Инь и Ян: Выход из тени

Сеульские пробки выматывали душу. Моросящий осенний дождь превратил улицы в сверкающие красными стоп-сигналами реки, и дорога от Сонсудона до Итэвона заняла у Ани почти два часа. Она сидела за рулем своего черного «Порше», массируя пульсирующие виски левой рукой. День был не просто тяжелым — он был катастрофическим. Японские инвесторы трижды меняли условия контракта, типография запорола цветокоррекцию для обложки нового альбома их главного артиста, а арт-директор ушел на больничный с нервным срывом. Аня выпила четыре чашки эспрессо и не съела ни крошки. Внутри неё всё звенело от натянутых нервов. Ей нужно было только одно. Переступить порог дома, сбросить с себя этот чертов строгий костюм от Saint Laurent, который служил ей броней, забраться под горячий душ и молчать. Молчать хотя бы час. Просто смотреть, как вода утекает в слив, и не принимать никаких решений. Тяжелые металлические ворота бункера бесшумно отъехали в сторону, распознав номера машины. Аня заглушила двигатель на подземной парковке, взяла тяжелую кожаную сумку и поплелась к лифту. Двери лифта открылись на первом этаже, и на неё тут же обрушилась лавина света, запахов и звуков. В доме играла музыка — что-то ритмичное, с тяжелыми басами, из плейлиста, под который Чонгук обычно тренировался. Пахло дорогим чистящим средством с ароматом лимона и жареным мясом. Огромная гостиная сияла нездоровой, стерильной чистотой. Ни одной пылинки. Подушки на диване выстроены по линейке. И посреди этого сияющего великолепия стоял он. Чонгук был одет в свободные черные джинсы и белую футболку, которая обтягивала его грудь и бицепсы. Его волосы были влажными после душа, а глаза горели тем самым гиперактивным, ожидающим светом, который Аня начала бояться. Он провел в этом доме весь день. Один. Слишком много нерастраченной энергии, слишком много физической силы и острая, почти ломкая потребность в ней. — Ты приехала! — он оказался рядом быстрее, чем она успела разуться. Он сгреб её в охапку, прижимая к себе так крепко, что из легких выбило остатки воздуха. Его руки обвились вокруг её талии, нос уткнулся в шею, шумно вдыхая запах её духов, смешанный с запахом улицы и стресса. — Гуки... я задохнусь, — прохрипела Аня, пытаясь отстраниться, но он только усилил хватку, покрывая быстрыми, горячими поцелуями ее висок, щеку, линию челюсти. — Я скучал, — пробормотал он прямо в ее кожу. — Дом пустой без тебя. Я думал, ты приедешь в семь. Я приготовил стейки, но они остыли, пришлось убрать в духовку. Как прошел день? Ты голодная? Хочешь, я наберу ванну? Его слова обрушились на нее плотным, непрекращающимся потоком. Он говорил быстро, слишком громко, пытаясь заполнить собой каждую секунду ее возвращения. Аня наконец смогла упереться ладонями в его твердую грудь и с силой оттолкнуть от себя. Это вышло резче, чем она планировала. Чонгук отступил на полшага, его руки безвольно упали вдоль тела. В темных глазах мелькнуло непонимание, граничащее с детской обидой. — Сделай музыку тише, пожалуйста, — Аня скинула туфли на высоких каблуках, даже не поставив их на полку, и поморщилась от пульсирующей боли в ступнях. — У меня голова раскалывается. Чонгук молча вытащил телефон из кармана джинсов и в один клик выключил колонки. Тяжелые басы исчезли, оставив после себя звенящую, напряженную тишину, в которой было слышно только тяжелое дыхание их обоих. — Устала? — его голос стал тише, но он тут же снова шагнул к ней, протягивая руки, чтобы забрать ее тяжелую сумку. — Давай помогу. Раздевайся, я пока разогрею ужин... — Гук, мне не нужен ужин, — Аня устало потерла переносицу, уклоняясь от его рук. Она прошла мимо него вглубь гостиной, направляясь к длинному консольному столу у панорамного окна. Вчера ночью она оставила там разложенные раскадровки для клипа, папки с бюджетами и черновики договоров. Это был ее рабочий хаос, в котором она идеально ориентировалась. Она подошла к столу и замерла. Стол был девственно чист. Ни одной бумажки. Ни одной ручки. Поверхность темного дерева блестела, отполированная средством с лимоном. Внутри Ани что-то оборвалось. Та самая тонкая, натянутая до предела струна, которая держала ее в сознании весь этот адский день, с тихим звоном лопнула. — Где они? — ее голос прозвучал неестественно ровно. Чонгук подошел сзади, останавливаясь так близко, что она чувствовала жар его тела спиной. — Что именно? — спокойно спросил он. — Я тут немного убрался. Ты оставила такой беспорядок, Аня. У тебя чашка из-под кофе стояла прямо на документах, остался бы след. Я всё сложил. — Куда. Ты. Это. Сложил? — она медленно повернулась к нему. Глаза ее потемнели от подступающей истерики. Чонгук, не чувствуя надвигающейся бури, указал на аккуратную стопку папок на нижней полке стеллажа. — Туда. Я рассортировал бумаги. Скрепил то, что было разбросано, и разложил по размеру и цвету папок, чтобы тебе было удобнее... — По размеру?! — голос Ани сорвался на крик, отразившись от высоких бетонных потолков. Она метнулась к стеллажу, выхватила папки и начала судорожно их листать. — Чонгук, это были раскадровки! Они были разложены в хронологическом порядке для завтрашней презентации! Ты смешал эскизы декораций с финансовыми отчетами просто потому, что они были на бумаге одного формата?! Она швырнула папку на стол. Бумаги веером разлетелись по отполированной поверхности. Лицо Чонгука мгновенно изменилось. Мягкость и желание угодить испарились. Челюсть напряглась, скулы заострились. Он выпрямился во весь свой немаленький рост, глядя на нее сверху вниз. — Я просто хотел помочь, — процедил он сквозь зубы. — Я весь день вылизывал этот чертов дом. Я хотел, чтобы ты вернулась и тебе было комфортно. — Комфортно?! — Аня вскинула руки, чувствуя, как от злости и усталости на глаза наворачиваются слезы. — Мне не комфортно, Гук! Мне душно! Я возвращаюсь домой после четырнадцати часов ада, где каждый пытается откусить от меня кусок, и хочу просто выдохнуть! А вместо этого я получаю гиперактивного надзирателя! Она отступила на шаг, тяжело дыша. — Гук, я не в казарме! И ты больше не в казарме! Прекрати выстраивать мои вещи по струнке! Прекрати ходить за мной по пятам! Мне нужно гребаное личное пространство! Я хочу прийти в свой дом и иметь право бросить туфли посреди коридора, оставить бардак на столе и чтобы меня никто не трогал хотя бы час! Слова повисли в воздухе тяжелыми, токсичными каплями. Аня сразу же пожалела о том, что сказала, но остановить этот выплеск уже не могла. Чонгук смотрел на нее так, словно она ударила его наотмашь. Но боль в его глазах очень быстро сменилась яростью — темной, первобытной, собственнической яростью. Он сделал медленный шаг к ней. Аня инстинктивно попятилась, пока не уперлась поясницей в холодный край мраморного кухонного острова. Отступать было некуда. — Личное пространство? — его голос упал до хриплого шепота, от которого по коже побежали мурашки. Он подошел вплотную, упираясь руками в столешницу по обе стороны от ее бедер. — Ты хочешь личного пространства, Аня? Он наклонился так низко, что его губы оказались в миллиметре от ее лица. От него исходил жар, почти осязаемая, вибрирующая агрессия. — Мы полтора года жили в этом твоем "личном пространстве", — выплюнул он, и в его голосе зазвучала такая концентрированная боль, что у Ани перехватило дыхание. — Полтора года, Аня. Пятьсот сорок дней. Восемь тысяч километров между нами. Я видел тебя только через ебаный экран телефона. Я не мог коснуться тебя. Я не мог почувствовать твой запах. Я сходил с ума в казарме, представляя, кто на тебя смотрит, кто дышит с тобой одним воздухом, пока я марширую на плацу! Он резко подался вперед, вжимая ее в столешницу своим телом. Твердые мышцы его груди впечатались в нее, сминая строгий шелк ее блузки. — А теперь я здесь, — его дыхание обжигало ее губы. — Я вернулся. И ты говоришь мне не трогать тебя? Ты говоришь мне отойти? — Гук, я не это имела в виду... я просто устала... — попыталась оправдаться она, но голос предательски дрогнул. Ярость в его глазах мешалась с чем-то другим. С темным, тяжелым желанием, которое затопило его зрачки, делая их почти черными. — Плевать, что ты имела в виду, — прорычал он. В следующую секунду его рука метнулась к ее затылку. Чонгук с силой, но не причиняя боли, сжал ее волосы у корней, запрокидывая ее голову назад, и жадно, жестоко впился в ее губы. Это не был нежный поцелуй после долгой разлуки. Это было столкновение. Это было наказание и отчаянное признание одновременно. Аня тихо замычала в его рот, попыталась поднять руки, чтобы оттолкнуть его, но Чонгук мгновенно перехватил ее запястья одной рукой и с силой прижал их к столешнице за ее спиной. Его губы сминали ее губы, властно, глубоко, требуя подчинения. Он прокусил ее нижнюю губу — не до крови, но достаточно сильно, чтобы она резко выдохнула, приоткрыв рот. Чонгук тут же воспользовался этим, его язык вторгся внутрь, сминая последние остатки ее сопротивления. Вкус их ссоры смешался со вкусом безумной, изголодавшейся страсти. Вся усталость, всё раздражение Ани вдруг вспыхнули и сгорели дотла в этом огне. Ее тело, измученное стрессом, внезапно отозвалось на его грубость волной пронзительного, горячего трепета. Она перестала сопротивляться. Ее пальцы, зажатые в его руке, разжались, и она сама подалась вперед, отвечая на его поцелуй с такой же отчаянной яростью. Почувствовав ее капитуляцию, Чонгук издал низкий, утробный рык. Он отпустил ее руки. Его ладони метнулись к ее офисному пиджаку. Одним резким, нетерпеливым движением он стянул его с ее плеч, не заботясь о том, что дорогая ткань может порваться, и швырнул его куда-то на пол. Его пальцы, обычно такие ловкие, сейчас дрожали от грубого, неконтролируемого нетерпения. Чонгук даже не стал пытаться расстегнуть мелкие жемчужные пуговицы ее шелковой блузки — он просто рванул ткань в стороны. Две пуговицы с тихим, сухим стуком отскочили и покатились по отполированному мрамору столешницы, теряясь где-то на полу. Аня рванула воздух сквозь стиснутые зубы, когда его горячие, мозолистые ладони легли на ее обнаженные ребра, обжигая кожу контрастом температур. Одним сильным, плавным рывком он поднял ее, усаживая на кухонный остров. Холодный камень обжег бедра сквозь тонкую ткань строгой юбки-карандаша, но Аня не успела даже вздрогнуть. Чонгук мгновенно шагнул вперед, вклиниваясь между ее коленей, раздвигая их шире и прижимаясь к ней вплотную. Сквозь грубую ткань его джинсов она отчетливо, до дрожи внизу живота, почувствовала, насколько сильно он возбужден. — Личное пространство? — хрипло, почти безумно выдохнул он прямо ей в губы, его дыхание сбилось. — Я — твое личное пространство, Аня. Больше ничего. Никого. Только я. Он спустился поцелуями по ее шее, кусая и зализывая нежную кожу на ключицах, оставляя там влажные, горящие следы, которые завтра придется прятать под глухим воротом. Аня застонала, запрокидывая голову. Вся ее накопившаяся за день ярость, стресс, паника — всё это плавилось под его руками, превращаясь в чистую, пульсирующую похоть. Японские инвесторы, сорванные контракты, истерики коллег — всё это перестало существовать. Огромный, пугающий мир сузился до размеров этой комнаты, до запаха его кожи, до тяжести его тела, прижимающего ее к камню. Ее руки сами скользнули под его белую футболку. Она провела ногтями по буграм мышц на его спине, чувствуя, как он вздрогнул и зарычал от этого прикосновения. Чонгук резко отстранился, стянул с себя футболку через голову и отшвырнул ее в сторону. В тусклом свете кухонных ламп его татуировки на правой руке и груди казались живыми, перекатываясь при каждом движении. Полтора года в армии превратили его тело в идеальную, лишенную грамма лишнего жира машину, высеченную из стали и одержимую первобытным голодом. Его руки скользнули под подол ее узкой юбки, бесцеремонно сминая строгую ткань и сдвигая ее высоко на бедра. Он подцепил тонкую полоску кружевного белья, и Аня прерывисто выдохнула, когда его пальцы коснулись ее обнаженной кожи — горячие, уверенные, не терпящие никаких возражений. — Смотри на меня, — хрипло, почти властно приказал он. Аня с трудом разлепила отяжелевшие веки, встречаясь с его потемневшим, диким взглядом. В нем не осталось ни следа от того обиженного мальчика, который час назад сортировал папки. Сейчас перед ней был мужчина, который брал то, что по праву принадлежало ему. Звук расстегивающейся молнии на его джинсах показался оглушительным. Чонгук подхватил ее под бедра, притягивая на самый край столешницы. Холодный мрамор снова обжег кожу, но это ощущение мгновенно стерлось, когда он одним уверенным, сильным движением вошел в нее. Аня вскрикнула — не то от неожиданной глубины, не то от ослепительной вспышки наслаждения, которая прошила позвоночник. Она инстинктивно обхватила его талию ногами, прижимаясь еще ближе, словно пытаясь стереть даже те миллиметры воздуха, что еще оставались между ними. — Моя, — глухо выдохнул он, начиная двигаться. Жестко. Рвано. С первобытной, почти пугающей жадностью. — Только моя. Каждое его движение было как удар тока, выбивающий из нее остатки связных мыслей. Аня вцепилась пальцами в его плечи, оставляя на коже красные следы-полумесяцы от ногтей, но Чонгук словно не чувствовал боли. Его губы снова нашли ее рот, и этот поцелуй был вкусом чистой, концентрированной потребности. Он забирал ее дыхание, подчинял себе ее ритм, доказывая своим телом, что эти полтора года мучительной разлуки закончены навсегда. Тяжелый кухонный остров едва слышно скрипел. Звон от брошенных на пол пуговиц давно растворился в их сбитом дыхании и тихих, откровенных стонах, которые Аня уже не могла сдерживать. Ей больше не хотелось тишины. Ей не нужно было личное пространство. Всё, чего она сейчас хотела — это тяжесть его тела, жар его кожи и эта всепоглощающая, стихийная близость. Темп нарастал, становясь совсем безумным. Чонгук обхватил ее лицо обеими руками, заставляя смотреть ему в глаза. В его потемневшем взгляде плескалась такая безграничная, отчаянная любовь, что у Ани перехватило горло. — Гук... — прерывисто выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается в предвкушении разрядки, от которой закружилась голова. — Пожалуйста... Он понял ее без слов. Ускорился, вбиваясь в нее с неистовой силой, и в следующий миг Аню накрыло мощной, ослепительной волной оргазма. Она выгнулась дугой, сдавленно вскрикнув прямо в его подставленное плечо. Чонгук глухо зарычал, замирая на секунду, его мышцы напряглись до предела, и он с силой вжал ее в себя, переживая собственную кульминацию. Они замерли. В огромной, идеально чистой гостиной повисла тишина, нарушаемая только их хриплым, заполошным дыханием. Чонгук уткнулся лбом в ее плечо, тяжело дыша. Его кожа была влажной, сердце билось как сумасшедшее, гулко ударяясь о ее грудную клетку. Аня обессиленно откинула голову назад, ее пальцы медленно, почти рефлекторно перебирали влажные пряди его волос на затылке. Злость ушла. Стресс испарился, оставив после себя лишь приятную, тягучую слабость во всем теле. Спустя пару минут Чонгук медленно поднял голову. В его глазах больше не было той пугающей ярости — только невероятная нежность и легкое чувство вины. Он осторожно провел большим пальцем по ее припухшей, прокушенной губе. — Прости, — тихо шепнул он, нежно целуя ее в висок. — Я не хотел быть таким грубым. И твои документы... я всё рассортирую обратно. Как было. Обещаю. Аня посмотрела на него. На его растрепанные волосы, на следы своих ногтей на его плечах, на разорванную шелковую блузку, которая сейчас жалко свисала с ее локтей, и строгую юбку, задравшуюся выше некуда. Она вдруг слабо, но искренне рассмеялась. — К черту документы, — она притянула его лицо к себе и коротко поцеловала в губы. — К черту документы, — повторила она уже тише, глядя в его потеплевшие глаза. — Сама завтра всё соберу. И... прости меня тоже, Гук. Я вела себя как стерва. Просто этот проект выпил из меня всю кровь, а когда я увидела пустой стол, у меня случилось короткое замыкание. Чонгук слабо улыбнулся, крепче обнимая ее за талию и пряча лицо в изгибе ее шеи. — Я больше не буду трогать твой рабочий стол, — пробормотал он, прижимаясь губами к ее пульсу. — Пусть там будет хоть эпицентр ядерного взрыва. Обещаю. — Ловлю на слове, — Аня зарылась пальцами в его волосы. — Но тебе придется привыкнуть, что я иногда прихожу с работы абсолютно невыносимой. И что мне порой нужно просто посидеть в тишине и никого не трогать. — Понял, — он поднял голову, его взгляд стал серьезным, но на дне зрачков плясали теплые искры. — Приходишь домой, час тишины, никакого армейского расписания и гиперопеки. Но потом — его губы изогнулись в легкой, хитрой полуулыбке, и на щеке проступила та самая ямочка, по которой она так невыносимо скучала, — потом ты пускаешь меня обратно. И твое личное пространство снова становится нашим общим. Договорились? — Договорились, — тихо рассмеялась Аня, обвивая руками его шею. Чонгук нехотя, медленно отстранился, выходя из нее. Холодный воздух кухни мгновенно коснулся разгоряченной, влажной кожи, и Аня непроизвольно поежилась, обхватывая себя руками. Разорванная шелковая блузка окончательно соскользнула с плеч, и Чонгук, бросив взгляд на две оторванные пуговицы, сиротливо лежащие на полу, виновато почесал затылок. — Я куплю тебе новую. Честно. Десять таких куплю. Любого цвета. — Эта стоила как половина твоей армейской зарплаты, Гуки, — с наигранным вздохом ответила она, пытаясь поправить задравшуюся юбку. — Но, признаюсь, ее гибель была эффектной. Он тихо фыркнул, а в следующую секунду просто подхватил ее на руки — легко, словно она ничего не весила. — Эй! — Аня инстинктивно вцепилась в его широкие плечи. — Поставь на место, я сама дойду! У тебя спина после марш-бросков... — Я полтора года таскал на себе снаряжение и раненых товарищей на учениях, — перебил он, уверенно направляясь в сторону ванной комнаты. — А ты весишь меньше моего рюкзака, командирша. Расслабься. Тебе нужно в горячий душ. Спорить с ним было бесполезно, да и, если честно, совершенно не хотелось. Аня уткнулась носом в его татуированное плечо, вдыхая запах пота, парфюма и чего-то неуловимо родного. Шум воды заполнил просторную ванную. Горячие струи смывали остатки безумного дня: липкий стресс от переговоров, фантомные крики начальника, собственную злость и усталость. Чонгук стоял позади нее, бережно намыливая ее плечи гелем для душа с ароматом ванили. Его огромные ладони, которые еще пятнадцать минут назад сжимали ее до синяков в порыве первобытной страсти, сейчас двигались с такой трепетной нежностью, словно она была сделана из тончайшего стекла. Он помыл ей голову, мягко массируя кожу, а затем долго целовал мокрые лопатки, пока вода стекала по их телам. В этой тесной душевой кабине, окутанной густым паром, Аня окончательно поняла: она дома. И он тоже дома. Спустя полчаса, переодетая в безразмерную серую футболку Чонгука, которая пахла кондиционером для белья, Аня рухнула на огромную кровать. Мышцы приятно ныли. Чонгук, в одних спортивных штанах, вытирая мокрые волосы полотенцем, зашел в спальню. Он выключил верхний свет, оставив лишь приглушенный желтый торшер в углу, и забрался на кровать, сразу же притягивая Аню к себе под одеяло. Она удобно устроилась на его груди, слушая ровный, успокаивающий стук его сердца. Его рука привычно легла ей на талию, слегка поглаживая. — Ты голодная? — шепотом спросил он в макушку. — Я приготовил мясо с рисом, оно в холодильнике. Если хочешь, я разогрею. — Нет, — сонно пробормотала Аня, закрывая глаза. — Я хочу просто спать. Завтра вставать в семь... и собирать документы с пола. Чонгук тихо рассмеялся, и его грудная клетка завибрировала под ее щекой. — Я встану в шесть и всё соберу. Даю слово солдата. Аня слабо улыбнулась в темноте. Она не ответила. Ее дыхание уже выровнялось, и спустя всего пару минут Аня погрузилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. Впервые за эти долгие, изматывающие полтора года ей не снились горящие дедлайны, пустые квартиры или тревожные мысли о том, как он там, на службе. Впервые за долгое время ей было просто абсолютно тепло и безопасно. Чонгук еще некоторое время лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в тихий ритм ее дыхания. Он осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал ее в макушку, крепче прижал к себе и, наконец, тоже закрыл глаза.

***

Утро началось не с пронзительного звонка будильника, который Аня вчера благополучно забыла завести, а с умопомрачительного запаха свежесваренного кофе и поджаренных тостов. Аня лениво потянулась под тяжелым одеялом, чувствуя приятную, тягучую боль в мышцах. Место рядом с ней пустовало, но подушка еще хранила запах его одеколона. Она приоткрыла один глаз и посмотрела на электронные часы на тумбочке: 07:15. Паника привычно резанула где-то под ребрами — проспала! — но тут же отступила, растворившись в воспоминаниях о вчерашнем вечере. Губы сами собой растянулись в глупой, счастливой улыбке. Аня потерла заспанные глаза, пригладила растрепанные волосы и, не утруждая себя поиском тапочек, босиком пошлепала на запах кофе. Картина, представшая перед ней в гостиной, заставила ее замереть в дверном проеме. Чонгук сидел прямо на полу, скрестив длинные ноги. На нем были всё те же серые спортивные штаны, а на носу забавно сидели очки в тонкой оправе, которые он обычно надевал, только если от текста рябило в глазах. Вокруг него, образуя идеальный полукруг, лежали аккуратные стопки тех самых злополучных документов. Он сосредоточенно хмурился, вчитываясь в шапку очередного договора, слегка шевелил губами, а затем с видом знатока перекладывал лист в третью стопку слева. — Доброе утро, — хрипловато со сна произнесла Аня, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди. Чонгук вздрогнул, резко поднял голову и, увидев ее в своей огромной растянутой футболке, широко улыбнулся. Та самая ямочка на щеке снова появилась, заставляя сердце Ани сделать кульбит. — Доброе, — отозвался он, поправляя сползшие очки. — Я почти закончил. Знаешь, а в твоем хаосе всё-таки есть логика. Ты раскладывала их не по алфавиту, а по датам подписания и степени важности подрядчиков, да? Аня тихо рассмеялась, подходя ближе и опускаясь на корточки рядом с ним. — Ты раскусил мою гениальную систему. — Я же обещал, что верну всё как было, — он аккуратно сдвинул последнюю стопку и положил ее в общую папку. — Назад на стол я их класть не рискнул, оставил на стуле. Сама решишь, где устроить новый эпицентр взрыва. Он снял очки, отложил их в сторону и поднялся на ноги, протягивая ей руку. Аня вложила свою ладонь в его, и он одним легким движением поднял ее, сразу же притягивая в свои объятия. — Завтрак на столе, — пробормотал он, зарываясь носом в ее растрепанные со сна волосы. — Яичница с беконом и кофе. Иди ешь, пока не остыло. Тебе нужны силы, чтобы сегодня покорять свой офис. Аня обхватила его за талию, уткнувшись лицом в его теплую, голую грудь. Под ухом мерно билось его сердце. — Спасибо, Гук, — тихо сказала она. — За документы. И за завтрак. И... вообще за всё. Он чуть отстранился, заглядывая ей в глаза, и ласково провел костяшками пальцев по ее щеке. — Привыкай, командирша. Я теперь никуда не денусь. А теперь марш за стол, пока я снова не передумал отпускать тебя на работу. Аня рассмеялась, чувствуя, как внутри расцветает абсолютное, спокойное счастье. Впереди был сложный рабочий день, переговоры и куча бумажной волокиты, но теперь это не имело никакого значения. Потому что вечером она снова вернется домой, где ее будет ждать он. И, возможно, снова идеально убранная кухня.