Инь и Ян: Выход из тени

Шаг. Еще шаг. Толпа журналистов, еще секунду назад напоминавшая гудящий, кровожадный улей, начала замолкать. Сначала опустил камеру один репортер, затем второй. Тишина распространялась по улице Сонсудона, как круги по воде, пока не стала абсолютной. Они не могли поверить своим глазам. Прямо на них, в расстегнутой черной куртке, без маски, без кепки, без охраны, с разбитой губой и взглядом, от которого стыла кровь в жилах, шел Чон Чонгук. Главная звезда нации. Человек, который в эту самую секунду должен был сидеть в бункере HYBE и записывать видео с извинениями. Чонгук не смотрел на репортеров. Для него они были просто препятствием, безликим серым шумом. Он подошел к первому грузовику с LED-экраном. Красные буквы «РУССКАЯ ВЕДЬМА» отразились в его темных глазах. Кто-то из толпы, наконец, очнулся, и раздался первый истеричный щелчок затвора камеры. За ним последовала лавина вспышек. — Чонгук-сси! Чонгук-сси! Это правда, что вы разорвали контракт из-за этой женщины?! — Как вы прокомментируете протесты арми?! — Чонгук-сси, посмотрите сюда! Он проигнорировал их. Он подошел к крыльцу разгромленного агентства. Черные похоронные венки с белыми лентами преграждали путь. Традиция гласила, что перешагнуть через такой венок — значит навлечь на себя проклятие. Чонгук даже не замедлил шаг. Под подошвами его тяжелых ботинок с хрустом ломались деревянные каркасы и рвались искусственные цветы. Он растоптал черные ленты с пожеланиями смерти, превращая их в грязный мусор на асфальте. Он остановился перед разбитой стеклянной дверью. Внутри было пусто. Перевернутые стулья, осколки, тишина. И тут его осенило. Холодная, резкая мысль пронзила мозг, заставив сердце пропустить удар. «Мы устранили проблему. Мы депортировали ее». Так сказал Пак Дживон. Но Чонгук помнил вчерашнее утро. Он помнил, как Аня в спешке собиралась, чтобы поехать в офис разобраться с первыми слухами. Ее сумочка, ее ключи... ее загранпаспорт. Он не был в их доме. Сумка с ненужными, на тот момент, документами была заброшена в его квартиру, в которой он якобы официально проживал. Он остался лежать на тумбочке в прихожей его квартиры. Они не могли депортировать человека без документов. Полиция не задерживала её официально, иначе это уже было бы в новостях. Пак Дживон блефовал. HYBE просто запугал ее, заблокировал доступ к внешнему миру, пустил слух в прессу и запер Чонгука, рассчитывая, что они оба сдадутся раньше, чем узнают правду. Она не летела над океаном. Она никуда не уехала. Чонгук резко развернулся. Журналисты, ожидавшие, что он сейчас встанет на колени и начнет извиняться перед публикой, инстинктивно шарахнулись назад от выражения его лица. В его глазах горело неистовое, дикое осознание. Он буквально прорубился сквозь толпу, расталкивая плечами опешивших репортеров, и бегом бросился к машине, где его с заведенным двигателем ждал Хосок. Чонгук рванул дверь и запрыгнул в салон. — Гони, — выдохнул он, задыхаясь от адреналина. — Куда? Гук, тебя только что сняли сотни камер на фоне этих венков! — Хосок ударил по газам, уводя внедорожник с улицы. — Ко мне домой, хён. В мой дом. Быстро! Хосок бросил на него непонимающий взгляд, но спорить не стал. Машина сорвалась с места, нарушая скоростные лимиты, направляясь в элитный, скрытый за высокими заборами район Итэвон. Всю дорогу Чонгук сидел, вцепившись руками в колени до побеления костяшек. Его трясло. Если она всё это время была в его доме... если она видела, что происходит в интернете, находясь в абсолютном одиночестве, пока он был заперт в компании... «Господи, только бы она ничего с собой не сделала», — эта мысль билась в его висках, как птица в клетке. Он знал, насколько Аня сильная. Но он также знал, что ни одна человеческая психика не способна выдержать массированную, организованную травлю национального масштаба в одиночку. Внедорожник с визгом тормозов остановился перед массивными коваными воротами его резиденции. Система безопасности узнала машину, створки медленно поползли в стороны. Не дожидаясь, пока они откроются полностью, Чонгук выскочил из салона. — Я подожду здесь! — крикнул ему вслед Хосок. — Держи связь! Чонгук взлетел по ступенькам крыльца. Дрожащими пальцами ввел код на электронном замке. Ошибка. Ввел еще раз. Замок пискнул, дверь распахнулась. Он ворвался в просторную, залитую светом прихожую. — Аня! — его голос, хриплый и сорванный, эхом разнесся по пустым коридорам. Ответом ему была звенящая, мертвая тишина. Дом казался вымершим. Чонгук сбросил ботинки прямо на ходу и побежал по комнатам. Гостиная — пусто. Кухня — идеальный порядок, к кофемашине никто не притрагивался. Спальня — кровать идеально заправлена, словно в ней никто не спал последние сутки. На тумбочке у кровати действительно лежал её темно-красный паспорт. Паника начала сковывать горло Чонгука ледяными пальцами. Он бросился на второй этаж. Там располагалась его игровая комната и небольшая светлая комната с панорамными окнами, которую он несколько месяцев назад отдал Ане под её личную студию. Она любила рисовать там эскизы для мероприятий, раскладывать цветовые палитры и пить чай, сидя на широком подоконнике. Это было её безопасное место в его крепости. Дверь в студию была приоткрыта. Чонгук замер на пороге, тяжело дыша. Воздух в коридоре казался тяжелым, пропитанным запахом озона от работающего лазерного принтера и чем-то еще. Запахом отчаяния. Он толкнул дверь. Первое, что бросилось ему в глаза — это снег. Только это был не снег. Весь пол из темного дерева был усыпан белыми листами бумаги формата А4. Их были сотни. Они покрывали пол, подоконник, рабочий стол. Чонгук сделал медленный, неуверенный шаг внутрь комнаты. Его взгляд упал на ближайший к нему лист. «Грязная шлюха, умри сегодня», — было напечатано на нем крупным, жирным шрифтом. Это был скриншот электронного письма с ее рабочей почты. Он посмотрел на другой лист. «Мы знаем, где живут твои родители в России. Жди гостей». Третий. Четвертый. Пятый. Фотографии ее лица с выколотыми глазами. Смонтированные порнографические снимки. Угрозы убийством, расчленением, кислотой. Проклятия. Требования немедленно сдохнуть, чтобы освободить «их Оппу». Кто-то слил в сеть ее личный email, и фанатичная толпа сасэнов методично, час за часом, бомбардировала ее психику. Она распечатывала их. Зачем-то, в каком-то мазохистском трансе, она отправляла эти письма на печать, позволяя этому яду материализоваться в реальном мире, заполняя ее светлую студию черно-белой грязью. Среди этих листов ненависти валялись разорванные в клочья ее собственные работы. Эскизы декораций, акварельные наброски, чертежи — всё, что она создавала своими руками, было безжалостно уничтожено ей самой. И посреди этого рукотворного ада, на холодном полу, сидела она. Чонгук почувствовал, как у него подкосились колени. Аня сидела, прислонившись спиной к ножке тяжелого рабочего стола. Она подтянула колени к груди, обхватив их тонкими, бледными руками. На ней была его безразмерная серая футболка, в которой она обычно спала. Ее волосы, всегда такие мягкие и пахнущие ванилью, сейчас висели спутанными, тусклыми прядями, скрывая лицо. Она не подняла голову, когда он вошел. Она мерно, едва заметно раскачивалась взад-вперед, словно маятник сломанных часов. Принтер на столе продолжал тихо гудеть, выплевывая очередной лист с проклятиями, который плавно спланировал вниз и лег прямо у ее босых ног. Она выглядела не просто сломленной. Она выглядела стертой. Будто кто-то взял ластик и прошелся по ее душе, оставив лишь пустую оболочку. — Аня... — выдохнул Чонгук. Имя вырвалось из его губ вместе со всхлипом, который он не смог сдержать. Она вздрогнула. Движение было резким, как от удара плетью. Медленно, словно это причиняло ей физическую боль, она подняла голову. То, что Чонгук увидел в ее глазах, разорвало его сердце на тысячи кровоточащих кусков. Там не было ее привычного зеленого огня. Не было той дерзкой, умной искры, в которую он влюбился. Ее глаза были красными от лопнувших капилляров, опухшими от многочасовых слез, но сейчас они были абсолютно сухими и мертвыми. В них плескался первобытный, парализующий ужас и безграничная, всепоглощающая вина. Она смотрела на него так, словно видела перед собой призрака. — Чонгук? — ее голос был едва слышным шелестом. Пересохшие, искусанные в кровь губы дрогнули. Он бросился к ней. Перешагивая, топча ненавистные листы бумаги, он оказался рядом и упал перед ней на колени. — Я здесь. Господи, Аня, я здесь, — он протянул дрожащие руки, чтобы обнять ее, прижать к себе, спрятать. Но она резко отшатнулась. Она вжалась спиной в ножку стола, выставляя перед собой ладони, словно защищаясь от него. — Нет! Не трогай меня! — ее голос сорвался на хриплый, болезненный крик. — Не подходи, Чонгук! Пожалуйста! Ее реакция ударила его сильнее, чем если бы она дала ему пощечину. Чонгук замер, его вытянутые руки повисли в воздухе. — Малыш... это я, — попытался он сказать как можно мягче, хотя внутри у него всё кричало от боли. — Всё хорошо. Я рядом. — Ничего не хорошо! — она замотала головой, и из ее пустых глаз вдруг снова хлынули слезы, прокладывая влажные дорожки по бледным щекам. Она судорожно схватила с пола первый попавшийся лист с распечатанным проклятием и ткнула им в его сторону. Ее руки тряслись так сильно, что бумага шелестела. — Ты видишь это?! Ты видишь, что они пишут?! — Аня, не смотри на это, это просто мусор... — Это не мусор! Это твоя жизнь, Чонгук! — закричала она, задыхаясь от рыданий. — Это твои люди! Они правы! Я всё разрушила. Я прочитала новости. Твои акции падают. Из-за меня отменяют контракты. Они подожгли вход в мое агентство... Мне звонила Полина, она плакала, ей угрожали убить собаку... Аня выронила лист, схватившись пальцами за свои волосы, с силой оттягивая их, словно пытаясь причинить себе физическую боль, чтобы заглушить внутреннюю. — Я хотела уехать. Правда хотела, — бормотала она, захлебываясь слезами. В ее голосе звучало безумие человека, загнанного в угол. — Люди Кана пришли утром. Они сказали, что если я исчезну, всё прекратится. Что они выпустят твое видео, и фанаты простят тебя. Они забрали мой телефон. Сказали сидеть здесь и ждать билета. Но билета нет. А письма идут. Они идут и идут... Она подняла на него полный боли взгляд. — Я грязная, Чонгук. Они вымазали меня в такой грязи, что я никогда не отмоюсь. Если ты сейчас прикоснешься ко мне, эта грязь перейдет на тебя. Я тяну тебя на дно. Я — чертов якорь, который утопит всю твою группу! — Заткнись, — прошептал Чонгук. — Уходи! Возвращайся в компанию! — не слушая его, кричала она, всё сильнее вжимаясь в стол. — Запиши это видео! Скажи им, что я тебя обманула! Скажи, что я была ошибкой! Пожалуйста, Чонгук, просто спаси себя, пока они не уничтожили тебя так же, как меня! Ее слова были продиктованы не эгоизмом. Они были продиктованы самой чистой, самой жертвенной любовью, на которую способен человек. Она была готова сгореть на этом костре инквизиции в одиночестве, лишь бы не обжечь его крылья. Она рушила свою жизнь прямо сейчас на этом холодном полу, искренне веря, что спасает его. Именно в эту секунду тот мальчик, которым Чонгук был все эти годы — сомневающийся, вечно боящийся не оправдать чужих ожиданий, ищущий одобрения — умер окончательно. Сгорел дотла. На его месте остался мужчина. Чонгук резко подался вперед. Он проигнорировал ее выставленные руки, защитные жесты и крики. Он жестко, но предельно бережно перехватил ее запястья, убирая их от ее лица. Аня дернулась, попыталась вырваться, но его хватка была непреклонной. Он придвинулся вплотную, так, что их колени соприкоснулись на усыпанном угрозами полу. Он отпустил ее запястья и обхватил ее лицо обеими ладонями. Его большие пальцы легли на ее скулы, стирая горячие слезы. — Пусти... — всхлипнула она, зажмуриваясь, не в силах вынести его взгляда. — Я разрушаю твою жизнь... — Открой глаза, — голос Чонгука прозвучал низко, вибрируя какой-то древней, первобытной силой. В нем не было ни капли неуверенности. Ни капли страха. Только абсолютная, железобетонная власть человека, который принял свое главное в жизни решение. Она не послушалась, продолжая жмуриться и плакать. — Анна. Посмотри на меня. Сейчас же. Этот властный, властный тон, которым он никогда раньше с ней не разговаривал, подействовал. Аня вздрогнула и медленно подняла тяжелые веки. Ее заплаканные голубые глаза встретились с его — черными, глубокими, горящими темным, яростным пламенем. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь ее судорожным дыханием. — А теперь слушай меня внимательно, — Чонгук смотрел ей прямо в душу, каждое его слово падало весомо, отпечатываясь в ее сознании. Его руки крепко, но нежно держали ее лицо, не давая отвернуться. — И запоминай каждую букву. Он наклонился еще ближе, его лоб почти касался ее лба. — Не смей. Слышишь? Не смей решать за меня, что для меня лучше. Аня судорожно выдохнула, ее губы задрожали, но он не дал ей ничего сказать. — Ты думаешь, ты якорь? Ты думаешь, ты рушишь мою жизнь? — Чонгук горько, надломлено усмехнулся. — Моя жизнь до тебя была красивой, глянцевой, высокооплачиваемой тюрьмой. Я был манекеном. Куклой в золотой клетке, которая улыбалась по расписанию и плакала по сценарию. Его большие пальцы нежно погладили ее кожу. — Сцена... фанаты, акции, контракты... Сцена — это моя работа, Аня. Я люблю ее. Я отдал ей десять лет. Но ты... — его голос дрогнул, понизившись до хриплого шепота. — Ты — моя жизнь. Аня закрыла рот ладонью, из ее груди вырвался сдавленный стон боли и неверия. — И если эта индустрия, — продолжил Чонгук, и в его голосе зазвенел металл, та самая сталь, которую он показал директорам HYBE, — если эта гребаная работа требует, чтобы я отрезал себе сердце и бросил его на съедение толпе, значит, это плохая работа. И я пошлю ее к черту, не задумываясь. — Чонгук... они уничтожат тебя... — прошептала она, всё еще пытаясь сопротивляться его правде. — Пусть попробуют, — уголки его губ дернулись в дерзкой, опасной улыбке, от которой у Ани перехватило дыхание. Это была не улыбка айдола. Это был оскал хищника, готового рвать за свою территорию. — Ты не знаешь, на что я способен. Я только что вышел из кабинета генерального директора. Я послал их всех. Я не записывал никаких извинений и не собираюсь. И знаешь, что я сделал потом? Она замотала головой, не в силах оторвать взгляд от его губ, от разбитой ссадины на его скуле. — Я прошел прямо через эту толпу стервятников на Соундоне, — сказал он, сжимая ее щеки чуть сильнее. — Я не прятал лицо. Я растоптал их венки. Я показал всему миру, что я не буду извиняться за то, что люблю тебя. — Ты сумасшедший... — выдохнула она, но в ее голосе страх начал смешиваться с зарождающимся трепетом. — Возможно, — Чонгук кивнул. — Но я твой сумасшедший. И ты моя. И никакая кучка сасэнов, ни один генеральный директор не заставит меня отказаться от тебя. Мы не будем прятаться. Мы не будем бежать. Он опустил взгляд на пол, усыпанный белыми листами бумаги. Его лицо исказилось от гнева, когда он посмотрел на этот мусор. — Они думали, что сломают тебя, пока меня нет рядом. Они хотели заставить тебя почувствовать себя грязной. Чонгук перевел взгляд обратно на ее заплаканное, измученное лицо. — Но ты — самое чистое, самое светлое, что когда-либо со мной случалось. Он больше не мог сдерживаться. Все слова были сказаны. Чонгук подался вперед и накрыл ее губы своими. Это не был поцелуй страсти или вожделения. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-якорь, брошенный в бушующее море ее отчаяния. В нем была горечь его разбитой губы, соль ее непрекращающихся слез и отчаянная, болезненная нежность человека, который только что вытащил смысл своей жизни с самого края пропасти. Аня замерла на долю секунды, а затем что-то внутри нее окончательно надломилось. Броня, которую она возвела из чувства вины и страха, рассыпалась в пыль. Она издала тихий, жалобный звук, оторвала руки от стола и вцепилась пальцами в его черное худи. Она притянула его к себе так сильно, словно он был единственным источником кислорода в вакууме. Она отвечала на его поцелуй, задыхаясь, плача, отдавая ему всю свою боль и вбирая в себя его силу. Ее руки скользнули по его груди, обхватили за шею, зарылись в жесткие темные волосы. Чонгук оторвал одну руку от ее лица, обхватил ее за талию и, не разрывая поцелуя, одним плавным, сильным движением оторвал ее от холодного пола. Он пересадил ее к себе на колени, прижимая ее дрожащее тело к своей груди так крепко, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства. Он целовал ее щеки, ее мокрые от слез закрытые глаза, ее виски, шепча прямо в ее спутанные волосы слова, которые были важнее любых песен, которые он когда-либо пел. — Я держу тебя... я здесь... я никому тебя не отдам... Аня спрятала лицо у него на груди, вдыхая его запах. Запах парфюма, пота, адреналина и дома. Ее била крупная дрожь. Истерика, вызванная многочасовым психологическим насилием, выходила из нее судорожными рыданиями, но теперь это были слезы очищения, а не отчаяния. Она поняла, что проиграла. Она не смогла стать для него просто «грязным секретом». Она не смогла спасти его от него самого, потому что он не хотел быть спасенным такой ценой. Он выбрал ее, осознанно положив на алтарь всё, ради чего жил до этого дня. И этот выбор раздавил её первоначальный план пожертвовать собой, но в то же время подарил нечто большее. Он подарил ей право не быть одной. Чонгук сидел на полу своей студии, прямо на этих мерзких бумажках, укачивая её на своих коленях, словно ребенка. Его большая, теплая ладонь мерно и успокаивающе гладила её по вздрагивающей спине, а губы непрерывно касались макушки, оставляя невесомые поцелуи на спутанных волосах. Он позволил ей выплеснуть всё. Всю ту кислоту, которая разъедала её изнутри с самого утра. Он впитывал её слезы своим худи, слушал её сбивчивое дыхание и чувствовал, как с каждой секундой её тело, напряженное как натянутая струна, постепенно расслабляется в его руках. Мелкая, почти лихорадочная дрожь утихала, сменяясь глубокими, рваными вздохами, которые обжигали его кожу сквозь тонкую ткань худи. Внезапно тишину комнаты снова нарушил сухой, механический щелчок. Принтер на столе зажужжал, разогревая валики, готовясь выплюнуть очередную порцию анонимного яда. Этот звук подействовал на Чонгука как удар хлыста. Его взгляд потемнел, черты лица мгновенно заострились. Не выпуская Аню из объятий, он чуть отстранился, дотянулся свободной правой рукой до толстого черного шнура питания и с такой яростной силой дернул его на себя, что едва не вырвал розетку из стены с куском штукатурки. Принтер жалобно пискнул, мигнул индикаторами и сдох. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Чонгук тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он сгреб ногой лежащие рядом листы бумаги, отшвыривая их в сторону с таким омерзением, словно это были ядовитые змеи. — Всё, — тихо, но твердо сказал он, снова прижимая Аню к себе. — Больше никаких писем. Больше никакой грязи. Я запрещаю. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, поднялся на ноги. Аня инстинктивно обхватила его за шею, пряча заплаканное лицо в изгибе его ключицы. Она казалась пугающе легкой. Чонгук подхватил её под колени, поднимая на руки. Он вынес её из студии и с силой захлопнул дверь ногой. Он поклялся себе, что она больше никогда не зайдет в эту комнату, пока он лично не соберет каждый из этих чертовых листов и не сожжет их дотла. Чонгук пронес её по коридору в свою спальню — просторную комнату в темных тонах, где пахло сандалом и спокойствием. Он аккуратно опустил Аню на широкую кровать, стаскивая с её замерзших ног безразмерные носки, и укрыл её тяжелым пуховым одеялом по самый подбородок. Она смотрела на него из-под полуопущенных, опухших век. В её глазах всё еще плескалась боль, но безумие и паника ушли. Их смыло его поцелуем, его словами, его абсолютной, непоколебимой уверенностью. Осталась только звенящая, тотальная усталость. Чонгук пошел в ванную, намочил полотенце теплой водой и вернулся к кровати. Он сел на край матраса и принялся осторожно, почти невесомо протирать её лицо, стирая следы слез, размазанную тушь и ту невидимую пыль отчаяния, которой она покрылась за эти часы. — Что... что мы будем делать дальше? — её голос был едва слышным, надтреснутым шепотом. Она смотрела, как его сильные руки с татуировками так бережно откидывают прилипшие пряди волос с её лба. — Сначала ты поспишь, — безапелляционно ответил Чонгук. — Хотя бы пару часов. Твоя нервная система истощена. — Я не смогу уснуть, — Аня слабо покачала головой. — У меня перед глазами эти слова... Они сожгут твою карьеру, Чонгук. Ты пойдешь против компании в открытую? Суды, неустойки за срыв тура... Это миллиарды вон. Они пустят тебя по миру. Чонгук отложил полотенце на тумбочку. Он наклонился и прижался губами к её лбу, задерживаясь так на несколько секунд, передавая ей свое тепло. — Деньги — это просто бумага, малыш, — он отстранился и посмотрел ей в глаза с мягкой, но уверенной улыбкой. — Такая же бумага, как та, что валяется на полу в студии. Ими можно подтереться. Я заработаю еще. Я напишу новые песни, я найду способ петь. Но если я потеряю тебя, я потеряю самого себя. А кому нужен певец без души? Аня судорожно вздохнула, её глаза снова наполнились слезами, но на этот раз уголков её губ коснулась слабая, неуверенная улыбка. — Хосок-хён ждет в машине за воротами, — вспомнил Чонгук, поглаживая её по щеке. — Он рисковал всем, чтобы вытащить меня из здания компании. Мне нужно пустить его внутрь. Мы запремся здесь. Система безопасности в этом доме лучше, чем в президентском дворце — сюда не прорвется ни один репортер и ни один менеджер HYBE без полиции. — А дальше? — с замиранием сердца спросила она. — А дальше мы будем бить первыми, — в глазах Чонгука сверкнула холодная, расчетливая сталь. — Они привыкли, что айдолы молчат и глотают всё, что им диктуют пиарщики. Они думают, что я буду защищаться. Но я не буду. Я буду нападать. У хёнов есть контакты независимых адвокатов. У тебя есть твой мозг и твое агентство, даже если они разбили там витрины. Мы расскажем правду. Всю. Сами. И сегодня этот ад закончится. Чонгук встал с кровати и подоткнул края одеяла, словно укутывая самое ценное сокровище в мире. — Спи, — приказал он мягко. — Я буду в гостиной. Никто не переступит порог этого дома. Я обещаю тебе. Аня закрыла глаза. Под тяжестью одеяла и его слов напряжение окончательно отпустило её тело. Она провалилась в тяжелый, темный сон почти мгновенно, зная, что её кошмары остались по ту сторону двери, которую охраняет он. Чонгук постоял еще минуту, вслушиваясь в её выравнивающееся дыхание. Затем он развернулся и вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Спускаясь по лестнице на первый этаж, он достал из кармана телефон. Он нажал на кнопку открытия главных ворот, впуская внедорожник Хосока на территорию. Когда Чонгук вошел в гостиную, его лицо было непроницаемым. Мальчик, который боялся огорчить председателя, исчез навсегда. Золотой макнэ вырос, и теперь он был готов сжечь свой собственный замок до основания, чтобы защитить свою королеву. Он набрал номер Намджуна. Пришло время собирать армию. Война только началась.