Инь и Ян: Выход из тени

Утро на сибирской даче началось не с мелодичного звона будильника на последнем iPhone, а с оглушительного, раскатистого звука, от которого, казалось, задрожали бревенчатые стены. ХРЯСЬ! Чонгук резко открыл глаза. Сон слетел мгновенно. Он лежал на старом, но невероятно мягком диване на втором этаже дачного дома, укрытый двумя тяжеленными ватными одеялами. В комнате было прохладно — за ночь печь на первом этаже немного остыла, и морозный воздух успел просочиться сквозь щели в деревянных рамах. ХРЯСЬ! Звук повторился. Сухой, резкий, похожий на пистолетный выстрел. Рядом, зарывшись носом в подушку, мирно сопела Аня. На ней была объемная фланелевая пижама, а светлые волосы разметались по лицу. Чонгук осторожно, стараясь не пустить под одеяло холод, поцеловал ее в теплую щеку. Она лишь поморщилась во сне и укуталась еще сильнее, превратившись в гусеницу. Чонгук выбрался из своего теплого кокона. От перепада температур кожа тут же покрылась мурашками. Он натянул толстовку, подошел к небольшому окну, покрытому изнутри красивыми, сложными узорами инея, и подышал на стекло, чтобы протаять «глазок». Внизу, во дворе, разворачивалась картина, достойная кисти художника-передвижника. Владимир Иванович, одетый в старый, выцветший армейский бушлат, шапку-ушанку со съехавшим набок ухом и валенки, методично уничтожал гору березовых чурок. В его огромных, как лопаты, руках тяжелый колун с длинной деревянной ручкой казался детской игрушкой. Он ставил чурку на широкий пень, коротко замахивался и с глухим «Ух!» опускал топор. Дерево разлеталось на две идеальные половины с тем самым звуком, который и разбудил Чонгука. Двор был завален пушистым, нетронутым снегом, который искрился под лучами холодного утреннего солнца. Изо рта Владимира Ивановича вырывались густые клубы пара. Чонгук завороженно смотрел на эту сцену. В этом было что-то первобытное, мощное. В Корее, да и во всем его привычном мире, физический труд давно стал либо наказанием, либо тренировкой в стерильном зале под присмотром персонального тренера с планшетом. Здесь же это была сама жизнь. Он быстро оделся, натянул свои модные спортивные штаны от Balenciaga, кроссовки из лимитированной коллекции, накинул арктический пуховик и спустился вниз. На первом этаже пахло сушеными яблоками, золой и заваренным в чайнике шиповником. Чонгук толкнул тяжелую входную дверь и вышел на крыльцо. Мороз тут же вцепился в щеки. Минус двадцать два, не меньше. — О, проснулась звезда Востока! — густым басом поприветствовал его отец Ани, вонзая колун в пень. Он смахнул пот со лба тыльной стороной руки в грубой брезентовой рукавице. — Доброе утро. Чего так рано? Спал бы еще, выходной же. — Доброе утро, Владимир-ним, — Чонгук поклонился, старательно выговаривая русские слова, которые выучил накануне. — Я могу помочь? Владимир Иванович окинул взглядом мировую поп-икону. Сверху вниз. Оценил дизайнерские штаны с декоративными дырками, из-под которых виднелись голые щиколотки, и белоснежные кроссовки на массивной подошве, совершенно не предназначенные для сибирских сугробов. — Помочь? — отец усмехнулся, пряча хитрый прищур в морщинках у глаз. — Ну, помощник, это дело хорошее. Дров наколоть надо, баню с обеда топить будем, да и в дом на ночь запас нужен. Только ты в этом своем… карнавальном костюме не пойдешь. Снега по колено, ноги отморозишь, а мне потом перед вашей корейской партией отвечать. Зайди в предбанник, там в шкафу одежда есть. Рабочая. Переодевайся, и дуй сюда. Чонгук кивнул, хотя понял только слова «баня», «одежда» и жест, указывающий на пристройку. Через десять минут на крыльцо вышел совершенно другой человек. Если бы в этот момент папарацци из Dispatch сделали снимок, акции HYBE Corporation рухнули бы на десять пунктов. На Чонгуке были старые, выцветшие до непонятного серо-голубого цвета советские треники с безнадежно вытянутыми коленями. Сверху он натянул толстый, колючий свитер грубой вязки с геометрическим узором, который папа Володя носил еще в девяностые на зимнюю рыбалку. Свитер был ему широк в талии, но подозрительно узок в плечах, обтягивая мощную грудную клетку айдола. На ногах красовались безразмерные черные валенки с резиновыми галошами. Завершала образ тонкая вязаная шапочка-петушок, натянутая по самые брови. Владимир Иванович, увидев это зрелище, едва не подавился морозным воздухом, пытаясь сдержать хохот. Парень выглядел как типичный деревенский гопник, но при этом его идеальное лицо, пронзительный взгляд и торчащее в брови серебряное кольцо создавали такой дикий когнитивный диссонанс, что мозги отказывались это воспринимать. — Ну, чисто тракторист Вася из совхоза «Светлый путь»! — радостно констатировал тесть. — Ладно, форма одежды утверждена. Иди сюда. Чонгук подошел к колоде, слегка путаясь с непривычки в валенках. В это время дверь дома скрипнула, и на крыльцо вышла Аня. Она накинула мамин пуховик поверх пижамы и держала в руках две кружки с дымящимся чаем. Ее взгляд упал на Чонгука, и она замерла. Глаза ее медленно расширились. Она ожидала увидеть, что Гук будет выглядеть нелепо. Но реальность превзошла все ожидания, причем в совершенно неожиданную сторону. Да, на нем были чудовищные треники и дедушкин свитер. Но то, как этот свитер натянулся на его широченных плечах и накачанной груди, то, как уверенно он стоял в этих нелепых валенках, слегка расставив ноги… Это было до одури горячо. Вся его напускная гламурность слетела, обнажив чистую, грубую мужскую эстетику. Он выглядел опасно, первобытно и… очень по-настоящему. Аня тихо сглотнула, чувствуя, как щеки предательски краснеют не только от мороза. Она осталась стоять на крыльце, не в силах оторвать взгляд. — Смотри сюда, кореец, — Владимир Иванович взял топор. — Это колун. Он тяжелый. Силой тут бить не надо, надо вес использовать и инерцию. Ставишь чурку ровно. Ноги на ширине плеч. Замах — из-за спины, и на выдохе опускаешь. Понял? Он показал движение, легко расколов очередное полено. Затем передал топор Чонгуку. Деревянная ручка была гладкой, отполированной тысячами чужих мозолей, и хранила холод. Чонгук снял перчатки. Его татуированные руки обхватили древко. Он взвесил колун в руках. Инструмент действительно был тяжелым — килограмма три, не меньше. — Давай, не робей. Не получится — не страшно, — подбодрил отец, отступая на шаг. В его глазах читалось легкое снисхождение. Он был уверен, что городской мальчик, привыкший держать в руках только микрофон, сейчас либо застрянет топором в дереве, либо, чего доброго, отдавит себе валенок. Чонгук подошел к колоде. Поставил чурку. Он не стал сразу бить. Как профессиональный танцор, он сначала проанализировал биомеханику движения, которое только что показал ему тесть. Ось вращения — плечевой сустав. Точка опоры — стопы. Кинетическая энергия передается через пресс и спину. Он глубоко вдохнул ледяной воздух. Глаза сузились, превратившись в две сосредоточенные темные щелки. Замах. Мышцы спины под старым свитером бугрились. Чонгук резко выдохнул и опустил топор. ХРЯСЬ! Удар был такой силы, что чурка не просто раскололась — обе ее половины с реактивной скоростью отлетели на два метра в разные стороны, зарывшись в сугроб. Наступила звенящая тишина. Даже птицы в лесу, казалось, перестали чирикать. Владимир Иванович медленно моргнул. Он перевел взгляд с пустой колоды на парня. Чонгук, тяжело дыша, стоял с опущенным топором и вопросительно смотрел на тестя. — Так? — невинно спросил он по-корейски. — Нихрена себе… — тихо, с искренним благоговением произнес подполковник в отставке. — Ну-ка, повтори. Отец сам поставил на колоду самую большую, сучковатую чурку, которую до этого отложил «на потом», так как знал, что с ней придется повозиться. Чонгук перехватил топор. Он почувствовал азарт. Это было похоже на тренировку в спортзале, только гораздо круче. Здесь был виден немедленный результат. Он снял шапку, отбросив ее на чистый снег. Длинные черные волосы рассыпались по лбу. Затем, понимая, что сейчас вспотеет, он одним движением стянул через голову дедушкин свитер, оставшись в тонкой черной футболке с коротким рукавом. На морозе в минус двадцать два. Аня на крыльце тихо охнула, чуть не расплескав чай. Под тонкой тканью футболки перекатывались рельефные мышцы, татуированная рука напряглась, вены вздулись от прилившей крови. От разгоряченного тела в морозном воздухе начал подниматься легкий пар. Он был похож на бога войны, сошедшего с экранов какого-нибудь эпического фэнтези. Замах. Удар. Хрясь! Сучковатая чурка сдалась с первого раза. Чонгук поймал ритм. Это был тот самый флоу, в который он входил на сцене во время сложной хореографии. Раз. Два. Три. Удар. Вдох. Выдох. Движения стали текучими, идеальными, лишенными суеты. Топор взлетал и опускался с неумолимостью метронома. Куски дерева разлетались в стороны с пулеметной скоростью. Владимир Иванович стоял, скрестив руки на груди, и только успевал подставлять на колоду новые чурки. Его скепсис сдуло сибирским ветром. На его месте расцветало глубочайшее, чисто мужское уважение. — Ну машина… Танк! — бормотал тесть, глядя, как гора наколотых дров растет с пугающей скоростью. — Куда ты бьешь, не спеши, инструмент сломаешь! Во дает… Слушай, азиат, тебя бы ко мне в роту лет двадцать назад, цены бы тебе не было! Через полчаса куча дров была готова. Чонгук остановился. Он тяжело дышал, его лицо блестело от пота, грудь вздымалась. Он воткнул топор в колоду с такой силой, что лезвие ушло в дерево на три сантиметра. Он обернулся к отцу Ани, вытирая лоб тыльной стороной татуированной руки. — Финиш? — спросил он на ломаном английском. Владимир Иванович подошел к нему. Лицо старого военного было серьезным. Он хлопнул Чонгука по плечу своей тяжелой рукой. — Финиш, сынок. Финиш. Уважил. В этот момент Аня, наконец, отмерла и спустилась с крыльца. — Гуки, ты сумасшедший! — она подбежала к нему, накидывая на его дымящиеся плечи скинутый свитер. — Ты же простудишься! На улице минус двадцать! Быстро одевайся! Чонгук рассмеялся, обнимая ее одной рукой, прижимая к своей горячей, потной груди. От него пахло свежей древесиной, морозной свежестью и тем самым острым, мужским потом, от которого у Ани подкашивались колени. — Я в порядке, детка, — шепнул он ей на ухо, целуя в холодный нос. — Это лучшая тренировка за последний год. Твой отец умеет мотивировать. — Так, голубки, хорош миловаться! — скомандовал папа Володя, собирая дрова в охапку. — Дрова сами себя в дом не занесут. А потом — баня. Вчера мы так, разминались. Сегодня будем париться по-настоящему. Услышав слово «баня», Чонгук слегка напрягся. Вчерашний опыт был незабываемым, но повторить его он не спешил. Однако отступать было некуда. К трем часам дня баня была истоплена. Дым из трубы уже не шел, значит, дрова прогорели, и внутри стоял тот самый «чистый» жар от раскаленных камней. На этот раз подготовка была более серьезной. Владимир Иванович притащил два тазика: в одном заваривались дубовые веники, вода от них стала темно-коричневой, как крепкий чай. Во втором — березовые, с добавлением веточек полыни и пихты. Запах в предбаннике стоял такой густой, что его можно было резать ножом. Чонгук сидел на деревянной лавке, обмотанный полотенцем. На голове — та же войлочная буденовка со звездой. Он пытался морально настроиться. В его голове звучали наставления Намджуна о медитации и контроле над разумом. Боль — это иллюзия. Жар — это просто энергия. Дверь в парилку открылась, выпустив облако пара, как из пасти дракона. — Пошли, кореец, — кивнул тесть. Они зашли внутрь. Если вчера здесь было жарко, то сегодня здесь был филиал ада на земле. Термометр на стене показывал 110 градусов. Воздух был сухим и обжигал ноздри при каждом вдохе. Дышать приходилось мелко, через рот, прикрытый ладонью. — Ложись, — Владимир Иванович указал на верхнюю полку. Чонгук послушно забрался наверх и лег на живот, положив под голову сложенное сухое полотенце. Дерево жгло кожу. Отец взял ковш с дубовым настоем и плеснул на камни. ПШШШШ! Взрыв пара ударил в потолок и тяжелой, невидимой плитой опустился на плечи Чонгука. Ему показалось, что его завернули в горящее одеяло. Он инстинктивно сжался, пальцы впились в край деревянной полки. — Терпи. Не вздумай дышать полной грудью, горло обожжешь, — голос тестя звучал глухо из-за густого пара. А затем началось таинство. Владимир Иванович не стал сразу бить. Сначала он взял два дубовых веника и начал просто гонять ими горячий воздух над телом Чонгука, создавая тепловые волны. Это было похоже на обжигающий, но приятный массаж без прикосновений. Поры на коже раскрылись, пот хлынул ручьями, смывая усталость, городскую пыль, стресс от постоянных перелетов и репетиций. Затем тесть опустил веники в кипяток, встряхнул их и приложил к пояснице Чонгука. Гук непроизвольно застонал сквозь стиснутые зубы. Тепло проникало до самых костей. — Вот так. Расслабься. У вас там, поди, спина постоянно в напряжении от ваших танцев-шманцев. Щас мы тебе соли выгоним. Хлесткие, ритмичные удары посыпались на спину, икры, плечи. Вчера Чонгуку казалось, что его бьют. Сегодня он понял механику. Удары были сильными, но веники ложились так плоско, что не оставляли синяков, а лишь нагнетали кровь к коже. Тело превратилось в один сплошной, пульсирующий нерв. В парилке не было места языковому барьеру. Здесь говорили на другом языке — языке выносливости. Владимир Иванович, несмотря на возраст, махал вениками с невероятной энергией. Он проверял парня. Проверял, где его предел. Пять минут. Десять. Чонгуку казалось, что он сейчас расплавится и стечет в щели между досками. Сердце колотилось как сумасшедшее. В голове помутнело. Но он не произнес ни звука. Он лишь крепче сжимал кулаки. Я не сдамся. Я не покажу слабость перед отцом женщины, которую люблю. Он включил тот самый режим, в котором мог отрабатывать концертную программу с температурой под сорок или разорванными связками. Режим терминатора. Вдруг удары прекратились. — Вставай, — тяжело дыша, скомандовал отец. — Хорош. А то сваришься. Чонгук открыл глаза. Мир слегка покачивался. Он медленно сел, стараясь не делать резких движений, чтобы не потерять сознание от перепада давления. Все его тело от шеи до пят было ярко-красного цвета. Они вышли в предбанник. Чонгук пошатнулся, но Владимир Иванович подхватил его под локоть стальной хваткой. — На улицу? — хрипло спросил Чонгук, помня вчерашний ритуал. — Обязательно. Только сегодня в снег не будем. Сегодня — прорубь. Глаза Чонгука расширились. Прорубь? Они вышли на мороз. Ветер тут же обхватил их ледяными объятиями. От реки, протекающей в двадцати метрах от бани, веяло абсолютным холодом. Владимир Иванович заранее прорубил во льду квадратную майну, очистил ее от кусков льда и опустил деревянную лесенку. Вода в проруби казалась черной, как нефть, и густой от холода. Они спустились по заснеженной тропинке. — Смотри, как надо, — отец сбросил полотенце, перекрестился (что вызвало у Чонгука легкий культурный шок) и по ступеням спустился в ледяную воду. Окунулся с головой, фыркнул, как морж, и тут же выскочил обратно, красный и пышущий жаром. — Давай! Не стой, замерзнешь! Чонгук подошел к краю. Черная вода пугала. Одно дело — пушистый снег, другое — жидкость с температурой ровно ноль градусов, которая может парализовать дыхание. Но отступать было поздно. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и шагнул вниз. Ледяная вода обожгла тело так, словно его опустили в кислоту. Тысячи иголок вонзились в каждую клеточку. Мозг на секунду отключился, инстинкт самосохранения заорал благим матом, требуя немедленно выбираться. Чонгук окунулся с головой, как учил тесть. Вода сомкнулась над его макушкой. Когда он вынырнул, у него перехватило дыхание. Он не мог сделать вдох. Он схватился за деревянные перила и выскочил на лед одним прыжком, не чувствуя ног. А затем произошло чудо. Холод исчез. Вместо него изнутри, из самого центра груди, начала подниматься невероятная, обжигающая волна жара. Кожа горела. Кровь неслась по венам со скоростью гоночного болида. В голове прояснилось так, словно он только что родился заново. Эйфория накрыла его с головой. Он поднял лицо к холодному сибирскому небу, к начинающим зажигаться первым звездам, и рассмеялся. Громко, искренне, во весь голос. Рядом смеялся Владимир Иванович, растираясь жестким махровым полотенцем. — Ну как, Чонгук? Жизнь-то хороша? — прокричал он сквозь ветер. — It's fucking amazing! — заорал в ответ Чонгук, совершенно забыв про правила приличия, не в силах сдержать эмоции. Отец английского не знал, но интонацию понял безошибочно. — Погнали греться, кореец! А то причиндалы отморозишь, Анька мне не простит! Они побежали обратно в баню, ступая босыми ногами по снегу, и Чонгук вдруг понял, что в этот момент он счастлив так, как не был счастлив даже во время получения Грэмми. Вечер опустился на дачу быстро, укрыв лес густой, синей тьмой. В доме было жарко натоплено. На улице, во дворе, в железном мангале мерцали рубиновым светом березовые угли. Владимир Иванович колдовал над мясом. Шашлык — это святое. Женщины к этому процессу не допускались категорически. Чонгук, переодевшийся в свою обычную одежду (чистую, мягкую, пахнущую дорогим кондиционером), стоял рядом с тестем у мангала. Он был расслаблен до такой степени, что ему казалось, будто он парит над землей на высоте пяти сантиметров. Аня и ее мама хлопотали на кухне, нарезая овощи и расставляя тарелки, но Чонгук вызвался помочь мужчинам. Отец ловко нанизывал крупные, сочные куски свинины, замаринованные по его секретному рецепту с луком и специями, на плоские шампуры. — Держи, — он протянул один шампур Чонгуку. — Ставь аккуратно. И смотри, чтоб не подгорело. Как только жир начнет капать и вспыхивать — сразу туши, понял? Он указал на бутылку с водой. Чонгук серьезно кивнул, принимая на себя эту ответственную миссию. В Корее он обожал жарить мясо на гриле для своих хёнов, но здесь масштаб был другим. Куски были огромными, а жар от углей — мощным. Они стояли плечом к плечу в морозной тишине. Снег под ногами поскрипывал. Мясо аппетитно шипело, истекая соком, дым щекотал ноздри запахом жареной свинины и лука. Владимир Иванович вдруг отложил кочергу, которой мешал угли. Он подошел к маленькому деревянному столику, стоящему на крыльце, и достал бутылку водки. Ту самую, недопитую со вчерашнего вечера. Из кармана бушлата появились две металлические стопки. Он молча налил по половине. Протянул одну стопку Чонгуку. Чонгук принял ее двумя руками. Вчера это был экзамен. Вызов. Сегодня это было нечто иное. Отец посмотрел на него. В тусклом свете углей его лицо, испещренное морщинами, выглядело суровым, но глаза были теплыми. — Знаешь, парень, — медленно, не ожидая, что Чонгук поймет слова, заговорил Владимир Иванович. — Я жизнь прожил. Много людей видел. Всяких. И героев, и трусов, и трепачей. У вас там, в ваших телевизорах, все красивые, прилизанные. Я думал, ты из этих. Пластилиновый. Он вздохнул, глядя на тлеющие угли. — А ты нормальный мужик оказался. Топор держишь, жара не боишься, девчонку мою не прячешь. Стержень у тебя есть. Железный. Уважаю. Чонгук не понял ни слова из длинной тирады. Но он уловил тон. Он видел, как тесть смотрит на него. Это был взгляд старшего мужчины на младшего, взгляд признания. Владимир Иванович поднял стопку. — За тебя, Чонгук. Будь здоров. — Спасибо, отец, — неожиданно чисто и без акцента произнес Чонгук русское слово, которое Аня учила его выговаривать весь вечер. Они не стали чокаться. Просто выпили ледяную водку, которая на морозе показалась водой, но, упав в желудок, разлилась благодатным теплом. Чонгук занюхал рукавом куртки, как видел в каком-то русском фильме, чем вызвал у Владимира Ивановича одобрительную усмешку. — Мясо переворачивай, кореец, подгорит же! — беззлобно рявкнул тесть. Чонгук бросился к мангалу, ловко жонглируя горячими шампурами. Когда они занесли истекающее соком мясо в дом, Аня уже накрыла на стол. Запеченный в фольге картофель, домашние соленья, квашеная капуста, хлеб. Ужин прошел в невероятно теплой, почти семейной атмосфере. Чонгук, чья диета айдола была забыта где-то над Тихим океаном, уплетал шашлык с таким аппетитом, что Елена Николаевна чуть ли не плакала от счастья. Он ел вприкуску с черным хлебом, макал куски мяса в острую аджику (которая показалась ему детским лепетом по сравнению с корейским кочуджаном) и безостановочно хвалил повара. Владимир Иванович больше не наливал ему водку, заменив ее домашним морсом. — Ешь, ешь. Завтра в город поедем. Анька хотела тебе Столбы показать. Силы понадобятся по горам лазить. После ужина родители, уставшие от дачных хлопот и бани, ушли спать на первый этаж, оставив молодежь на втором. В маленькой мансардной комнатке было темно и тихо. Под крышей завывал ветер, но внутри, под толстым одеялом, было уютно и безопасно. Аня лежала на груди у Чонгука. Его сердце билось ровно и спокойно. От его кожи, несмотря на гель для душа, всё еще едва уловимо пахло баней, березой и дымом от костра. Этот запах казался Ане самым сексуальным парфюмом в мире. Она водила пальчиком по черным узорам его татуировок на руке. — Ты сегодня был потрясающим, — тихо сказала она. — Я думала, папа тебя сломает. Он иногда бывает слишком жестким. Но он в восторге от тебя. Он сказал маме на кухне, что ты «мировой мужик». Это высшая похвала из его уст. Чонгук мягко улыбнулся в темноте, перебирая ее шелковистые волосы. — Я не мог по-другому, Аня. Я хотел доказать ему, что я не просто мальчик с плаката. Что я могу позаботиться о тебе. В любом мире. В Сеуле, в Нью-Йорке или здесь, в Сибири, рубя дрова. Он помолчал, прислушиваясь к завыванию вьюги за окном. — Знаешь, — задумчиво произнес он. — Я сегодня, когда колол дрова, вдруг поймал себя на мысли. В Сеуле у меня есть всё. Деньги, слава, огромная команда, которая делает за меня буквально всё — от выбора одежды до расписания дня. Я забыл, каково это — делать что-то своими руками и видеть результат. Приехать сюда — это как сделать перезагрузку системы. Очистить кэш. Он приподнял ее за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. В полумраке они блестели влажно и глубоко. — Спасибо тебе. За то, что привезла меня сюда. За то, что показала мне настоящую жизнь. За твою семью. Аня ничего не ответила. У нее в горле стоял ком нежности. Она просто потянулась вверх и накрыла его губы своими. Поцелуй, начавшийся нежно, быстро перерос в нечто более глубокое и требовательное. Чонгук, расслабленный баней, но переполненный адреналином прошедшего дня, ответил со всей страстью. Его сильные руки обхватили ее за талию, прижимая к себе. Тяжелое ватное одеяло полетело на пол. В этой маленькой комнатке на чердаке старой сибирской дачи, под завывание ледяного ветра, мировой айдол и простая переводчица любили друг друга так, словно завтра не наступит никогда. Словно не было ни контрактов, ни миллионов фанатов, ни разницы в менталитетах. Были только двое. И их общая, выстраданная, сумасшедшая любовь, которая оказалась крепче любых преград. И горячее любой сибирской зимы.