуть, хотя победа была так близка. Теперь Верлену и Рембо жизненно необходим древний артефакт нашей Обители — Копьё Ятагарасу. Это оружие способно высвобождать концентрированную волну сжатого воздуха колоссальной разрушительной силы, действующую подобно тарану. Я лично создал его в далёком 1797 году, дабы отгонять обнаглевших вороватых кицунэ подальше от наших священных границ. Если Верлен сумеет завладеть копьём и использует его мощь во время подрыва пороховых бочек, от великого моста Рокуго не останется ничего, кроме выжженного кратера. К моему огромному сожалению, в Обители всё ещё остаются тэнгу, верные безумным идеям Верлена. Об этом я узнал слишком поздно, перехватив двоих шпионов при попытке похитить Ятагарасу. И я не сомневаюсь, что это лишь начало. Верлен проливает кровь невинных, оскверняет чужеродным железом священные земли и грозит навлечь гнев иноземных держав на гору Курама. Его последняя выходка на телеграфной линии лишила меня выбора. Среди карасу-тэнгу назревает раскол, и я более не имею права оставаться в стороне. Правительство Мэйдзи уже стягивает войска к Йокогаме. Если Верлен уничтожит это новое чудо прогресса, что зовётся поездом, летящем по той самой железной дороге, прольётся кровь, которая затопит и твою семью, и мою Обитель. Император не спустит это на тормозах. Новая армия пойдёт на Кураму карательным походом, и под удар попадут все без разбору — и люди, и ёкаи. Я отправляю к Вам Чую, самое дорогое, что у меня есть, — моего племянника и наследника. Его жизнь в Ваших руках — и это залог того, что я не замышляю предательства. Он достаточно вырос, чтобы держать удар. У нас один враг, Юкичи. Либо мы вместе преподнесём людям голову Короля Убийц, либо новая эпоха похоронит нас в одной могиле. Не мне напоминать Вам, какую боль в прошлом причинил Верлен своими злодеяниями, разрушив вековой мирный договор между горным народом карасу-тэнгу и кланом оммёдзи. Вы не хуже меня знаете, какую цену мы заплатили за его безумие, и не было ни дня, чтобы я не вспоминал наш страшный, проклятый разговор под клёном близ реки Кибунэ. Я прошу Вас забыть обиды прошлого и вновь объединить наши силы против общего врага. С уважением, Мори Огай, Король Обители Воронов». В самом конце свитка красовалось несколько странных, угловатых росчерков, которые Осаму мысленно принял за обычную пробу пера. Надо же, даже горный король жмотит бумагу! Нет бы на отдельном листке чернила опробовать. Хотя что взять с этих дикарей? Наверняка на вершине Курамы чистая бумага — страшный дефицит. — Ладно, заложник царских кровей, — Дазай небрежно свернул свиток. — Раз уж ты официально у нас «гарант мирного пакта», убивать я тебя, так и быть, пока не буду. Но и в жилые комнаты пустить не могу: Акико убьёт меня, если я притащу в дом блохастую лесную птицу. Так что обживай местное гнездо. Тут сухо, мышей почти нет, а старые маски на стенах составят тебе отличную компанию. Похожи ведь, я же говорил! — ДАЗАЙ, УБЛЮДОК! А НУ РАЗВЯЖИ МЕНЯ! — полетело ему в спину. Чуя добавил ещё несколько нецензурных выражений, пока Осаму, весело насвистывая, направился к выходу из сарая, унося с собой веер, кинжал и остатки чужих ягод. Тэнгу был вне себя от злости: с ним, наследным принцем, ещё никогда так не обращались! В мыслях он ругал ещё и себя, что повёлся на провокации этого гадёныша и выставил себя истеричным придурком. Впрочем, его самотерзание не продлилось долго. Не успел самодовольный Дазай даже коснуться ручки двери, как та с грохотом распахнулась. На пороге стояла разъярённая Йосано. В этот миг она больше напоминала свирепую фурию, нежели кроткую служительницу синтоистского святилища. Пожалуй, сам громовержец Сусаноо испугался бы её гнева и поспешно ретировался куда-нибудь в тёмное царство Ёми, лишь бы подальше от греха. — СКОЛЬКО. МОЖНО. ОРАТЬ?! — чеканя каждое слово, прошипела мико. Фиолетовый отлив её глаз потемнел, напоминая грозовые тучи посреди шторма. Она сжимала в руках метлу с таким видом, будто твёрдо вознамерилась забить ей любимого названого брата до полусмерти. И этот аргумент выглядел чертовски весомо. — Я ПЫТАЮСЬ СПАТЬ! — Акико замахнулась было древком на Осаму, но тут её взгляд упал вглубь сарая, выхватив силуэт Чуи. — Это ещё что?.. О ками-сама, Осаму, ты ещё и своего дружка-выпивоху сюда притащил?! Бухаете втихаря, да?! — она с глухим стуком припечатала метлу к деревянному полу. — ЧТО?! — в один голос рявкнули оба и тут же гневно уставились друг на друга. — Да этот бинтованный придурок меня обокрал!!! — первым выдал Чуя, указывая подбородком на зажатые в руках Дазая трофеи. — А он заявился к нам посреди ночи без спросу! — ничуть не смутившись, возмутился в ответ Осаму. — И вообще, Акико, этот недощипанный воробей — тэнгу с горы! Настоящий ёкай! — И официальный посол! — яростно вклинился Чуя, звеня путами. — У меня срочное и крайне важное дело к главе святилища, Фукудзаве Юкичи! При упоминании имени приёмного отца сонная дымка окончательно слетела с лица Йосано. Она нахмурилась, переводя тяжёлый, цепкий взгляд с взъерошенного рыжего юноши со связанными руками на своего абсолютно довольного жизнью брата. Накахара замер, затаив дыхание. Глядя на её строгие жреческие одежды, принц тэнгу искренне понадеялся, что хотя бы эта благородная дева проявит благоразумие, мудрость и подобающее её сану почтение к чужеземным дипломатам. — Карасу-тэнгу, значит? — хищно поинтересовалась Акико, подходя ближе. — Принц! — поспешно добавил Чуя. Грозный вид этой девицы подсказывал ему, что она может быть куда опаснее, нежели бинтованный придурок. Сам Осаму, к слову, сейчас посматривал на младшую сестру с явной опаской. Прожив под одной крышей столько лет, хафури прекрасно знал: получить от Акико на орехи можно очень быстро, бесконечно легко и чертовски больно. — А я врач! — безапелляционно представилась мико. — Акико Йосано, — она бесцеремонно схватила Чую за подбородок и грубо повернула его лицо к тусклому свету фонаря. — Хм, зрачки не вертикальные, на свет реагируют отлично... А в старых свитках пишут, будто у вас вместо лиц уродливые клювы! Врут безбожно, — Йосано задумчиво отпустила его и почесала подбородок. — Послушай, раз ты летаешь, твои кости по определению должны быть пористыми и куда легче человеческих. Ну-ка признавайся, сколько ты весишь? — Как хорошая груда камней он весит, — буркнул из-за её плеча Осаму. — Едва дотащил его досюда, чуть спину не сорвал. Я бы этого бройлера подержал недельку на пустом рисе и воде, а то этот страус скоро вообще в воздух подняться не сможет. — УБЬЮ-У-У! — завыл Чуя, бросаясь вперёд. — Сначала освободись, гроза морей! Лапки-то связаны! — ехидно парировал хафури, прячась за плечо младшей сестры. — А НУ ЗАКРЫЛИ РТЫ ОБА! — громко рявкнула Йосано, перекрикивая обоих. Она ни на миг не испугалась грозного тэнгу, хотя видела живого горного духа впервые в жизни. С раннего детства Акико училась не священным танцам, а суровому врачеванию. Её наставник Фукудзава Юкичи прошёл через ад Бакумацу, видел сотни смертей и лично зашивал рваные раны от катан прямо на поле боя. Именно от этого старого волка Акико получила свои первые практические уроки медицины, когда он забрал её, осиротевшую и испуганную, к себе в святилище после гибели всей её семьи. И здесь, в храме Сусаноо, помимо отца её ждали два названных брата-бездельника, на которых медицинские навыки приходилось отрабатывать с завидной регулярностью. — Осаму, тащи его в дом, — скомандовала Акико, уперев руки в бока и окинув Чую оценивающим взглядом. — Будем его препарировать... То есть я хотела сказать — лечить! — Я здоров! — поспешно выкрикнул принц, изо всех сил вжимаясь спиной в деревянную стену сарая. — Никаких жалоб нет! — А я вижу глубокие царапины на лице! И жуткие синяки от твоих верёвок, Осаму! — непреклонно отрезала Йосано. — Раны нужно немедленно промыть и обработать. Не хватало ещё, чтобы у нашего гостя начался сепсис! Чуя понятия не имел, что такое «сепсис», но из уст этой сумасшедшей девицы слово прозвучало как смертный приговор. Дазай тихо хмыкнул, послушно сворачивая бумагу обратно в плотный тубус. Он передал сестре фонарь, чтобы не споткнуться в темноте о что-нибудь непременно острое и очень болючее. — Ну пошли, птичка, — ехидно позвал он, закидывая свиток за пазуху. — Накормим тебя зёрнышками с барского плеча. Осаму так и не понял, что держал в руках. Только сам Чуя знал: дядя Огай предвидел, что официальное письмо могут перехватить чужие люди. А потому прямо под текстом, замаскировав под небрежную пробу пера, Король Воронов оставил скрытую приписку. Это был тайный слоговой шифр ёкаев, которым веками пользовались исключительно главы кланов. Чуя, как единственный наследник престола, прочёл его без труда. Сквозь хаотичные росчерки на полях проступали короткие, полные затаённой боли строки, адресованные лично Фукудзаве Юкичи:

«Ты знаешь, без тебя ни дня прожить нельзя мне, видимо...».