Инь и Ян: Выход из тени

Смена тональности в гуле турбин Gulfstream G650 стала первым сигналом к тому, что их пятичасовой полет подходит к концу. Аня открыла глаза, чувствуя легкую заложенность в ушах. В салоне бизнес-джета было тепло, пахло свежесваренным кофе и дорогой кожей, но за толстым стеклом иллюминатора разворачивалась совершенно иная реальность. Она прильнула к окну. Под крылом самолета, насколько хватало глаз, расстилалось бескрайнее, пугающе ровное белое безмолвие. Сибирская тайга, укрытая тяжелым, плотным снегом, казалась застывшим океаном. Редкие изгибы замерзших рек чернели на этом белом полотне, словно трещины на фарфоре. Небо было затянуто низкими, свинцовыми облаками, сквозь которые не пробивалось ни единого луча солнца. Чонгук, сидевший в соседнем кресле, тоже не спал. Он подался вперед, почти касаясь носом стекла, и его темные глаза расширились от неподдельного изумления. Для парня, выросшего в шумном, переполненном людьми и неоновыми огнями Пусане, а затем в бурлящем Сеуле, этот бесконечный, безжизненный белый простор казался другой планетой. — Это всё… снег? — тихо спросил он, не отрывая взгляда от окна. — Там же ничего нет. Ни городов, ни дорог. Просто белая пустота. — Добро пожаловать в Сибирь, Гуки, — Аня слабо улыбнулась, хотя внутри у нее всё сжималось от нарастающей паники. — Там внизу сейчас минус двадцать восемь градусов. Чонгук перевел на нее взгляд, и в его глазах блеснул тот самый азартный огонек, который появлялся всякий раз, когда он сталкивался с вызовом. — Звучит как отличный повод протестировать ту чудовищную куртку, которую ты заставила меня надеть, — усмехнулся он. На нем действительно красовался огромный, дутый, совершенно бесформенный черный пуховик арктического класса, купленный Аней накануне. В сочетании с теплыми спортивными штанами на флисе и грубыми зимними ботинками, Чонгук больше напоминал полярника, чем мировую поп-икону, амбассадора люксовых брендов. Но Аня была непреклонна: стиль стилем, а обморожение в ее планы не входило. В хвостовой части салона послышалось шуршание. Телохранители, Минхо и Тэян, тоже готовились к посадке. Несмотря на строгий инструктаж, они выглядели напряженными. Их стильные, шерстяные сеульские пальто, надетые поверх костюмов, казались сейчас насмешкой над законами термодинамики. Самолет сделал плавный разворот, и внизу, сквозь серую дымку, начали проступать очертания города. Красноярск встречал их сурово. Дым из исполинских труб ТЭЦ поднимался вертикально вверх, смешиваясь со свинцовыми тучами, индустриальные зоны сменялись геометрически правильными кварталами спальных районов. Никаких сверкающих небоскребов, никаких летящих линий архитектуры. Только бетон, снег и холодная, тяжелая монументальность. Когда шасси коснулись посадочной полосы аэропорта Емельяново, Аня невольно вцепилась в подлокотник. Всё. Пути назад нет. Самолет зарулил на дальнюю стоянку частного сектора, подальше от основного терминала, чтобы избежать лишних глаз. Как только стюардесса разблокировала тяжелую дверь, в салон ворвался воздух. Это был не просто холод. Это был сибирский мороз. Острый, звенящий, моментально обжигающий слизистую носа и заставляющий перехватить дыхание. Минхо, вышедший первым, чтобы проверить обстановку, глухо охнул и мгновенно втянул голову в плечи. Его стильное пальто промерзло насквозь за три секунды. Чонгук шагнул на трап следом. Аня видела, как он замер на мгновение, пораженный этим температурным ударом. Изо рта вырвалось густое облако пара. Но вместо того, чтобы поежиться, он глубоко, полной грудью вдохнул этот ледяной, пахнущий снегом и озоном воздух. — Вау, — выдохнул он, и его глаза над краем натянутой до бровей черной маски радостно сощурились. — Как будто стеклом дышишь! Мне нравится! Аня, кутаясь в свой пуховик, только покачала головой. Этот парень был неисправим. У трапа их ждал заранее арендованный черный Land Cruiser с наглухо тонированными стеклами. Охранники буквально нырнули в салон, стуча зубами, в то время как Чонгук, прежде чем сесть, задержался на секунду, оглядывая серые ангары, заснеженные ели вдалеке и хмурое небо. Машина тронулась, мягко шурша шипованной резиной по укатанному снегу. Дорога от аэропорта до города заняла около сорока минут. В салоне играло какое-то местное радио, тихо бормоча новости на русском языке. Чонгук снял маску и не отрывался от окна. Контраст между тем миром, из которого он прилетел, и тем, в который попал, был колоссальным. Сеул был городом будущего, сотканным из стекла, неона, безупречных дорог и круглосуточного шума. Город Ани был другим. Поздняя осень, уже перешедшая в суровую зиму, содрала с него все краски, оставив лишь графику. Они въехали в город. Серые, массивные панельные дома, покрытые инеем провода, сугробы на обочинах, громоздкие снегоуборочные машины, мигающие оранжевыми маячками. Люди на улицах двигались перебежками, низко опустив головы, закутанные в огромные шарфы и меховые шапки. Никакого глянца. Суровая, неподдельная реальность выживания в экстремальных условиях. Аня сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и ее сердце билось где-то в горле. Ей вдруг стало страшно. Что он подумает? Как он, человек, обедающий в мишленовских ресторанах Токио и Парижа, воспримет эти обшарпанные панельки, эти серые дворы? Ей на секунду стало стыдно за эту непарадную реальность, хотя она искренне любила свой город. Она осторожно посмотрела на Чонгука. Он не выглядел разочарованным или брезгливым. Напротив, его взгляд был цепким, изучающим. Как человек с художественным восприятием мира, он видел в этой суровой серости свою эстетику. — Это выглядит… очень кинематографично, — задумчиво произнес он, указывая на старый трамвай, искрящий дугой на проводах. — Как декорации к фильму про постапокалипсис. Очень мощная, тяжелая энергетика. Здесь чувствуется масштаб. — Это спальные районы, — тихо ответила Аня, радуясь, что он воспринял всё именно так. — Здесь живут обычные люди. Большинство этих домов построили еще в Советском Союзе. Они называются «хрущевки» или «брежневки». — Хру-щев-ки, — медленно, по слогам повторил Чонгук, пробуя слово на вкус. — Твои родители живут в таком? — Да. Мы почти приехали. Внедорожник свернул во дворы. Проехать было сложно: узкие проезды были заставлены заснеженными машинами, колеса буксовали в снежной каше. Вокруг возвышались безликие пятиэтажки из серого кирпича. Возле одного из подъездов, несмотря на мороз, сидел пухлый рыжий кот, а на покосившейся скамейке курил мужчина в старом пуховике. Водитель остановил машину у третьего подъезда. — Приехали, Анна Владимировна, — сказал он, бросая в зеркало заднего вида удивленный взгляд на татуированного корейца и двух громил на заднем сиденье. Аня сглотнула подступивший к горлу ком. — Минхо, Тэян, вы остаетесь в машине. У нас дома мало места, вы напугаете моих родителей, — распорядилась она на корейском. Охранники, не привыкшие к такому, попытались возразить, но Чонгук жестом остановил их. — Ждите здесь, — коротко приказал он. — Я на связи. Они вышли из машины. Чонгук достал из багажника свой чемодан и огромный пакет с подарками, который они собирали в Сеуле (настоящий красный женьшень, элитный чай, корейская косметика для мамы и бутылка эксклюзивного виски для папы, хотя Аня настаивала, что папа виски не пьет). Аня подошла к тяжелой, обшарпанной металлической двери подъезда и потянула ручку на себя. Домофон пискнул. Внутри подъезд встретил их тусклым светом лампочки Ильича, облупившейся зеленой краской на стенах и неповторимым запахом старого жилого дома: смесью жареной картошки, чеснока, сырой штукатурки и мороза. Чонгук с интересом оглядывался по сторонам, поднимаясь по выщербленным бетонным ступеням. Никаких лифтов, никаких консьержей. Для мировой суперзвезды, привыкшей к пентхаусам с биометрическими замками, это был абсолютный сюрреализм. — Третий этаж, — шепнула Аня, чувствуя, как у нее дрожат колени. Она остановилась перед обитой коричневым дерматином дверью с номером 42. Взяла себя в руки. Посмотрела на Чонгука. Тот стоял рядом, держа чемодан. Он расстегнул свой огромный пуховик, поправил черную водолазку, обтягивающую его широкую грудь, и стянул шапку, взъерошив волосы. На его правой руке, сжимающей ручку пакета, отчетливо виднелись татуировки. Из-под воротника блестела серебряная цепочка, а в брови поблескивал пирсинг. Он был чертовски красив, безупречно стилен, источал аромат дорогого парфюма и… абсолютно не вписывался в этот подъезд и в этот мир. — Готов? — одними губами спросила Аня. — Вперед, — он уверенно кивнул и ободряюще подмигнул ей. Аня нажала на кнопку звонка. За дверью тут же послышались торопливые шаги, щелкнули два замка, и дверь распахнулась. — Анечка! Доченька! — на пороге стояла мама. Елена Николаевна, женщина в уютном домашнем платье и фартуке поверх него, с собранными в пучок светлыми волосами, тут же бросилась на шею дочери, не обращая внимания на холод, исходящий от ее куртки. — Приехали! Господи, какие вы холодные! Проходите скорее, там же мороз страшенный! Аня обняла маму, вдыхая родной запах выпечки. — Мам, привет… Но Елена Николаевна уже отстранилась и перевела взгляд на того, кто стоял за спиной дочери. Ее глаза слегка округлились. Она ожидала увидеть кого угодно, но стоящий перед ней молодой человек выглядел так, словно только что сошел с обложки глянцевого журнала. Высокий, широкоплечий, с безупречными чертами лица и вежливой, чуть смущенной улыбкой. — Здравствуйте, — тихо, но четко произнес Чонгук на ломаном русском, слегка поклонившись, как требовали корейские традиции. — Ой… здравствуйте, здравствуйте! — засуетилась мама, смутившись от его поклона. — Проходите в дом, что мы на пороге стоим! Володя! Володя, иди сюда, гости приехали! Они переступили порог маленькой, узкой прихожей. Квартира была крошечной, но невероятно уютной. На полу лежали плетеные коврики, с кухни доносился умопомрачительный аромат, а в зале работал телевизор. И тут в прихожую вышел он. Владимир Иванович. Папа Володя. Подполковник танковых войск в отставке. Высокий, грузный мужчина с сединой на висках, военной выправкой, которую не стерли годы на гражданке, и суровым, высеченным из камня лицом. На нем была простая фланелевая рубашка и домашние брюки, но его взгляд мог заморозить воду в стакане. Владимир Иванович остановился в дверях гостиной, сложив мощные руки на груди. Его колючий, проницательный взгляд сканировал гостя с ног до головы с той самой профессиональной въедливостью, с которой он когда-то осматривал новобранцев на плацу. Он отметил всё. И непростительно длинные, зачесанные назад волосы. И серебряное колечко в брови. И черные, плотно забитые татуировками костяшки пальцев, выглядывающие из-под рукава водолазки. Для старого военного, выросшего в Советском Союзе, этот парень выглядел как ходячая провокация. Инопланетянин. Аня почувствовала, как по спине потек холодный пот. Тишина в прихожей стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Мама нервно теребила край фартука, переводя взгляд с мужа на гостя. — Пап… — дрогнувшим голосом начала Аня, пытаясь разрядить обстановку. — Познакомься. Это Чонгук. Владимир Иванович молчал, не сводя тяжелого взгляда с корейца. Чонгук, однако, не стушевался. Он был мировой звездой, человеком, который смотрел в глаза президентам, выступал перед стадионами на сто тысяч человек и выдерживал прессинг акул шоу-бизнеса. Он прекрасно умел читать язык тела. Он понял: перед ним — альфа этого дома. И этот человек сейчас решает, достоин ли он стоять рядом с его дочерью. Чонгук чуть выпрямился, расправив широкие плечи, сделал шаг вперед и посмотрел прямо в глаза Владимиру Ивановичу. Без вызова, но с абсолютным, спокойным достоинством. А затем он произнес фразу, которую они с Намджуном, вооружившись онлайн-переводчиком, репетировали до хрипоты весь полет. Он произнес ее с идеальной, почти лишенной акцента интонацией, четко разделяя слова. — Здравствуйте, Владимир. Для меня честь быть в вашем доме. И он протянул руку для пожатия. При этом, повинуясь глубоко въевшимся корейским рефлексам вежливости к старшим, он левой рукой придержал себя за правое предплечье. Брови Владимира Ивановича медленно поползли вверх. Он явно не ожидал ни чистого русского, ни такого прямого, уверенного взгляда от этого «расписного» мальчишки. Суровые морщины вокруг глаз старого военного дрогнули. Он шагнул навстречу и крепко, с силой пожал протянутую руку. Чонгук не дрогнул и ответил таким же твердым, мужским рукопожатием, от которого белеют костяшки. — Ну, здравствуй, Чонгук, — густым, рокочущим басом ответил отец. — Раз честь — так проходи. Раздевайтесь. Елена, принимай пальто! Лед тронулся. Аня шумно выдохнула, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. Она посмотрела на Чонгука, который незаметно, одними губами, победно ей улыбнулся. Дальнейшее напоминало организованный хаос, типичный для русского гостеприимства. Мама суетилась, забирая их тяжелые куртки, папа унес чемодан в Анину комнату, а саму пару отправили мыть руки. В крошечной ванной, выложенной голубой советской плиткой, Чонгук с искренним удивлением рассматривал два отдельных крана для горячей и холодной воды, смешивающихся в гусаке, и отсутствие электронной панели управления унитазом. — Это так… необычно, — прошептал он, намыливая руки куском земляничного мыла, запах которого показался ему слишком резким, но почему-то уютным. — Всё такое маленькое. Как домик для кукол. — Подожди, ты еще нашу кухню не видел, — усмехнулась Аня, вытирая ему руки пушистым полотенцем. — Гуки, ты молодец. Ты покорил моего папу одной фразой. Но расслабляться рано. Впереди ужин. Кухня, в которую они вошли, едва вмещала четверых человек. Но стол… Стол ломился так, словно они ждали роту солдат. Чонгук, привыкший к корейским порциям и множеству мелких тарелочек с панчханами, ошарашенно смотрел на хрустальные салатницы размером с небольшие тазики. Здесь был и классический оливье, и селедка под шубой, щедро промазанная майонезом, и тарелка с нарезкой из сала с чесноком, и маринованные огурцы, и, конечно же, над всем этим великолепием возвышалась огромная, исходящая паром кастрюля с домашними пельменями. Воздух был густым от запахов укропа, жареного мяса и свежего хлеба. — Садитесь, садитесь! — скомандовала мама, подвигая Чонгуку табуретку, на которую была заботливо положена вязаная подушечка. — Чонгук, вы ешьте, ешьте. Аня говорила, вы там в своей Корее всё острое едите, желудки портите. У нас всё домашнее, диетическое! Аня перевела эту фразу, дипломатично опустив пассаж про испорченные желудки. Чонгук послушно кивнул, взял вилку (от палочек тут не было и следа) и приготовился к дегустации. Но в этот момент Владимир Иванович, сидевший во главе стола, с грохотом поставил на клеенку пузатую бутылку с прозрачной жидкостью и четыре граненых стопки. — Так, мать, погоди с пельменями, — скомандовал он. — Гостя встретить надо по-нашему. С мороза-то. Аня побледнела. — Пап, не надо. Он не пьет крепкое. У них там соджу, оно как вода, градусов двадцать от силы. Он с непривычки… — Аня, — голос отца прозвучал негромко, но так, что возражать расхотелось. — Я мужчине наливаю, а не тебе. Сама сок пей. Он щедро, почти до краев, наполнил две стопки ледяной водкой из морозилки. Бутылка тут же запотела. Чонгук, не понимая слов, безошибочно считал ситуацию. Это был второй тест. Тест на прочность. В Корее совместное распитие алкоголя тоже было важным ритуалом сближения и демонстрации уважения, но там это делали из крошечных рюмочек, отворачиваясь от старшего. Здесь же правила явно были иными. Владимир Иванович поднял свою стопку. — Ну, за знакомство. Чтобы дорога была легкой, а намерения — чистыми. Аня быстро, на ухо, перевела тост Чонгуку и с отчаянием добавила: «Выпей глоток и поставь, он не обидится, правда!». Но Чонгук не собирался сдаваться. Он чокнулся с отцом Ани — стекло звякнуло о стекло — и, глядя ему прямо в глаза, как это принято у русских, опрокинул стопку в себя до дна. Огненная жидкость обожгла горло, прокатилась по пищеводу раскаленным шаром и взорвалась в желудке. У Чонгука перехватило дыхание. На секунду ему показалось, что он выпил жидкий азот, который тут же превратился в лаву. На его глазах выступили слезы, но он не издал ни звука, лишь крепко сжал челюсти. Отец, крякнув, выпил свою порцию, тут же подцепил на вилку маринованный огурец и протянул корейцу. — Закусывай, сынок! Чонгук механически сгрыз огурец, чувствуя, как кисло-соленый вкус гасит пожар во рту. Владимир Иванович посмотрел на пустую стопку парня, потом на его покрасневшее, но сохраняющее спокойствие лицо, и вдруг густо, раскатисто расхохотался. — А парень-то кремень! — он хлопнул Чонгука по плечу своей тяжелой ладонью так, что тот едва не клюнул носом в оливье. — Наш человек! Молодец! А ты, Анька, говорила — не пьет! Елена, накладывай им пельмени, видишь, зять голодный! Слово «зять» Аня переводить не стала, чтобы не довести бедное сердце айдола до инфаркта. После водки напряжение за столом испарилось окончательно. Ужин превратился в шумное, теплое застолье. Чонгук, чей метаболизм спортсмена быстро справился с алкоголем, с энтузиазмом пробовал всё, что клала ему на тарелку заботливая Елена Николаевна. Пельмени со сметаной вызвали у него настоящий гастрономический восторг. Он попросил Аню перевести, что это вкуснее, чем знаменитые корейские манду, чем окончательно растопил сердце будущей тещи. Оливье показался ему странным, но сытным, а вот селедку под шубой он вежливо отодвинул после первой же вилки, чем вызвал добродушный смех отца. Аня сидела между своими самыми любимыми людьми на планете и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы облегчения. Два ее мира, которые, казалось, никогда не смогут пересечься, сейчас сидели на тесной хрущевской кухне. Мировая звезда, кумир миллионов, чьи плакаты висели в комнатах подростков по всей планете, уплетал сибирские пельмени и пытался жестами объяснить бывшему военному, как правильно наносить удар с левой в боксе. И папа, который всегда был скуп на эмоции, с интересом слушал, кивал и даже показывал свои приемы армейского рукопашного боя. Это было настолько сюрреалистично, тепло и уютно, что Аня хотела поставить этот момент на паузу и остаться в нем навсегда. Поздним вечером, когда родители ушли спать в свою спальню, оставив молодых в Аниной комнате, тишина в квартире нарушалась только мерным гудением старого холодильника на кухне и завыванием вьюги за окном. Анина детская комната была крошечной. Узкая односпальная кровать, письменный стол у окна, шкаф с наклейками и полки, уставленные старыми книгами и плюшевыми игрушками. Здесь всё пахло детством. Чонгук, переодевшись во фланелевые пижамные штаны и простую белую футболку, сидел на краю кровати и с легкой улыбкой рассматривал корешки русских сказок. В тусклом свете настольной лампы он казался таким домашним, таким настоящим. Без макияжа, без укладок, просто уставший, но счастливый парень. Аня, в любимой растянутой пижаме, сидела рядом, поджав под себя ноги. — Как ты? — тихо спросила она, погладив его по плечу. — Желудок не болит? Ты смешал водку, майонез, сметану и соленое сало. Для твоего организма это как химическая атака. Чонгук тихо рассмеялся, притягивая ее к себе и зарываясь носом в ее волосы. — Я в полном порядке. Это было… невероятно, Аня. Правда. Твои родители — потрясающие люди. Я давно не чувствовал такой искренности. В нашем мире, в Сеуле, все улыбаются тебе, потому что ты Чон Чонгук из BTS. А твой отец смотрел на меня так, словно я просто парень, который пришел просить руки его дочери. Ему было плевать на мои деньги и статус. Он проверял, какой я человек. Аня улыбнулась, положив голову ему на грудь. — Он тебя принял. Ты прошел проверку водкой и зрительным контактом. Завтра он потащит тебя в баню, так что готовься к новому кругу ада. — Я готов ко всему, — он крепче обнял ее, откидываясь спиной на стену. — Знаешь, я только сейчас понял, зачем мне на самом деле нужно было сюда приехать. — Зачем? — Чтобы увидеть, где формировалась та самая девушка в непробиваемых доспехах, которая однажды не побоялась послать к черту корейскую корпоративную машину. Теперь я вижу. У тебя папин характер и мамино сердце. Она подняла на него глаза. В полумраке комнаты его взгляд был глубоким, серьезным и полным такой пронзительной нежности, что у Ани перехватило дыхание. — Спасибо, что приехал со мной, — прошептала она, касаясь пальцами его колючей щеки. — Для меня это значит больше, чем ты можешь представить. Он наклонился и поцеловал ее. Это не был поцелуй, полный страсти, как в их квартире в Итэвоне. Это был очень нежный, трепетный поцелуй-обещание. Поцелуй двух людей, которые только что преодолели еще один огромный барьер между их жизнями. Они легли на узкую детскую кровать. Места катастрофически не хватало, поэтому Чонгуку пришлось лечь на спину, а Ане — полностью устроиться на нем, спрятав лицо у него на шее. Одеяло было колючим, батарея шпарила так, что в комнате было душно, несмотря на завывающий за окном ледяной ветер, швыряющий в стекло мелкую снежную крупу. Чонгук лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Аню, которая почти сразу уснула на его плече, сморенная усталостью, джетлагом и эмоциональным напряжением этого долгого дня. Он слушал ее ровное дыхание, чувствовал тяжесть ее тела и смотрел в темный потолок чужой, маленькой комнаты на другом конце света. Его тело ломило от многочасового перелета и жесткой койки, но внутри разливался такой глубокий, абсолютный покой, какого он не испытывал уже много лет. Завтра его телефон разорвется от сообщений менеджеров, безопасников и Бан ПД. Завтра он снова станет винтиком в гигантской корпоративной машине. Но сегодня, в эту самую минуту, он был просто парнем, который обнимает любимую девушку в доме ее родителей. И ради этого стоило пересечь континент. Он осторожно поцеловал ее в макушку, прошептал на корейском: «Сладких снов, моя сибирская девочка» — и провалился в глубокий сон без сновидений.

***

Утро началось с запаха. Густого, теплого, проникающего во все щели запаха жарящегося теста, топленого масла и ванили. Аня открыла глаза. Солнечный свет, отражаясь от белых сугробов за окном, заливал комнату ослепительным сиянием. Она осторожно высвободилась из крепких, почти стальных объятий Чонгука, стараясь не разбудить его. Он лишь тихо промычал что-то сквозь сон на корейском, инстинктивно пошарил рукой по пустой простыне, нахмурился, но, не найдя пропажу, уткнулся лицом в ее подушку и снова ровно задышал. Его волосы растрепались, на щеке отпечаталась складка от наволочки, а обычно безупречное лицо выглядело по-мальчишески беззащитным. Аня накинула теплый халат и на цыпочках выскользнула из комнаты. На кухне вовсю кипела жизнь. Елена Николаевна, уже с идеальной укладкой и в свежем фартуке, ловко орудовала лопаткой над чугунной сковородой. На огромном блюде росла золотистая, исходящая паром гора блинов. Владимир Иванович сидел за столом в тельняшке, попивая крепкий черный чай из большой кружки и читая новости в телефоне. — Доброе утро, — прошептала Аня, целуя маму в щеку, а затем подходя к отцу. — О, проснулась, сибирячка-кореянка, — усмехнулся папа Володя, откладывая телефон. — А где твой боец невидимого фронта? Спит еще? — Спит, пап. У него разница во времени, плюс перелет, плюс… твой вчерашний «приветственный коктейль». Чудо, что он вообще жив. — Нормально всё с ним, — отмахнулся отец, но в его голосе прозвучали нотки невольного уважения. — Мужик. Взгляд прямой, руку жмет крепко, водку пьет не морщась. Хоть и в татуировках весь, как якудза, и в ушах железа на килограмм. Ладно, пусть спит. Силы ему сегодня понадобятся. Аня напряглась, застыв с чашкой в руках. — В смысле понадобятся? Пап, ты что задумал? — Как что? Суббота сегодня! — Владимир Иванович посмотрел на дочь так, словно она забыла таблицу умножения. — Я с утра уже Михалычу звонил, он на даче печь растопил. Поедем в баньку. С вениками, с прорубью, всё по-нашему, по-православному. Надо же корейского гостя пропарить как следует, а то он там в своем Сеуле, небось, только в душевых кабинках моется. Аня застонала и уронила голову на руки. — Папа! Какая баня с прорубью?! На улице минус двадцать пять! Он тропический житель, у него в Корее зимой плюс ноль — это уже национальное бедствие! Ты его убьешь! Если с главным вокалистом BTS что-то случится, за тобой приедут корейские спецслужбы, а меня посадят за соучастие! — Отставить панику, — по-военному отрезал отец. — Русская баня еще никого не убивала, только здоровье прибавляла. Попаримся, в снежок нырнем, чайку с малиной попьем. Всё, буди своего Майкла Джексона, пусть завтракает, и выдвигаемся. Чонгук появился на кухне через десять минут. Он был одет в свой безразмерный серый худи, волосы были влажными после душа, а глаза всё еще слипались. Но как только он увидел Владимира Ивановича, его спина автоматически выпрямилась, и он выдал заученное: — Доброе утро! — Доброе, сынок, доброе. Садись, ешь. Завтрак прошел в теплой суете. Чонгук с детским восторгом уплетал блины, которые мама щедро поливала сгущенкой и домашним клубничным вареньем. Ему так понравился этот сладкий, тающий во рту десерт, что он съел штук семь, то и дело показывая маме два больших пальца вверх. Елена Николаевна млела и подкладывала еще. Аня тем временем быстро написала сообщение Минхо и Тэяну. Вчера вечером она предусмотрительно сняла для них квартиру в соседнем доме, чтобы грозные охранники не ночевали в тонированном джипе во дворе. Ответ пришел мгновенно: «А-на-сси, мы живы. Но в квартире плюс тридцать, батареи горят, как в аду, а на улице мороз. Мы не понимаем, как одеваться. Ждем указаний». Она подавила смешок и написала им адрес дачи, наказав приехать туда на машине, но сидеть тихо и не отсвечивать, чтобы не злить папу. Через час они уже ехали за город. Зимняя сибирская природа поражала воображение. За окном проносились вековые сосны, укутанные тяжелыми шапками ослепительно белого снега. Воздух был кристально чистым, а небо — пронзительно голубым, без единого облачка. Солнце ярко светило, заставляя снег искриться так, что больно было смотреть, но при этом совершенно не грело. Дача Владимира Ивановича находилась в живописном месте на берегу замерзшей реки. Это был добротный двухэтажный дом из бруса, а чуть поодаль, ближе к спуску к воде, стояла она — гордость хозяина — настоящая русская баня. Из кирпичной трубы в морозное небо поднимался густой белый дым, обещая жар и очищение. Чонгук вышел из машины, провалившись по колено в пушистый сугроб. Он удивленно посмотрел на свои ноги, затем зачерпнул снег руками в кожаных перчатках и слепил кривой снежок. В его глазах плясали мальчишеские искры. — Ты как? — Аня подошла к нему, кутаясь в пуховик. — Готов к экзекуции? — А что такого? — беспечно пожал плечами Чонгук. — У нас в Корее тоже есть сауны. Чимчильбан. Там тепло, можно лежать на полу и пить сикхе. Я люблю сауны. Аня посмотрела на него с глубоким, искренним состраданием. — Гуки. Русская баня — это не чимчильбан. Это испытание духа и тела. Папа будет бить тебя ветками деревьев, а потом заставит прыгать в снег. Чонгук рассмеялся, решив, что она шутит. — Ветками деревьев? Ты пересмотрела фильмов ужасов, детка. — Ну-ну, — только и ответила она. В предбаннике было тепло и пахло деревом, сушеными травами и растопленной печью. Владимир Иванович скомандовал раздеваться. Чонгук послушно стянул пуховик, свитер, футболку. Когда он остался в одних шортах, Владимир Иванович присвистнул. Тело корейца, сплошь покрытое рельефными, каменными мышцами, было идеальным. Но внимание старого военного привлекли не кубики пресса, а полностью забитая черными, сложными узорами правая рука и грудь. — Расписной ты, конечно, знатно, — покачал головой отец. — В наше время такие картинки кололи только в местах не столь отдаленных. Но ладно, искусство так искусство. Держи. Он протянул Чонгуку войлочную шапку в форме буденовки. Чонгук непонимающе покрутил ее в руках. — Это чтобы мозги не закипели, — перевела Аня, сдерживая смех при виде мировой звезды в банной шапке с красной звездой. — И снимай плавки. В баню идут голышом или обматываются полотенцем. Чонгук слегка покраснел, но, увидев, что Владимир Иванович уже невозмутимо обмотался махровым полотенцем, последовал его примеру. — Ну, с Богом, — сказал отец и толкнул тяжелую деревянную дверь в парилку. То, что произошло дальше, Чонгук запомнил на всю жизнь. Когда он шагнул внутрь, ему показалось, что он зашел в жерло действующего вулкана. Температура была запредельной — около ста градусов. Воздух был густым, влажным, обжигающим легкие при каждом вдохе. В полумраке парилки, освещенной лишь одной тусклой лампочкой, массивная кирпичная печь дышала жаром. — Наверх, сынок, наверх! — скомандовал Владимир Иванович, указывая на самую высокую полку под потолком, где собирался самый сильный жар. — Там самый сок! Чонгук, чья гордость не позволяла ударить в грязь лицом, стиснул зубы и полез наверх. Дерево обжигало кожу. Он сел, скрестив ноги, и почувствовал, как пот мгновенно проступил по всему телу. Отец взял большой деревянный ковш, зачерпнул воды, в которой плавали какие-то ароматные травы, и плеснул на раскаленные камни печи. ПШШШШ! Громкий, шипящий звук разорвал тишину, и невидимая волна тяжелого, обжигающего пара ударила Чонгука в лицо. Ему захотелось лечь, зарыдать и поползти к выходу. Дышать стало физически больно. — Хорошо пошла! — довольно крякнул Владимир Иванович, усаживаясь на полку пониже. — Ну как, кореец? Терпимо? Аня, сидевшая внизу, перевела вопрос. Чонгук, у которого пот заливал глаза, сглотнул вязкую слюну, выпрямил спину и выдавил из себя слабую улыбку, подняв большой палец. — Отлично, — хрипло ответил он на английском. — Молодец. А теперь — массаж! — радостно объявил отец и достал из таза с горячей водой два огромных, пушистых березовых веника. Чонгук с ужасом смотрел, как этот крупный, суровый мужчина размахивает связками мокрых листьев. — Ложись на живот! — скомандовала Аня, забившись в самый холодный угол парилки. — И не сопротивляйся, будет только хуже! Чонгук послушно лег на раскаленные доски. Владимир Иванович подошел к нему. Сначала он просто помахал вениками над телом парня, нагнетая жаркий воздух. Это было даже приятно. А затем началось. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Мокрые, горячие ветки с силой опустились на широкую спину Чонгука, затем на плечи, на ноги. Удары были хлесткими, обжигающими, выбивающими из легких остатки кислорода. Чонгук вцепился пальцами в деревянную полку. В первую секунду он был уверен, что отец Ани всё-таки решил убить его за то, что он увез его дочь за тысячи километров от дома. Это была казнь. Это была месть. Но после десятого удара, когда кожа покраснела и стала гореть, произошло нечто странное. Боль сменилась невероятным, глубоким теплом, проникающим в самые мышцы. Напряжение, скопившееся в теле за месяцы изнурительных тренировок и бесконечных перелетов, начало растворяться, исчезать вместе с обильным потом. Отец работал профессионально. Он припаривал веники к пояснице, растирал листья по плечам, сопровождая всё это громким «Ух!» и «Эх, хорошо!». Чонгук лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как его сознание отключается. Остались только ритмичные удары веников, жар печи, запах распаренной березы и первобытное чувство очищения. — Всё, готов клиент! — через десять минут возвестил Владимир Иванович, тяжело дыша. — Вставай, солдат. Пошли охлаждаться! Чонгук с трудом поднялся. Ноги были ватными, голова кружилась от жара и переизбытка кислорода в крови. Он плохо соображал, что происходит, когда отец вывел его из парилки в предбанник, а затем… открыл входную дверь на улицу. В лицо ударил ледяной арктический ветер. — За мной! — крикнул отец, скинул полотенце и, в чем мать родила, выскочил на крыльцо, а затем с разбегу нырнул в огромный, пушистый сугроб прямо у бани. Чонгук застыл на пороге. На нем была только войлочная шапка со звездой и полотенце на бедрах. Вокруг — Сибирь. Температура минус двадцать пять. Он посмотрел на Аню, которая вышла следом, закутанная в пуховик, и с замиранием сердца наблюдала за ним. В ее глазах читалось: «Ты не обязан этого делать». Но Чонгук был амбассадором южнокорейского упорства. Он приехал сюда не для того, чтобы сдаваться. Он скинул полотенце. Глубоко вдохнул морозный воздух, который теперь казался сладким и живительным после адского жара парилки. И с диким, нечленораздельным боевым кличем бросился вслед за тестем. Он плюхнулся спиной прямо в сугроб. Ощущения были непередаваемыми. Миллионы ледяных иголок впились в раскаленную кожу. Контраст температур вызвал мощнейший выброс адреналина. Сердце забилось где-то в горле, дыхание перехватило. Рядом барахтался в снегу Владимир Иванович, густо и радостно хохоча. Он зачерпнул горсть снега и с силой растер им спину Чонгука. — Растирайся, растирайся! Кровь гоняй! — кричал отец. Чонгук, ничего не понимая, начал судорожно тереть лицо и грудь снегом, истерически смеясь. Это было безумие. Абсолютное, чистое, русское безумие, и оно ему чертовски нравилось! Он чувствовал себя живее, чем когда-либо за последние пять лет. Через минуту они, красные как вареные раки, от которых валил густой пар, вбежали обратно в предбанник. Чонгук тяжело дышал, прислонившись спиной к деревянной стене. Его кожа пылала, по телу разливалась такая невероятная, глубокая легкость, словно с его плеч сняли стокилограммовую штангу. Владимир Иванович подошел к нему, посмотрел в блестящие от адреналина глаза корейца и вдруг протянул руку. Чонгук крепко пожал ее. Никаких слов не требовалось. Это был момент абсолютного мужского взаимопонимания. Экзамен был сдан на отлично. Мировой айдол прошел крещение сибирской баней и снегом, не заныл, не сбежал и доказал, что внутри у него есть стальной стержень. — Мужик, — уважительно кивнул отец, похлопав его по мокрому плечу. Аня, стоявшая в углу, выдохнула так громко, что оба мужчины обернулись к ней. Она улыбалась сквозь слезы, глядя на двух самых важных мужчин в своей жизни, которые только что нашли общий язык без всякого перевода. После бани они сидели в гостиной деревянного дома. В камине потрескивали березовые дрова, бросая теплые, золотистые отблески на лица. Чонгук, укутанный в толстый плед, чувствовал себя разваренной, но абсолютно счастливой макарониной. Его мышцы расслабились до такой степени, что ему казалось, будто он сейчас растечется по креслу. На столе пыхтел настоящий пузатый самовар — Владимир Иванович растопил его шишками специально для гостя. Елена Николаевна разливала по чашкам крепкий черный чай с чабрецом и ставила на стол розетки с медом, малиновым вареньем и сушками. Отец Ани сидел напротив Чонгука. Он больше не смотрел на него с суровым прищуром военного. Теперь в его взгляде читалось добродушное покровительство. — Анька, переведи ему, — попросил Владимир Иванович, отхлебывая чай с блюдца. — Спроси, как у них там в Корее с армией? Служат мужики? Аня перевела. Чонгук, жуя сушку, кивнул и серьезно ответил: — Обязательно. У нас призыв. Услышав перевод, отец одобрительно хмыкнул. — Вот это правильный подход. Армия из мальчишки мужчину делает. Небось, тяжело вам там после сцены и микрофонов? — Я не боюсь, — просто ответил Чонгук, глядя отцу прямо в глаза. — Я сильный. И я умею подчиняться приказам, когда это нужно. Но главное — мне было ради кого возвращаться. Он повернул голову и посмотрел на Аню. В его взгляде было столько неприкрытой любви и преданности, что Елена Николаевна, сидевшая рядом, тихо ахнула и прижала руки к груди, растроганная до глубины души. Владимир Иванович долго молчал, глядя на парня. Затем он медленно поставил блюдце на стол. — Знаешь, Чонгук, — заговорил отец, и его голос звучал тихо, без привычного командирского металла. — Я когда узнал, кого Анька везет… Я всю ночь в интернете читал про твою эту группу. Про шоу-бизнес ваш. Грязи там много. Лицемерия. Девочки по вам с ума сходят, деньги крутятся бешеные. Я боялся. Очень боялся за свою девочку. Думал, поиграется богатенький мальчик из Сеула с простой сибирской девчонкой, сломает ей жизнь и выбросит. Он тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. Чонгук слушал перевод Ани, и его лицо становилось всё серьезнее. — Я ее растил не для того, чтобы она плакала из-за какого-то принца заморского, — продолжил отец. — Но я на тебя сегодня посмотрел. И вчера посмотрел. Глаза у тебя правильные. Не пустые. Ты не принц, ты — боец. И дочку мою, я вижу, уважаешь. Владимир Иванович подался вперед и жестко, веско добавил: — Если ты ее обидишь… Я старый танкист. Я до твоего Сеула на танке доеду, ты понял меня? Аня сглотнула, переводя эти слова. Чонгук не улыбнулся. Он отложил сушку, выпрямился в кресле и, сбросив плед, слегка поклонился Владимиру Ивановичу в знак глубочайшего уважения. — Я понимаю, Владимир-ним, — твердо сказал он на корейском, зная, что Аня переведет каждое слово. — Я даю вам слово мужчины. Я буду защищать ее. Я отдам всё, что у меня есть, чтобы она была счастлива. Даже если против нас будет весь мир. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Отец и молодой кореец смотрели друг на друга. Два мужчины из абсолютно разных миров, разных поколений и культур, объединенные любовью к одной девушке. — Принято, — наконец кивнул Владимир Иванович и протянул через стол свою чашку. — Чокаться чаем не принято, но мы сделаем исключение. За семью. Чонгук взял свою чашку и звонко ударил ее о край отцовской. — За семью, — эхом повторил он по-русски, вызвав у Елены Николаевны новый приступ счастливых слез. Когда они вернулись в город, был уже поздний вечер. Сибирская ночь опустилась на Красноярск, зажигая желтые фонари во дворах и укрывая серые многоэтажки мягким снегопадом. У подъезда их уже ждал тонированный Land Cruiser. Минхо и Тэян, получившие команду от Чонгука, привезли из гостиницы его вещи, которые нужно было отправить обратно в Сеул. Чонгук и Аня стояли у машины, вдыхая морозный воздух. Впереди у них было еще три дня в России. Три дня тишины, прогулок по заснеженному лесу, лепки пельменей и долгих разговоров. А затем — возвращение в ад. В мир камер, графиков, репортеров и предрелизного стресса. Чонгук притянул Аню к себе, укрывая ее от ветра полами своего безразмерного пуховика. — Ты замерз? — тихо спросила она, уткнувшись носом в его водолазку. — Нет, — он покачал головой, зарываясь пальцами в ее волосы. — Здесь, в Сибири, оказалось гораздо теплее, чем я думал. Спасибо тебе. — За что? — За то, что пустила меня в свой мир. За баню. За варенье. И за твоего отца. Аня подняла голову и посмотрела в его темные глаза, отражающие свет уличного фонаря. В них больше не было усталости. Он был готов. Готов вернуться в Сеул, готов разорвать сцену своим новым альбомом, готов столкнуться с Бан Шихёком и прессой. Потому что теперь у него был надежный тыл. Место на другом конце света, где его ждали не как суперзвезду, а просто как Чонгука. — Знаешь, — улыбнулась Аня, поднимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. — Ты теперь официально сибиряк. Папа завтра собирается учить тебя колоть дрова. Чонгук застонал, но тут же расплылся в счастливой улыбке. — Ради тебя, Анна-сси, я готов порубить на дрова всю тайгу. Он накрыл ее губы своими, и в этот момент ни мороз в минус двадцать пять градусов, ни ожидающие их в машине суровые корейские охранники, ни безумный мир шоу-бизнеса не имели никакого значения. Два мира окончательно слились воедино, оставив на снегу лишь их переплетенные тени.