Обретая дом

Утром Гук не находит в себе сил и смелости заехать в second mile на встречу со Стивом — слишком там много воспоминаний, ассоциаций, которые сейчас Гук не в силах вывозить. Что уж говорить про номер… Гук собирает оставшиеся вещи кое-как, без намека на аккуратность, просто пихает все в сумку, а если что-то забыл, значит — забыл. Как же похрен сейчас на вещи… Он пишет быстрое сообщение в рабочий чат, что ключи от кафе — на рецепции, протоколы на подпись пусть пришлют в головной офис, а в случае вопросов — уже изобрели мейл. В свою машину Гук практически запрыгивает, пробежавшись по свежим лужам, и мчит из города, будто за ним гонится мафия. Когда впереди появляется табличка с перечёркнутой надписью Durango, Гук сначала даже не осознаёт, что видит. Сознание цепляется за неё с опозданием — как за последнюю черту, его личный именной Рубикон. И именно в этот момент что-то внутри него окончательно ломается. Нога сама бьёт по тормозам. Резко. До визга. Машину ведёт, её слегка разворачивает, и он едва успевает удержать руль, съезжая на обочину. Останавливается. И только тогда понимает, что больше не видит дорогу. Перед глазами — размытые пятна, свет, тени… всё плывёт, будто кто-то стёр резкость мира мокрой ладонью. Он моргает — бесполезно. Щёки уже мокрые, и слёзы продолжают течь, не спрашивая разрешения, не давая времени взять себя в руки. Грудь сводит так, что на секунду кажется — это не просто боль. Это… Будто из него вырвали что-то живое. С мясом. С корнем. Разворотили грудную клетку изнутри, оставив пустоту, которая не должна существовать, — и он с запоздалым, почти абсурдным удивлением думает, почему салон до сих пор не залит кровью, как в каком-нибудь дешёвом хорроре. Потому что ощущается именно так. Гук судорожно расстёгивает ворот рубашки, дёргает его, почти рвёт ткань, будто она мешает дышать. Пальцы соскальзывают, цепляются за кожу, царапают горло, оставляя тонкие болезненные следы. Вдох. Не получается. Ещё раз. Пусто. Лёгкие не наполняются — как будто в них больше нет места для воздуха, только этот давящий, тяжёлый ком, который распирает изнутри. — Чёрт… Звук выходит рваным, чужим. Он резко распахивает дверь, почти вываливаясь наружу, не чувствуя под ногами ни земли, ни гравия — только необходимость выбраться из этой тесной, удушающей коробки. Прохладный воздух бьёт в лицо. И это не помогает. Его складывает пополам почти сразу. Рвёт — жёстко, до жжения, до горечи, до спазмов, от которых тело сотрясает, как от удара током. Желчь обжигает горло, слёзы текут ещё сильнее, смешиваясь с потом, с дыханием, которого всё равно не хватает. Он пытается вдохнуть между спазмами — и не может. Тело больше не слушается. Дрожь накрывает волной — крупной, неконтролируемой, от кончиков пальцев до плеч, и остановить её невозможно. Гук упирается ладонями в колени, потом почти падает на них, не удержав равновесия. Гравий впивается в кожу сквозь ткань, но он едва это чувствует. В голове пусто. Только одна, предательски спокойная мысль проскальзывает сквозь весь этот хаос: лечь. Прямо здесь. Свернуться колачиком. И больше не вставать. Дать этому закончиться так же резко, как началось. Потому что сил больше нет. Потому что так — проще. И на секунду эта мысль кажется пугающе… правильной. Логичной. Почти желанной. Гук закрывает глаза, сжимает зубы так, что ноет челюсть, и остаётся стоять на коленях, сотрясаемый дрожью, цепляясь за остатки сознания. Потому что даже сейчас он понимает — это ничего не решит. И ничего не исправит. Чонгук понимает, что едва ли не впервые в жизни находится в ситуации, когда сам не вывозит совершенно. Когда приступ панички стихает, он достает телефон и жмёт на кнопку вызова из списка быстрого набора. Трубку берут почти сразу. -Чонгук, ты как? Всё оформили? -Хён… — Гук сам не замечает, как переходит на корейский — привык уже с Тэхёном. Но голос звучит совершенно разбито. — Хён… -Чонгук? Что такое? Ты в порядке? Можешь описать, где ты? Нужно вызвать к тебе скорую? Полицию? -Нет —нет, не надо. Хён… Я так облажался… -Гук, если это из-за кафе, то уверен — мы всё решим, просто… -Нет, хён, с кафе всё нормально. Я просто… я влюбился, хён. И я всё испортил. -Так. Минуту. Сейчас я позову Нама, включу громкую, и ты нам все расскажешь. Не думаю что ты мог сделать что-то настолько непоправимое, чтобы она… -Он, — прерывает Гук. Да, он сказал это. И мир не рухнул ему на голову. Из трубки слышатся неразборчивые голоса Джина и Намджуна, а потом голос второго звучит уже отчётливо. -Так, мелкий. Рассказывай. И Гук рассказывает. Всё. Про себя, про тайну, которую хранил с юности, про собственных тараканов, хором твердящих, что свой секрет нужно сохранить во чтобы то не стало. Про Тэхёна, что проскользнул в его жизнь тихой поступью, через едва заметную лазейку. А обернулся ураганом, перевернувшим весь чонгуков мир. Опускает только слишком личные подробности из жизни Тэ. Его слушают, не перебивая. Тишина длится ещё какое-то время даже после того, как Гук заканчивает свой рассказ. -Да, мелкий, ты облажался, — подводит итог Намджун, и Гуку от этого парадоксально становится легче. — И что ты планируешь делать дальше? -Я… Не знаю, хён. Но я хочу всё исправить. Вернуть его. -Ты же понимаешь, что он не мячик для пинг-понга? Надумал-передумал… Завтра решишь, что такая жизнь все же не для тебя, а ему что делать? -Нет, хён, я не передумаю. Я уверен. -Сейчас — уверен. Но Чонгук — ты больше десяти лет был уверен совсем в другом… — Намджун вдыхает и с пол минуты что-то обдумывает, прежде чем продолжить. — Давай так: сейчас ты успокаиваешься, выпьешь воды, и едешь к нам. Нет, не спорь. Тебе все равно придется приехать в Денвер. Мы тут ещё раз обо всем поговорим. И ты снова все обдумаешь. И если через три дня ты будешь всё также уверен, то, Гук, ты же понимаешь, что тебе придется рассказать семье? -Да, хён. Я понимаю. Тэхён не тот, кого я стал бы скрывать. -Ладно. Езжай аккуратнее. Ждём. Гук не передумывает. Подобная мысль его даже не посещает. Тем не менее он решает не звонить и не писать Тэхёну — не хочет прятаться за экраном. Совсем скоро он приедет к нему, и всё объяснит. Вопрос с работой решается легко — хёны идут ему на встречу и они договариваются, что Гук практически останется на своей должности, только займётся открытием ещё нескольких точек в соседних с Дюранго городках, и будет курировать их на месте, а остальные вопросы решать удаленно, лишь иногда наведываясь в Денвер для важных согласований. Гук разрывает свой договор аренды, нанимает компанию перевозчика, сотрудники которой прямо сейчас грузят его вещи в фургон. Юнги, которому Гук позвонил почти сразу, завершив разговор с Джином и Джуном, помогает ему снять небольшую квартирку на первые пару месяцев, пока Гук уже на месте не подберёт подходящий вариант на долгосрочную перспективу. Лейтенант скрепя сердце пообещал ничего не рассказывать Тэхёну о его планах, хотя в процессе Гуку пришлось выслушать о себе с десяток нелестных эпитетов (и с каждым он был согласен). И вот теперь он стоит перед родительским домом, настраиваясь на разговор, от которого убегал больше десяти лет. Но теперь отступать больше некуда. Дом выглядит почти образцово — тот самый американский «идеал» среднего класса: аккуратный газон, светлый фасад, широкое крыльцо с парой кресел и подвесными кашпо. Но стоит только представить, что внутри, как картинка становится глубже: у входа — аккуратно расставленная обувь, в гостиной — низкий столик и знакомые с детства детали декора, привезённые из Кореи, на стенах — семейные фотографии, где всё кажется простым и правильным. Слишком правильным, чтобы в этом доме когда-либо звучали слова, которые он собирается сказать. Гук делает вдох и поднимается по ступеням. Родители встречают его почти одновременно. Чонхо — как всегда сдержанный, собранный, в простой рубашке с аккуратно закатанными рукавами. Он почти не меняется с годами: тот же прямой взгляд, та же привычка сначала наблюдать, а уже потом говорить. Ёнсо, напротив, сразу заполняет собой пространство — живая, ловкая, с тёплыми руками и внимательными глазами, в которых уже читается сотня вопросов. Хосок сидит за столом, развалившись на стуле, и при виде брата только усмехается, но в этом больше облегчения, чем насмешки. — Ну наконец-то, — бросает он. — Чонгук-а, ты поел? Ты похудел. Подожди, я сейчас разогрею… — Ёнсо уже разворачивается к кухне. — Мам, — останавливает её Гук. — Давай сначала… сядем. Мне нужно кое-что сказать. Она замирает. — Что-то случилось? Ты в порядке? Ты не заболел? — тревога мгновенно проскальзывает в голосе. — Я в порядке. Правда. Но давайте сначала поговорим. Они переходят в гостиную. Чонхо молча занимает диван — ровно, по-деловому, как будто даже в собственном доме сохраняет привычку держать дистанцию. Ёнсо садится рядом, но не прижимаясь, хотя её пальцы всё равно нервно переплетаются на коленях. Хосок устраивается в кресле сбоку, чуть развалившись, но на этот раз в его позе нет обычной расслабленности — только внимательность, собранность, лёгкая настороженность. Гук остаётся напротив. Тоже садится, но на самый краешек кресла. Ему страшно — как же страшно! Но, чтобы там ни было, момент уже настал, и он не отступит. Он видит всю свою семью сразу, и все смотрят на него. Воздух в комнате будто становится плотнее. Не враждебным — нет. Но тяжёлым, натянутым, как перед грозой, когда всё вокруг замирает в ожидании первого удара грома, хотя сам дождь ещё даже не начался. Ёнсо первой нарушает паузу: — Так… что случилось? И в этом «так» слишком много всего: и тревога, и привычка сразу переходить к делу, и материнское предчувствие, которое не отпускает. Гук чувствует, как у него пересыхает в горле. Он делает вдох. Потом ещё один. Как перед прыжком в воду, где не видно дна. — Я… — голос чуть ломается, и он ненавидит это, но продолжает. — Я должен вам сказать кое-что важное. (Да мы, как бы, уже поняли, Гуки…) Тишина снова возвращается, но теперь она уже не пустая — она ждёт. Смотрит на него. Слушает. Тянуть — бессмысленно. — Я — гей. В комнате на мгновение будто выключают звук. Чонхо не двигается. Только взгляд — чуть медленнее обычного — скользит по лицу сына, будто он проверяет не слова, а их вес, реальность, устойчивость. Ёнсо сначала просто моргает. Один раз. Второй. А потом её плечи едва заметно расслабляются — не облегчение даже, а как будто тело наконец понимает, что это не про боль и не про угрозу. Хосок замирает на секунду… и уголок его губ дёргается вверх. Чонхо тяжело вздыхает, поднимается, достаёт из портмоне пару стодолларовых купюр и молча протягивает их жене. Ёнсо так же спокойно берёт деньги и убирает в карман. Хосок не выдерживает — ржёт в голос. И… это всё? -И это — всё? — спрашивает Гук вслух, сам не отдавая себе в этом отчёт. -Ну, если очень надо — я могу станцевать… -Чон Хосок! Хосок смеётся и, подойдя к Гуку, хлопает его по плечу. -Расслабься, братишка. Это как бы даже и не новость. — Мам? Пап? Вы… ничего не скажете? Ёнсо смотрит на него внимательно, мягче, чем он помнит. — Мы переехали сюда не для того, чтобы жить по чужим правилам, — говорит Чонхо ровно. — И вас растили так же. Ёнсо кивает, словно подтверждая каждое слово. — Самое важное для нас всегда было одно — чтобы вы были в порядке. Счастливы. Живы. Остальное… — она слегка пожимает плечами. — вторично. Мы не то чтобы рассчитывали на такой вариант, но и никогда его не исключали. А в твоём случае — давно догадывались. Хотели дать тебе время до тридцатилетния, прежде чем спросить прямо. Ты уложился. -Но почему ты… Почему ты пыталась всё время меня с кем-нибудь познакомить? С девушкой? -Хотела замотивировать признаться? Ждала чего-то вроде «мам, отстань, я на другом поле?» Двести долларов, знаешь ли… — мама подмигивает и мягко улыбается. А потом подходит, и обнимает. Когда объятия разрываются, она переводит взгляд на старшего сына: — А ты, позвони-ка Алиссе. Пригласи на ужин. Я по ней соскучилась. Хосок всё ещё улыбается, но уже тянется за телефоном. А Гук… сидит. И ощущает, как комната медленно вращается вокруг него. Столько лет. Столько лет страха, молчания, запретов самому себе. Столько попыток «исправиться», быть как все, не выходить за рамки, которые он сам же себе и выстроил. Отказ от чувств. Отказ от отношений. Отказ от Тэхёна. И всё это… решалось одним разговором. Таким простым. Таким коротким. Гук чувствует себя полнейшим идиотом. И одновременно — впервые в жизни дышит так, будто до этого и не дышал вовсе. Свободно. По-настоящему. Он тихо выдыхает, проводит ладонью по лицу и вдруг почти смеётся — коротко, неверяще. Как будто только что выяснил, что дверь всё это время была не заперта. А он просто боялся к ней прикоснуться. -Ну что, показывай. -Что показывать? -Фотку, балда. Раз ты наконец таки решился оповестить нас о наличии слона в комнате, значит, было ради кого. Или я не прав? -Прав. Мама в этот момент взвизгивает и хлопает в ладоши, как маленькая девочка, которой подарили Барби мечты. -Но… У меня нет его фото. Ни одного. И, если честно, сейчас мы не вместе. Но я очень хочу его вернуть. -Ну и чего тогда ты тут сидишь? — всплескивает руками Ёнсо. — Поезжай скорее к своему… Как зовут его хоть? -Тэхён. -Кореец! Вааа… Дорогой, — она обращается к мужу. — Ты слышал? У нас — бинго! Тогда, Гуки, тем более поторопись. А, нет, подожди. Дай сначала тебе еды соберу. Дорога до Дюранго ощущается как нечто уже родное. Гук не просто едет — он летит. Нет, он не думает, что будет просто и что между ним и Тэхёном всё сразу станет замечательно… Но даже если ему придётся добиваться прощения годами, Гук не намерен отступать. Он сам налажал. Ему же и исправлять. В городок он въезжает поздним вечером, практически уже ночью. В навигаторе — адрес его квартирки, что не так уж и далеко от центрального проспекта. Гук паркуется у дома. Внизу — магазин спортивного инвентаря. А над ним — его новое жилище, где должен ждать Юнги, чтобы передать ключи и документы. Гук пишет ему, что подъехал, а тот отвечает лаконичным «поднимайся». Когда Чон взбирается по лестнице и толкает дверь, то на пороге его встречает вовсе не Мин. Парень, кореец. Молодой и объективно очень красивый, с высветленными волосами чуть ниже плеч, глазами-полумесяцами, прямым носом и пухлыми губами, он одновременно и изящный, и крепкий, и Гуку кажется что он догадывается, как его могут звать. Но прежде чем он успевает озвучить свою догадку, ему припечатывают кулаком в скулу. Это не какая-то там звонкая пощёчина — настоящий и отлично поставленный удар, след от которого будет проходить пару недель минимум. Гук потирает место ушиба. -Что ж, я… заслужил. -Заслужил? Заслужил ты, чтобы я тебе яйца отчекрыжил, и тебе же их скормил! А не делаю я этого только потому, что они возможно… Возможно!.. ещё пригодятся моему ТэТэ. Но! Если ты его ещё хотя бы раз расстроишь, я тебя четвертую и закатаю в бетон на одной из отцовских строек. А он, — парень показывает пальцем на Юнги, абсолютно спокойно стоящего в глубине кухни спиной к окну. — Нарисует мне большое и красивое алиби. Доступно выражаюсь? Гук тоже оборачивается к Юнги: -Да вы с ним прям на одной волне… А потом снова к — очевидно — Чимину, становясь серьёзным и собранным: -Не расстрою. Я больше никогда его не обижу. Чимин бурчит что-то вроде «посмотрим» и уходит куда-то вглубь квартиры. -Короче, — вступает Юнги. — Ключи от квартиры на тумбочке у двери. Договор аренды на столе в кухне, занесёшь утром в магазинчик, отдашь миссис Роджерс. Твои коробки мы встретили, очевидное разобрали. Постельное на матрасе, полотенца в ванной. В холодильнике еды на пару дней. Вроде, всё. -И это, Мин Юнги, — снова подходит к ним Чимин. — Было самое унылое свидание в истории человечества. Так что с тебя ужин. И римминг. -Без проблем, птенчик. Будто я тебе хоть раз отказал, — сохраняя абсолютнейший покер фейс, отвечает тот, пока Гук тихо офигивает в сторонке. Значит, эти двое… Ну что ж, это многое объясняет. Ночью Гук не спит. Разбирает коробки, делает влажную уборку, перемывает всю посуду. Он понятия не имеет, как всё пройдёт и захочет ли Тэхён вообще с ним разговаривать. Но он не может не надеяться… Когда часы показывают социально приемлемые девять утра, Гук срывается к дому Кимов. Калитка оказывается не заперта, но у порога Гук всё же замедляет шаг. Теперь уже его потряхивает от волнения, а внутренности скручиваются в жгуты, но винить тут некого, кроме себя. Мысленно Гук готовится к худшему, но всё же нажимает на кнопку звонка. -Мистер Чон? — Ким Тэджон искренне удивлён его видеть. — Вы почему здесь? -Тэджон-щи… — Чонгук кланяется на все девяносто, и решает сразу перейти к сути. — Я приехал к Тэхёну. -Чонгук… Вы же понимаете, что я и близко вас к нему не подпущу? -Тэджон-щи… -Вы на выходные? На недельку? Чтобы там ни было, Вам лучше уехать, пока Тэхён Вас не увидел. Вы достаточно уже сделали. -Нет! Я — навсегда. Насовсем. Я… Я перевёлся на работе, и вся моя семья знает… Я переезжаю в Дюранго, чтобы быть с ним. Я понимаю, что Вы меня сейчас презираете и доверия ко мне ноль, но я… Я люблю его. Гук чувствует себя так, будто только что пробежал марафон с рюкзаком, набитым гирями. Он тяжело дышит и смотрит на старшего Кима с таким отчаянием в глазах, что тот, уже собиравшийся захлопнуть дверь, останавливается. Он долго смотрит на Гука, обдумая что-то, а потом тяжело выдыхает и отходит в сторону. -Вверх по лестнице. Первая дверь налево. Гук поверить не может, что получилось. Его пускают… Он несколько раз кланяется, сбрасывает ботинки, наступив на задники, и взлетает по ступенькам. Но у заветной двери снова застывает. Теперь — самый важный этап. Гук стучит и заходит в комнату, не дождавшись ответа. -Мам, я не голоден — не глядя говорит тот. -Это хорошо, потому что я ничего не принёс… Тэ подскакивает с постели и неверяще смотрит на Гука: -Чонгук-щи… Опять это проклятое дистанцирующее «-щи», даже сейчас, после всего… Гук точно не чувствует себя человеком, достойным уважительного обращения. У Тэхёна припухшие от слёз веки, он бледен и кажется будто похудел на несколько киллограмм. Он пытается пригладить растрёпанные волосы пятерней, но бросает попытку «прихорошиться», и просто стоит, опустив руки вдоль тела. И тут Гук замечает: на Тэхёне его футболка, та самая, что Гук отдал ему после нападения в переулке. А на постели… Подушка, на которую натянуто его худи. И Тэхён её…обнимал? Проследив взгляд Гука, Тэхён тут же краснеет, а у Чона под рёбрами ножи проворачиваются… Через что же он заставил своего малыша проходить за эти дни? -Зачем вы здесь, Чонгук-щи? Гук подходит к нему ближе, осторожно прикосается к его ледяным пальцам своими и опускается на колени, прижимая его ладонь к своей щеке. -Тэхёни… Я не знаю, могу ли вообще о таком просить, но, и если…если это возможно… пожалуйста, дай мне ещё один шанс… -Чонгук-щи, встаньте, пожалуйста… Но Чонгук и не думает. Всё ещё удерживая пальцы Тэ, он легконько прислоняется лбом к его бедру, но в жесте нет никакого сексуального подтекста, только искреннее раскаяние. -Тэхёни… Я всё рассказал своей семье. И всем, кто для меня важен. Я не хочу больше скрываться, никакой больше лжи. Я хочу, чтобы все знали, что я — твой… -Чонгук-щи, пожалуйста, встаньте. -Нет, Тэхёни. Я знаю, что довериться мне снова — большой риск, и я понимаю, что у тебя нет причин верить мне на слово… Я докажу. Правда. Я теперь живу в Дюранго. Пока во временной квартирке, но я хочу купить тут дом. Нет, не так, хочу, чтобы мы вместе купили тут дом. Наш дом. Понимаешь? -Вы не встанете? Гук отрицательно мотает головой, в отчаянии пытаясь вспомнить все аргументы, которые продумывал, готовясь к этому разговору. Не может же всё вот так закончиться? Но если Тэ ещё раз скажет ему уйти — он уйдет. Не сдастся, конечно. Но и слишком давить на Тэхёна — тоже нечестно… -Ладно. Тогда я — к Вам. И Тэхён опускается на колени напротив Гука и обнимает его. Гук на несколько мгновений замирает — поверить не может. Осознать. А потом обнимает в ответ, крепко-крепко, чувствуя горячие слёзы на своих щеках. -Тэхёни… Это значит, что… -Да. -И дом… Будем выбирать? -Будем. -Вместе? Тэхён чуть отстраняется. Он тоже плачет. И — улыбается. -Вместе.