Инь и Ян: Выход из тени

Ровно в шесть пятнадцать утра абсолютную, стерильную тишину огромного дома разорвал визгливый звук работающего блендера. За ним почти сразу последовал резкий звон металлической лопатки о чугунную сковородку, потом — приглушенный, но ритмичный стук тяжелого шеф-ножа по деревянной разделочной доске. Будто кто-то внизу отбивал марш. Аня с тихим, мученическим стоном перевернулась на живот, зарываясь лицом в прохладную шелковую наволочку. Ткань приятно холодила разгоряченную кожу, но не могла спасти от реальности. Правая сторона огромной кровати была пуста. И, судя по отсутствию остаточного тепла на простынях, пуста она была уже давно. Она приоткрыла один глаз, с трудом фокусируя взгляд. Сквозь едва заметную щель между тяжелыми, управляемыми с пульта блэкаут-шторами пробивался робкий, пыльно-серый свет сеульского утра. Осень в этом году выдалась промозглой. Аня медленно выдохнула, чувствуя, как ноет каждый позвонок в уставшей спине. Вчера она провела в офисе своего агентства в Сонсудоне четырнадцать часов. Три зум-колла с европейскими клиентами, жесткие переговоры с подрядчиками по поводу срыва сроков печати мерча для новой инди-группы, и бесконечное, выматывающее утверждение бюджетов. Она вернулась домой за полночь, едва передвигая ноги, скинула туфли прямо в прихожей и рухнула в кровать, даже не найдя в себе сил смыть макияж. Прошло ровно две недели с того дня, как Чон Чонгук официально сдал военную форму, получил свидетельство об увольнении в запас, отсалютовал командиру в последний раз и переступил порог этого дома. И ровно две недели с тех пор, как Аня забыла, что такое покой. Их новый дом в закрытом секторе Итэвона был шедевром современной архитектуры, воплощением паранойи и баснословных денег. Это был двухэтажный монолит из архитектурного бетона, тонированного стекла и темного дерева, спрятанный за трехметровым забором. По всему периметру, словно глаза горгулий, смотрели в слепые зоны камеры ночного видения с датчиками движения. Стекла на окнах первого этажа были бронированными. Система «умный дом» могла заблокировать все входы и выходы за три секунды по нажатию одной тревожной кнопки на телефоне. Это был не просто элитный особняк. Это был бункер. Крепость, купленная через подставные фирмы, чтобы ни один журналист из Dispatch не смог проследить цепочку владельцев. Место, созданное с единственной целью — стать черной дырой на карте Сеула, где самый известный поп-идол планеты мог бы просто дышать рядом с женщиной, которую любил, не опасаясь объективов, направленных в окна. Дом был идеален. Проблема заключалась лишь в том, что этот бункер сейчас трещал по швам от той энергетики, которую излучал его хозяин. Аня сбросила тяжелое всесезонное одеяло и села на краю кровати, растирая лицо ладонями. Звуки с первого этажа не утихали. Теперь к ним добавилось шипение масла и бодрый, насвистываемый мотив какой-то американской поп-песни. За те полтора года, что Чонгук топтал берцами плац, спал в казарме на узкой койке и глотал пыль на марш-бросках, Аня совершила невероятный скачок. Выживание — отличный мотиватор. Оказавшись выброшенной из HYBE, заклейменной ярлыком «иностранки-выскочки» (хоть об этом и шептались только в кулуарах, боясь гнева макнэ), она всю свою боль, весь страх за него и всю тоску сублимировала в работу. Из сломленного арт-директора она выковала из себя жесткого, прагматичного CEO. Ее агентство, начинавшееся с арендованного стола в коворкинге, теперь занимало два этажа в модном районе Сонсудон. В ее подчинении было полсотни невероятно талантливых, амбициозных ребят. Она научилась говорить «нет», научилась увольнять без сожалений, научилась смотреть в глаза старым акулам корейского шоу-бизнеса и выбивать для своих клиентов лучшие условия. Но вместе с этой броней пришла и другая привычка. Привычка к звенящему одиночеству. Она привыкла возвращаться в пустую квартиру. Привыкла к спасительной, обволакивающей тишине по вечерам, когда можно было просто сесть на пол прямо в пальто, прижаться затылком к холодной стене, налить себе бокал терпкого шираза и тупо смотреть в одну точку битый час, чтобы процессор в голове немного остыл. Одиночество стало ее способом регенерации. Ее кислородной маской. Но теперь в ее жизни снова появился он. И Чон Чонгук, вернувшийся из армии, занимал собой абсолютно всё пространство. Накинув поверх тонкой шелковой сорочки длинный кашемировый кардиган, Аня босиком вышла из спальни. Ступни утонули в густом ворсе ковра. Она медленно спускалась по лестнице, спроектированной так, чтобы ступени парили в воздухе. Кухня, совмещенная с гигантской гостиной, залитой светом от кухонных ламп, напоминала поле боя. И на этом поле одерживал тотальную победу один-единственный, гиперактивный главнокомандующий. Чонгук стоял у массивного острова из черного мрамора. На нем были только серые спортивные штаны, низко, почти неприлично спущенные на бедрах. На его широкой спине, исполосованной новыми, более сложными татуировками, которые перекрывали старые и тянулись от лопаток к ребрам, блестели капли пота. Видимо, до того, как начать это кулинарное безумие, он уже успел отработать час на беговой дорожке и потягать железо в цокольном этаже, где они оборудовали спортзал, по размерам не уступающий залу в HYBE. Аня молча остановилась в тени лестничного пролета, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Она смотрела на него, и внутри у нее всё сжималось от какой-то щемящей, сладкой боли, смешанной с глухим раздражением недосыпа. Он двигался с пугающей, выверенной механической точностью. Армия забрала у него последние остатки мальчишеской угловатости, ту самую мягкость, которая иногда проскальзывала в его движениях раньше. Казарма выковала из него мужчину с реакциями хищника и дисциплиной боевого робота. За последние четырнадцать дней он ни разу не проснулся позже шести утра. Ни разу. Его биологические часы, намертво перепрограммированные армейскими подъемами по тревоге, отказывались понимать концепцию «выспаться в выходной». Аня перевела взгляд на стол. Там уже дымились пять тарелок. Идеально скрученный корейский омлет Керан-мари, в котором каждый слой овощей был нарезан с точностью до миллиметра. Огромная порция жареного мяса пулькоги. Две пиалы с дымящимся рисом. Наваристый суп из говяжьей грудинки и водорослей. И, словно этого было мало, рядом возвышалась стопка американских протеиновых блинчиков, залитых кленовым сиропом. Этого завтрака хватило бы, чтобы накормить небольшое отделение пехоты после марш-броска. Психолог, к которому Аня тайком ходила последний год (потому что вывозить стресс самостоятельно стало физически невозможно), предупреждал ее об этом. «Учитывайте синдром возвращения, А-на-сси, — говорил седой, мудрый доктор Пак, протирая очки. — Вы ждете, что он вернется, и вы просто ляжете в обнимку смотреть сериалы. Этого не будет. Полтора года его лишали контроля над собственной жизнью. Ему говорили, когда спать, когда есть, когда дышать. Вернувшись, такие мужчины пытаются отвоевать этот контроль назад. Они заполняют собой каждый кубический сантиметр воздуха. Они гиперактивны, они пытаются компенсировать то время, что не могли о вас заботиться. Это не агрессия. Это панический страх снова оказаться бесполезным. Дайте ему время». Аня знала это головой. Но ее тело, измученное двенадцатичасовыми рабочими сменами, просто хотело спать. — Гуки, — хриплым, простуженным ото сна голосом позвала она, нарушив симфонию шкворчащего масла. Чонгук резко обернулся. Его реакция была мгновенной — как будто он всегда ждал нападения со спины. Но как только его взгляд сфокусировался на ней, стоящей босиком у лестницы в безразмерном кардигане, его лицо преобразилось. Жесткая, сосредоточенная складка между темных бровей исчезла. Суровый, почти звериный прищур растворился, уступив место той самой искренней, теплой и абсолютно беззащитной улыбке, из-за которой когда-то миллионы людей по всему миру сходили с ума, скупая билеты на стадионы за считанные секунды. Он бросил щипцы для мяса прямо на столешницу. В два широких, пружинистых шага он преодолел расстояние между ними, сгреб ее в охапку и поднял над полом так легко, словно она ничего не весила. Аня тихо охнула, когда ее ребра впечатались в его твердую, горячую грудь. Он зарылся носом в растрепанные волосы на ее макушке, глубоко, с шумом втягивая воздух. От него пахло жареным кунжутным маслом, дорогим гелем для душа и тем особым, терпким мужским запахом, по которому она сходила с ума все эти долгие ночи, обнимая его толстовку. — Доброе утро, малыш, — его голос, низкий, еще немного сонный, но переполненный энергией, вибрировал прямо у нее над ухом. — Я старался не шуметь. Хотел дать тебе выспаться, но ты всё равно проснулась, — он говорил быстро, слова немного наскакивали друг на друга, словно он торопился выдать всю информацию сразу. — Не шуметь? — Аня слабо усмехнулась, повиснув на его шее и чувствуя под тонкими пальцами стальные узлы его мышц. Она приоткрыла глаза, глядя поверх его плеча на разгромленную кухню. — Любимый, мне кажется, как ты взбиваешь яйца, было слышно даже в посольстве США на соседней улице. Он виновато рассмеялся — этот звук отозвался вибрацией в ее собственной груди. Он медленно опустил ее на пол, так, чтобы она могла стоять на ногах, но рук с ее талии не убрал, продолжая крепко, почти судорожно прижимать к себе. Его тактильность за эти четырнадцать дней стала почти удушающей. Чонгук касался ее постоянно. Это было похоже на манию, на физическую зависимость, которую он больше не мог и не хотел сдерживать. Он гладил ее по спине, пока она чистила зубы, стоя у раковины. Он держал свою тяжелую, горячую ладонь на ее бедре, когда она вела машину. Он перебирал ее волосы, наматывал пряди на пальцы, целовал в висок, шею, плечи каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться на чтении рабочей почты, сидя за ноутбуком. Если она отходила в другую комнату больше, чем на десять минут, он шел следом, находя любой предлог: принести стакан воды, спросить про температуру кондиционера, просто постоять рядом, прислонившись к косяку, и молча смотреть на нее своими темными, немигающими глазами, от которых у нее до сих пор мурашки бежали по позвоночнику. Полтора года он не мог до нее дотронуться. Полтора года их связь ограничивалась короткими, зашифрованными звонками и редкими увольнительными, во время которых они прятались в дешевых мотелях за городом, вздрагивая от каждого звука шин по гравию, боясь, что их выследил Dispatch. И теперь, получив легальный доступ к ее телу, к ее пространству, он словно пытался впитать ее через поры кожи. — Я приготовил завтрак, — сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Его большие ладони скользнули по ее спине, растирая лопатки. — Тебе нужно нормально поесть. Вчера ты приехала поздно и сразу уснула. Ты худая, Аня. У тебя ключицы торчат так, что ими можно резать стекло. Он говорил это тоном, не терпящим возражений. Тон командира, заботящегося о личном составе. Аня подавила тяжелый вздох. Она посмотрела на гору еды, понимая, что ее сжавшийся от стресса желудок не осилит и десятой части этого кулинарного великолепия. — Гуки, время шесть тридцать утра в воскресенье, — она попыталась говорить мягко, но в голосе все равно проскользнули истеричные нотки. — Мой организм в это время способен переварить только двойной эспрессо и, возможно, чувство вины за не отвеченные письма. Я не могу есть пулькоги на рассвете. Его лицо на долю секунды дрогнуло. Едва уловимая тень разочарования скользнула по глазам. За эти две недели он готовил каждый день, он пытался взять на себя весь быт, словно доказывая свою полезность в этом новом для них обоих мире, где она — независимая бизнесвумен, а он — временно безработный мировой идол, ожидающий вызова от агентства. — Только суп, — быстро сказал он, мягко, но настойчиво подталкивая ее к барному стулу. — И омлет. Пожалуйста. Я встал в пять, чтобы бульон успел настояться так, как ты любишь. Аня сдалась. Она забралась на высокий стул, подтягивая колени к груди и кутаясь в кардиган. Чонгук тут же поставил перед ней пиалу с горячим, умопомрачительно пахнущим супом и вложил в руку ложку. Сам он остался стоять напротив, опираясь предплечьями на мраморный остров. Он не стал есть. Он просто смотрел на нее. Наблюдал, как она дует на горячую жидкость, как делает первый глоток. — Вкусно? — немедленно спросил он. В его голосе было столько щенячьей надежды, что Ане стало стыдно за свое раздражение. — Очень, — искренне ответила она, хотя кусок лез в горло с трудом. — Правда, Гуки. Ты готовишь лучше шеф-повара в ресторане при отеле Шилла. Он довольно хмыкнул, расслабил плечи и потянулся через стол, чтобы заправить выбившуюся прядь волос ей за ухо. Его пальцы задержались на ее щеке, большой палец ласково очертил линию скулы. — Завтра у меня встреча с Намджун-хёном и Бан Шихёком, — тихо сказал он, и атмосфера на кухне мгновенно, неуловимо изменилась. Воздух словно стал плотнее. Аня замерла, не донеся ложку до рта. Желудок мгновенно скрутило спазмом, и дело было не в раннем завтраке. Она медленно положила ложку обратно на стол. — В HYBE? — ее голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Да. В головном офисе, — он убрал руку от ее лица и выпрямился. Его челюстные мышцы напряглись. — Мы будем обсуждать график моего возвращения. Камбэк, сольные проекты, реклама. Они хотят запустить промокампанию «Возвращение Короля» уже через месяц. А к концу года — стадионный тур. Слова падали в тишину кухни, как тяжелые камни. Тур. Камбэк. Промо. HYBE. Эти слова были триггерами, которые активировали в голове Ани давно заученный сценарий. Сценарий, в котором их жизнь снова перестает принадлежать им. Она опустила глаза на темную поверхность стола. Вот оно. То самое чувство, которое преследовало ее все эти две недели. Дом был идеален. Безопасность обеспечена на высшем уровне. Любимый мужчина спал с ней в одной кровати, готовил ей завтраки и смотрел на нее так, словно она была смыслом его существования. Но ей было страшно. Иррациональный, липкий, первобытный страх ворочался где-то под ребрами, не давая дышать полной грудью. Это было похоже на жизнь в курортном городе, расположенном у подножия действующего вулкана. Ты знаешь, что извержение неизбежно, ты просто делаешь вид, что пепел, летящий с неба — это снег. Ей было страшно, что эти четырнадцать дней — это просто долгий, иллюзорный отпуск. Демоверсия нормальной жизни перед тем, как бездушная, ненасытная машина развлекательной индустрии под названием HYBE снова сожрет его. Заберет его из этого дома, посадит в тонированный минивэн, окружит кольцом телохранителей и менеджеров, и отправит на орбиту, где ей, Ане, снова будет отведена роль тайной тени. Роль «девушки, о которой никто не должен знать, чтобы не рухнули акции компании». — Так быстро? — Аня подняла на него взгляд. Она старалась скрыть панику, но Чонгук знал ее слишком хорошо. Он обошел кухонный остров, подошел к ней вплотную и встал между ее раздвинутых коленей. Он взял ее за руки — его ладони были горячими и чуть влажными от волнения, которое он пытался скрыть. — Индустрия не терпит пустоты, Аня. Акции компании немного просели за время моего отсутствия. Инвесторы нервничают. Они ждут триумфального возвращения золотого макнэ, — в его голосе прозвучала горькая самоирония. Он ненавидел эти корпоративные игры, но был их главным козырем. Чонгук опустился на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он мягко сжал ее заледеневшие пальцы. — Послушай меня, — его тон стал низким, убеждающим. Он смотрел на нее так пронзительно, словно пытался вложить свои мысли прямо ей в голову. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Я вижу это по твоим глазам. Ты думаешь, что всё вернется на круги своя. Что мы снова будем прятаться по подземным парковкам, что я буду пропадать на студии сутками, а менеджеры будут диктовать нам, когда мы можем увидеться. Аня сглотнула подступивший к горлу ком. Он прочитал ее как открытую книгу. — Разве будет не так? — тихо спросила она, и ее голос дрогнул. — Гуки, ты — Чон Чонгук. Ты не инди-артист, который может диктовать условия лейблу. За тобой стоят миллиарды вон, контракты, обязательства перед акционерами. И перед ARMY. Как только ты выйдешь за ворота этого дома и переступишь порог здания в Йонсане, ты перестанешь принадлежать себе. Ты снова станешь их собственностью. Слова вырвались помимо ее воли. В них было слишком много накопленной обиды, слишком много старых шрамов от тех времен, когда она работала в HYBE и видела всю эту мясорубку изнутри. Чонгук резко поднялся. В его движениях проскользнула раздраженная, рваная резкость. Он выпустил ее руки, отвернулся и сделал несколько шагов по кухне, нервно зачесывая волосы назад. Мышцы на его спине бугрились под кожей при каждом движении. — Я больше не их собственность, — процедил он сквозь зубы, резко разворачиваясь к ней. Глаза его потемнели, в них вспыхнул тот самый опасный огонек, который она видела только в моменты его крайнего гнева или возбуждения. — Армия кое-чему меня научила. Когда ты спишь на земле под дождем и жрешь сухпаек, ты очень быстро понимаешь, что вся эта мишура с чартами Billboard и статусом "мирового достояния" — дерьмо собачье. Единственное, что имеет значение, — это то, ради чего ты возвращаешься. Он подошел обратно, уперся руками в край стола по обе стороны от нее, нависая, заключая ее в капкан своего тела. — Я возвращался ради тебя. Не ради сцены. Не ради контрактов. Ради тебя. Аня инстинктивно вжалась спиной в спинку стула. Его напор был подавляющим. — Завтра на встрече с Бан Шихёком я поставлю свои условия, — продолжил Чонгук, чеканя каждое слово, словно отдавал приказ. — Либо мы играем по моим правилам, либо я не подписываю продление контракта. Я откажусь от тура. Я уйду в свободное плавание. У меня достаточно денег, чтобы открыть собственный лейбл, черт возьми, или просто сидеть в этом доме до конца жизни и жарить тебе омлеты! Аня вздрогнула. Впервые за долгое время она смотрела на него и не узнавала того мягкого, склонного к компромиссам парня, которым он был полтора года назад. Перед ней стоял мужчина, готовый сжечь дотла империю, которую он сам же помогал строить, если она встанет между ним и его женщиной. Это было романтично. Это было до безумия сексуально. И это было в высшей степени безрассудно. — Гук, ты не можешь шантажировать HYBE, — Аня положила ладони на его напряженные плечи, пытаясь успокоить, сгладить этот внезапный всплеск агрессии. — Ты не бросишь сцену. И я никогда не позволю тебе это сделать. Сцена — это твоя кровь. Если ты перестанешь выступать, ты задохнешься, ты сойдешь с ума в этом прекрасном доме за полгода. И ты возненавидишь меня за то, что я стала причиной твоего ухода. — Я никогда... — начал он, но она мягко прижала пальцы к его губам, обрывая фразу. — Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать. Я знаю индустрию, Гуки. Я сама теперь ее часть, просто по другую сторону баррикад. HYBE не отпустит тебя. Они найдут способ надавить. Они найдут твои слабые места. И знаешь, что самое страшное? Она убрала руку и посмотрела ему прямо в глаза, не скрывая своего страха. — Твое слабое место — это я. Я и мое агентство. Если они захотят показать тебе, кто здесь хозяин, они ударят по мне. Один звонок нужным людям, и мои европейские клиенты разорвут со мной контракты. Меня просто сотрут в порошок на медиарынке. Повисла тяжелая, гнетущая тишина. В доме было так тихо, что Аня слышала, как гудит холодильник и как тяжело, прерывисто дышит Чонгук. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Он смотрел на нее долгим, нечитаемым взглядом, и в его глазах происходила какая-то сложная, болезненная внутренняя работа. Он словно заново взвешивал все риски, о которых в эйфории первых дней свободы предпочел забыть. Медленно, словно нехотя, он отстранился от стола. Плечи его чуть опустились. Агрессия ушла, оставив после себя лишь глухую, упрямую решимость. — Они не тронут тебя, — голос Чонгука стал пугающе спокойным, почти безжизненным. — Я этого не допущу. Он обошел стол, поднял брошенные щипцы для мяса и сбросил остывший пулькоги в мусорное ведро. Звук удара металла о пластик заставил Аню вздрогнуть. — Ешь суп, пока он не остыл окончательно, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Мне нужно в душ. И в зал. Я сегодня пропущу обед. Он вышел из кухни, не дожидаясь ответа. Через секунду хлопнула тяжелая дверь, ведущая в подвал, к тренажерам. Аня осталась сидеть на барном стуле в абсолютной тишине. Дом снова погрузился в безмолвие, но это больше не была та спасительная тишина одиночества, к которой она привыкла. Это была тишина перед бурей. Она посмотрела на пиалу с остывающим бульоном, в котором плавали аккуратно нарезанные кусочки мяса. В горле стоял ком, острый, как битое стекло. Она поняла, что совершила ошибку. Своим рационализмом, своим страхом она только что ударила по самому уязвимому месту Чонгука — по его мужскому эго, по его отчаянному желанию быть ее защитником. Она фактически сказала ему, что он бессилен перед системой. Что он, несмотря на все свои татуировки, армейскую выправку и миллионы на счетах, всё еще просто винтик в механизме HYBE, не способный защитить женщину, которую любит. Аня закрыла лицо руками. Итэвонский бункер захлопнулся. И теперь им предстояло выяснить, смогут ли они выжить в нем вдвоем, не уничтожив друг друга до того, как внешний мир начнет свою атаку.