Обретая дом

Гуку очень хочется сделать что-нибудь для Тэхёна. Он понимает, что в реальности ему практически нечего тому предложить. Всё, что у него есть — это работа, но, рассмотрев эту мысль под разными углами, Гук приходит к выводу, что это на самом деле неплохой вариант. Им нужны сотрудники. Тэхёну атмосфера современной молодежной сети подойдёт намного лучше, чем сомнительная забегаловка с ещё более сомнительным контенгентом. И даже если бы Гук выбирал непредвзято — вряд ли бы нашёл на эту должность кого-то лучше Тэхёна, ведь тот действительно ответственный, приветливый и внимательный. И так в дальнейшем Гук сможет хоть что-то о нём узнавать… И Гук пишет ему сообщение с просьбой приехать в будущее кафе, где всё ещё продолжаются строительные работы, подходящие, правда, к своей завершающей фазе. Присутствие на объекте Ким Тэджона Гука не смущает — тот уже в курсе их знакомства и не мог не знать, с кем Тэ провел воскресенье. Однако Чон всё же надеется, что близость отца своего… (кого, Гук?)… хм. Что близость отца Тэхёна поможет ему не терять голову и сохранять официальный тон беседы, хотя бы частично. И именно Ким старший первым замечает, как Тэ проскальзывает в помещение, где ещё пахнет лаком, но уже — и кофе из пробной партии. -Адыль, — удивляется мужчина. — Сын. Что-то случилось? Дома всё нормально? -Аппа! Да, всё хорошо. Я просто… -Это я его пригласил, Тэджон-щи. Оба Кима оборочиваются на подходящего к ним Чонгука, и Тэ мгновенно начинает улыбаться. Он выглядит так, словно в нём включилась внутренняя иллюминация. Его эмоции и правда очень живые, яркие и очевидные. Гуку хочется сжать его в объятиях и прикоснуться к виску губами, жадно вдыхая аромат яблочного шампуня с растрёпанных ветром кудряшек… Но он ограничивается приветственным кивком. -Тэхён, — они просто смотрят друг на друга, и пусть весь блядский мир подождёт… -Как тебе тут? — «отвисает» Гук. -Хм? А, мне нравится. Очень уютно. -Это хорошо. Пойдём, покажу тебе, что тут к чему. Гук проводит ему небольшую экскурсию, рассказывая и об этом кафе конкретно, и о сети в целом. Руки он держит в карманах, потому что те помимо воли так и тянутся — прикоснуться, обнять, погладить, поправить волосы — но Чон не разрешает себе, и Тэхён тоже не решается потянутся первым. -Мы довольно широко известны тем, что очень student friendly, и речь не только об основной категории наших клиентов, но и о сотрудниках. Мы можем договориться и о гибких графиках, и об отпуске на время экзаменов, так что, если бы тебе было это интересно — я хотел бы предложить тебе тут должность бариста. Тебе и, если для него подобное актуально, то и Чимину. Полагаю, вместе вам тут будет не скучно… Если у тебя ещё есть знакомые, с которыми тебе комфортно и им нужна подработка, приводи, обсудим. Что скажешь? -Но… У меня уже есть… -Я знаю. Знаю. Я не настаиваю. Просто пришло в голову. Хочу, чтобы и ты знал, что у тебя есть такой вариант тоже. Гук решает сменить тему. -А пока — садись. Попытаюсь вспомнить молодость. Будешь нашим первым клиентом в Дюранго — на удачу. Тэхён растерянно осматривается — мебель ещё не завезли, и куда именно ему предлагают садиться не совсем понятно, но Гук похлопывает по барной стойке, с трудом удерживаясь от соблазна младшего на неё под-са-дить. Конечно, этого хочется, как хочется и удобненько разместится между его раздвинутых ног, вжать его в себя и целовать, пока в лёгких кислород не кончится. Но это желание — даже не в первой десятке сейчас. Куда больше хочется приготовить ему каждый напиток из их меню и кое-что по собственному рецепту, и отслеживать его реакцию. Обсудить интерьер не только кофейни — но и их будущей гостиной. Не просто немного побыть рядом, но и уйти отсюда — вместе… Чонгук повязывает фартук, туго затянув пояс, так что контраст узкой талии и широких плеч становится ещё более очевидным, и начинает колдовать над новенькой хромированной кофемашиной. Его руки действуют четко и быстро — мышечная память работает на ура, хотя это давно уже — не его работа. Тэхён, что так и не сел на стойку, а просто прислонился к ней поясницей, следит за ним, как заворожённый, пока перед глазами не возникает чашечка эспрессо на белоснежном блюдце. -Это только кажется сложным, но поверь — ты быстро освоишься и у тебя будет получаться даже лучше, чем у меня. Тэхён даже не переводит взгляда на дымящийся напиток — он смотрит только на Гука, и взгляд у него сейчас такой выразительный, что он не просто говорит о влюбленности — он кричит о ней в мегафон, размахивая радужным флагом с крыши бронетранспортёра. Чон, правда, не может сейчас видеть себя со стороны и не понимает, что его взгляд — точно такой же. Зато это видит Ким Тэджон. — Он кофе не любит, — спокойно вмешивается господин Ким, проходя мимо. Тэхён замирает. — Тэхён-а, — уже мягче, но безапелляционно, — поезжай домой. Короткое замешательство, почти протест — но тот гаснет, не успев оформиться. — Арасо, аппа… Он ставит чашку, всё ещё полную, на столешницу, благодарит поклоном, не поднимая больше глаз — и уходит. И только когда дверь за ним закрывается, Гук понимает, что всё это время стоял, затаив дыхание. До конца дня все делают вид, что просто работают. Но воздух уже наполнился электричеством и предчувствием приближения чего-то неминуемого. И Гук не видит смысла пытаться от этого бежать. В конце концов — он никогда и не забывал о последствиях. Когда начинает темнеть и рабочие расходятся по домам, они остаются вдвоём. -Господин Чон, мы могли бы поговорить? О личном. -Конечно, Тэджон-щи. Они выходят во внутренний дворик. Здесь тише, прохладнее, и запах стройки почти не ощущается. Несколько секунд проходят в молчании. Ким старший прислоняется к стене, достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает, глядя куда-то вдаль. Гук просто стоит рядом, не торопит. — Тэхён не умеет скрывать эмоции, — начинает господин Ким спокойно. — Вы, думаю, уже заметили. Гук кивает. Сложно было не заметить. — И происходящее между вами… очевидно. Без обвинения. Без давления. Просто констатация. Гук не перебивает. — Я не собираюсь быть злодеем в этой истории, — продолжает он. — И мешать вам тоже не собираюсь. Пауза. — Но вы должны понимать, с чем имеете дело. Гук чуть напрягается, но взгляд не отводит. — Когда ему было четырнадцать, он признался нам с матерью в своих… предпочтениях, — голос остаётся ровным, но в нём появляется тяжесть. — Стоял на коленях. Плакал. Будто мы собирались… не знаю… отказаться от него. Короткая усмешка. Горькая. — Мы не удивились. Мы…предполагали. Чувствовали. Гук ощущает, как внутри что-то сжимается. — Мы его приняли. Пауза. — А вот остальные — нет. И дальше слова ложатся уже иначе. Тяжелее. — Он долго молчал. Ничего не рассказывал. Пока это не стало невозможно скрывать. Гук уже не двигается. — Синяки. Порванные вещи. Оскорбительные граффити под окнами. Каждое слово — как отдельный удар. — А потом — больница. И вот теперь голос впервые даёт трещину. Её пытаются спрятать за затяжкой, но Гук уже услышал. — Его избили так, что… — он на секунду отворачивается. — Я с трудом его узнал. Тишина. — Сломанная рука. Рёбра. Сотрясение. Гук сглатывает. — Тогда я понял, что дальше ждать нельзя. Поднял все связи, которые у меня были. Искал любой вариант. Он делает короткий жест рукой — как будто обводит пространство вокруг. — И вот мы здесь. Молчание затягивается. И в нём уже нет ни стройки, ни работы, ни планов. Только это. — Я не считаю вас плохим человеком, Чонгук-щи, — говорит он наконец. Гук поднимает взгляд. — Я просто надеюсь, что вы понимаете, что делаете. Пауза. — И что не будете обещать ему того, что не сможете… Ещё тише: — Или не планируете выполнять. Гук не помнит, как они распрощались, ни как он добрёл до гостиницы. Перед глазами так и стоит образ Тэхёна, такого хрупкого, совсем юного — на больничной койке, почти не различимого за бинтами и трубками… А в ушах — противный писк приборов. И вместе с тем Гук внезапно осознает, что его застенчивый и робкий тонсэн на деле оказался гораздо честнее и…гораздо храбрее его самого. Потому что при любых обстоятельствах оставался собой. А Гук… А Гук просто придурок, попавшийся ему на пути. Потому что Гук ни хрена блять не понимает, что он творит. И почему с упорством бешеного барана продолжает упрямо тащиться по дороге, что ещё в самом начале была обозначена огромной неоновой вывеской «тупик». Он сжимает челюсть, проводит рукой по затылку, будто это может помочь «перезагрузиться». Не помогает. Обычно всё просто: цель — действие — результат. Люди — эпизоды. Контакты — временные. Чёткие границы. Чёткие сроки. Денвер. Он почти усмехается. Ему уезжать. Совсем скоро. Вернуться к жизни, где всё понятно, где никто не смотрит на него так, будто… будто в нём есть что-то, кроме функции. Но вот только он и сам не умеет по-другому… Тэхён — это чудо, которое с ним случилось. Но. Он не готов. Не готов менять свою жизнь. Не готов объясняться. Не готов вытаскивать это наружу — перед друзьями, коллегами… семьёй. Не готов перестать прятаться. И самое паршивое — он понимает это не сейчас. Он всегда это знал. Эти установки — буквально несущие конструкции его личности, которые он взращивал в себе больше десятилетия, и Гук знает, как быть без Тэхёна, но вот как быть с ним… Гук медленно выпрямляется, проводит рукой по лицу. — Трус, — констатирует он своему отражению в темном окне номера. — И лицемер. Потому что всё это время он позволял Тэхёну смотреть на себя так, будто… будто у них есть хоть какое-то «потом». А его нет. И не будет. Не в той форме, в которой это нужно Тэхёну. Не в той, которую тот… заслуживает. Всё, что может реально предложить Гук — редкий секс во время его контрольных визитов, но только так, чтоб никто не узнал… И сама мысль предложить подобное Тэхёну вызывает тошноту. Этот малыш достоин того, чтобы его партнёр с гордостью вёл его по жизни, хвастаясь всем и вся, какое непостижимое сокровище ему досталось. А прятать его по углам, укрепляя в убеждении, что он — что-то постыдное и неправильное — нет. Просто «нет», ни за что и не обсуждается. Тэхён заслуживает всего самого лучшего. А Гук — не тот, кто сможет ему это дать. И значит — остаётся лишь одно. Вот так это и происходит. Чонгук впервые за многие годы позволил себе ослабить контроль, и вот итог: теперь ему предстоит разбить чужое сердце. И своё вместе с ним. Гуку очень хочется оттянуть этот момент. Отложить. Очень хочется этого не делать. Но тянуть с этим разговором и прятаться от правды означало бы мучать их обоих. И если Гук считает, что сам он мучения более чем заслужил, то Тэхён — не заслужил ни капли… Но ведь он ещё такой молодой, и такой замечательный! У него наверняка всё ещё будет — настоящая любовь, настоящий роман, достойный и надёжный партнёр рядом…почему же при мысли об этому Гуку хочется глотку перегрызть этому потенциальному мужику? Но все эти свои желания Гуку сейчас надо засунуть глубоко в собственную задницу, туда же, куда ранее запихнул свою совесть и здравый смысл: когда переплетал их пальцы; когда целовал; когда позволял Тэхёну на-де-я-ться и мечтать. К вечеру в помещении почти тихо. Он сидит за временной стойкой, перед ним — чашка с остывшим кофе, к которому он так и не притронулся. Время тянется медленно, вязко, как будто назло. Он уже несколько раз прокручивает в голове разговор. Ставит слова на место. Убирает лишнее. Делает их короче, жёстче, безопаснее. Так, чтобы не оставить лазеек. Так, чтобы самому не свернуть в сторону. Когда за стеклянной дверью мелькает движение, он сперва чувствует, и лишь потом — видит. Зная, что у тонсэна сегодня короткий день на работе, Гук ещё утром написал ему с просьбой приехать после смены в second mile, получив в ответ лаконичное «Хорошо, Чонгук-щи». Тэ аккуратно паркует велосипед и, легонько постучав, заходит внутрь. Гук тут же поворачивается к нему и… Блять. На младшем — опрятная приталенная рубашка, кажется даже совсем новая, точно не одна из его рабочих. Узкие тёмно-синие брюки. Чистенькие кросовки. И даже непослушные кудри уложены так, что понятно сразу — времени на это ушло немеряно. Тэхён готовился к этой встрече. И он приехал на свидание. Гук пытается — и не может — вспомнить ни одного случая в своей жизни, когда ощущал бы себя большим мудаком, чем сейчас. Но быстрее, чем он успевает себя оставить, с его губ срывается: — Чудесно выглядишь, Тэ. Тэхён замирает на полушаге. — Спасибо… — тихо, и эта улыбка — мгновенная, живая, такая, какую невозможно подделать. А Гук практически молится, чтобы его сейчас пронзило на месте какой-нибудь мистической молнией. Но, разумеется, ничего подобного не происходит. Гук делает глубокий, тяжёлый вздох. И заставляет себя произнести: -Тэхён. Нам надо поговорить. Тэхён не сразу реагирует. Секунду просто смотрит — будто проверяет, не послышалось ли. Потом чуть склоняет голову набок, и на губах появляется слабая, почти неуверенная улыбка. — Хорошо… Пауза. — О чём? Спокойно. Без напряжения. Как будто это может быть что-то обычное. Работа. Учёба. Что угодно. И только через мгновение — едва заметно — в его взгляде мелькает тень. Осознание. Ни разу за всю историю человечества эта фраза не предвещала ничего хорошего. Улыбка становится слабее. Но всё ещё держится. Как будто он сознательно не спешит делать выводы. Не хочет. Гук видит это слишком ясно. И от этого говорить становится сложнее, чем он рассчитывал. Он же всё продумал. Коротко. Чётко. Без лишнего. Почему сейчас это не работает? — Я… — он делает вдох, медленный, выверенный, — думаю, нам не стоит… продолжать. Тэхён моргает. Раз. Второй. Слова, кажется, доходят не сразу. — Не стоит… что? — тихо переспрашивает он, почти автоматически. И вот это «что» — оно ещё живое. Ещё надеется на другой ответ. Гук на секунду закрывает глаза. — Это, — короче. Жёстче. — То, что между нами происходит. Тишина падает резко. Тэхён больше не улыбается. Но и не отводит взгляд. Просто смотрит. Дольше, чем обычно. Как будто пытается сопоставить услышанное с тем, что было… вчера. Позавчера. Все эти взгляды, слова, прикосновения. — Я… — он делает вдох, но голос всё равно чуть подводит, — я что-то сделал не так? И вот здесь у Гук буквально захлёбывается внутренним криком. Потому что это — первое, о чём он думает. Не «почему». Не «ты серьёзно». Не «ну ты и козёл!» А что он сделал не так. Гуку было бы намного — нам-но-го проще, если бы Тэхён на него накричал или запустил кофейником… Но видеть его сейчас таким…застывшим, разбитым — совершенно невыносимо. Гук резко качает головой. — Нет. Слишком быстро. — Нет, ты… ты всё делал правильно. И это правда. Хуже всего — это правда. Тэхён на секунду опускает взгляд. Переваривает. И снова поднимает — уже осторожнее. — Тогда… почему? Тихо. Без давления. Он правда очень хочет понять. Гук сжимает челюсть. Вот здесь всё должно было быть проще. Рационально. Правильно. Но почему-то именно сейчас слова цепляются, ломаются, не выстраиваются так, как он планировал. Потому что одно дело — решить. И совсем другое — сказать это ему в лицо. Гук на секунду отводит взгляд. Не потому что не может выдержать — может. Просто… так проще собрать слова. Он уже говорил это в голове. Несколько раз. Разными формулировками. Ни одна не звучала правильно. — Я никогда… — он запинается, едва заметно, и это раздражает, — не был в отношениях. Тэхён чуть хмурится. Не понимает. Пока не понимает. Гук делает короткий вдох, продолжает — уже ровнее, жёстче, будто возвращаясь в привычную форму: — Ни с девушкой. Ни с кем вообще. Пауза. Слова висят между ними, не сразу находя место. Тэхён моргает, и в его взгляде появляется что-то новое — не страх, не обида… попытка сложить картину. — Это не потому что не было возможностей, — добавляет Гук, почти сухо. — Просто… я не видел в этом смысла. Он пожимает плечами — коротко, как будто речь идёт о чём-то незначительном. Не получается. Потому что это уже давно не «незначительное». — И… — он делает паузу чуть длиннее, чем нужно, — моя ориентация — это не то, о чём кто-то знает. Теперь Тэхён замирает по-настоящему. Смотрит на него внимательнее. Слишком внимательно. — Ни друзья. Ни коллеги. Ни семья. Гук чувствует, как внутри поднимается привычное — холодное, чёткое — состояние, в котором всё раскладывается по полкам. — И я не планировал это менять. Тишина становится плотнее. Тэхён опускает взгляд на несколько долгих секунд, будто даёт себе время это принять. Понять. Или хотя бы не отреагировать слишком резко. Гук продолжает, уже почти не останавливаясь — как будто если сейчас замолчит, то не сможет закончить: — Я не знаю, в какой момент это… вышло из-под контроля. Короткая усмешка. Без радости. — Я не должен был этого допускать. И вот это — честно. Жёстко. Тэхён снова поднимает глаза. И теперь в них уже нет той открытой, светлой радости, с которой он сюда заходил. Есть что-то другое. Осторожное. Собранное. Но он всё ещё слушает. — Это не может продолжаться, — говорит Гук тише. — Не только из-за расстояния. Он на секунду запинается, будто сам понимает, как это звучит. — Денвер, Дюранго… это не главная проблема. Пауза. Он подбирает слова. Точнее — пытается не смягчить их. — Просто… никак. Тэхён не двигается. — Это противоречит тому, как я живу, — добавляет Гук. — Моим принципам. И вот здесь он впервые чувствует, насколько это звучит… слабо. Даже для него самого. Но других слов нет. Тэхён слушает, не перебивая. С самого начала — и до конца. Не задаёт лишних вопросов. Не пытается спорить. Не цепляется за слова, в которых можно было бы найти лазейку. Просто стоит напротив и слушает. И если бы не взгляд — внимательный, сосредоточенный, — можно было бы подумать, что всё это его почти не задевает. Когда Гук заканчивает, между ними не просто тишина — там космический вакуум. Как будто все слова уже сказаны, и добавлять больше нечего. Как будто все заёзды погасли разом. По крайней мере взгляд Тэхёна выглядит именно так. Тэхён чуть кивает. — Я вас понял, Чонгук-щи. Голос ровный. На лице — ни одной эмоции. — Я пойду. Он делает короткий, почти формальный поклон — аккуратный, выверенный, как будто это не конец чего-то, а обычное прощание после разговора. Разворачивается. Идёт к двери. Без спешки. Без попытки оглянуться. Гук даёт ему сделать несколько шагов. Один. Второй. И только потом срывается с места. Догоняет быстрее, чем успевает подумать, зачем именно это делает. — Тэхён— Он хватает его за плечи, разворачивает к себе. Слишком резко. Тэхён замирает. Смотрит. И в этом взгляде нет ни паники, ни обиды. Только усталость. Пустота. И желание скорее оказаться где-нибудь «не здесь». — Тэхёни, — голос у Гука ниже, чем обычно, — только… пожалуйста, не думай, что с тобой что-то не так. Слова выходят сбивчиво, не так чётко, как всё остальное до этого. — Ты… ты замечательный. Правда. Пауза. Он сжимает пальцы на чужих плечах сильнее, чем нужно, и почти заставляет себя договорить: — И ты точно заслуживаешь кого-то лучше, чем такой мудак, как я. Тэхён слушает. Не отводя взгляда. А потом аккуратно — почти осторожно — убирает его руки со своих плеч. — Вам не нужно беспокоиться, Чонгук-щи, — тихо. Ровно. — Я не стану для вас проблемой. И я точно не из тех, кто стал бы раскрывать чужие секреты. Он делает шаг назад. Небольшой. Но достаточный, чтобы Гук больше не смог дотянуться. —Мне пора. И на этот раз он не останавливается. Дверь открывается — короткий скрип, прохладный вечерний воздух, звук улицы. Закрывается. Тихо. Гук остаётся один. Он не двигается. Вообще. Будто если сохранить эту неподвижность, можно будет откатить всё назад на несколько минут. На несколько часов. На тот момент, где ещё ничего не было сказано. Не получается. Тишина в помещении становится оглушающей. Гук медленно опускает руки, смотрит на них — будто впервые видит. Пальцы всё ещё помнят тепло чужих плеч. И Гук понимает, что просто не может сделать вдоха. Он чуть отшатывается, не чувствуя собственных ног. Упирается в стену — свежая краска ещё не до конца высохла, пахнет резко, химически. И в какой-то момент что-то внутри просто… срывается. Без предупреждения. Он сжимает кулак и бьёт. Резко. С глухим звуком. Краска остаётся на коже. Боль приходит с задержкой. Ещё удар. И ещё. Уже сильнее. До тупого, вязкого ощущения в костяшках. До рези. До того момента, когда кожа не выдерживает. Гук не останавливается сразу. Как будто это — единственное, что сейчас можно контролировать. Удар. Ещё. Пока пальцы не начинают скользить по стене. Пока боль не становится достаточно явной, чтобы вытеснить всё остальное. Он замирает только тогда, когда дышать становится тяжело. Опускает лоб к холодной поверхности, закрывает глаза. Краска размазывается по коже. Кровь — по стене. Что он блять только что натворил?