Инь и Ян: Выход из тени

Европа встретила их прохладным ветром, серым небом и той особой, утонченной энергетикой, которая кардинально отличалась от дикого безумия Латинской Америки. Позади остались Мехико, Сан-Паулу и изматывающий джетлаг. Впереди был Париж. Стад де Франс. С той самой ночной ссоры по FaceTime прошел почти месяц. И этот месяц они провели идеально, насколько это вообще возможно для двух людей, живущих на разных концах планеты. Разговор, состоявшийся на грани нервного срыва, словно вскрыл гнойник, выпустив наружу все страхи и обиды. Чонгук больше не требовал ее присутствия, перестав вести себя как капризный эгоист. Он принял правила ее игры. Он осознал, что империя, которую Аня строит в Сеуле, требует таких же жертв, как и его мировой тур. Она клялась, что не сможет прилететь в Европу. У нее шли финальные этапы запуска той самой рекламной кампании для французского бренда, и график был расписан по минутам. Чонгук смирился. Он звонил ей из Лондона, Берлина и Амстердама, слушал, как она стучит по клавиатуре, рассказывал о концертах и засыпал под звук ее ровного голоса. Они нашли свой ритм. Холодный, дистанционный, но надежный. Но Чонгук скучал. Господи, как же он скучал. Это была не просто психологическая тоска, это была физическая ломка. Его тело, привыкшее к ее теплу, к ее запаху, к ее прикосновениям, бунтовало. Он выплескивал эту неудовлетворенность на сцене, танцуя так, словно хотел сломать собственные кости, и пел с таким надрывом, что фанаты сходили с ума. А по ночам, возвращаясь в очередной роскошный отель, принимал ледяной душ и долго смотрел в потолок, представляя, как ее пальцы зарываются в его волосы. До начала первого концерта в Париже оставался ровно час. Гримерная зона под трибунами Стад де Франс напоминала растревоженный улей. Воздух был густым от запаха лака для волос, крепкого кофе, разогретого металла плоек и адреналина. Менеджеры носились с рациями, проверяя готовность лифтов и пиротехники. Стилисты суетились вокруг мемберов, отпаривая складки на шелковых рубашках и поправляя сложный сценический грим. Чонгук сидел в своем кресле перед огромным зеркалом, обрамленным слепящими лампами. На нем был надет сценический костюм для первой части шоу: узкие черные кожаные брюки, плотно облегающие бедра, и полупрозрачная черная шелковая рубашка с глубоким, опасно расстегнутым V-образным вырезом, обнажающим ключицы и часть татуировок на груди. Сверху был наброшен тяжелый, расшитый серебром пиджак. Он был уже в образе. Тот самый хищный, недосягаемый Чон Чонгук. Но сейчас он просто откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, позволяя визажистке промокнуть его лоб матирующей пудрой, а стилисту по волосам — зафиксировать влажные пряди лаком. В наушниках-инейрах, висящих на шее, тихо шипела рация режиссера пульта. Он был невероятно уставшим. Два часа назад он переписывался с Аней. Она прислала ему фото из сеульского офиса — на часах там была глубокая ночь, она сидела в очках перед ноутбуком, окруженная чашками из-под кофе. «Удачи на концерте, звезда моя. Я мысленно в первом ряду. Люблю тебя», — написала она. Он ответил ей сердечком и отключил телефон, чтобы не отвлекаться. — Чонгук-сси, мы закончили с волосами. Сейчас поправим микрофон и воротник, — раздался над ухом голос одной из стилисток. — Угу, — промычал он, не открывая глаз. Он пытался сохранить энергию, берег сетчатку от яркого света. Он почувствовал, как кто-то подошел сзади. Легкое движение воздуха. Обычно стилисты двигались резко, профессионально и механически. Но прикосновение, которое он ощутил сейчас, было другим. Тонкие пальцы легли на ткань его пиджака, скользнули по плечам. Затем эти пальцы коснулись его шеи — чуть прохладные, мягкие, почти невесомые. Они поправили черный провод микрофона-гарнитуры, задевая кожу так нежно, что по спине Чонгука мгновенно, как от удара током, пробежала толпа мурашек. А затем он почувствовал запах. Сквозь химический аромат лака для волос и тяжелый запах мужского одеколона пробился тонкий, знакомый до боли шлейф. Пряная ваниль, смешанная с чем-то терпким и неуловимо сладким. Парфюм, который невозможно было спутать ни с чем в мире. Парфюм, которым пахли его собственные подушки в Сеуле. Сердце Чонгука пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп, ударившись о ребра. Он резко распахнул глаза. В отражении яркого зеркала он увидел себя. А за своей спиной — девушку в форменной черной куртке стаффа HYBE. На ее голове была надвинута низкая черная бейсболка с логотипом тура, а нижнюю половину лица скрывала плотная черная маска KF94. Но глаза. Ее глаза, подведенные легкими стрелками, смотрели прямо на него через отражение в зеркале. В них плясали озорные, дьявольские искры. Она стояла у него за спиной и, наклонившись, медленно, подчеркнуто аккуратно поправляла край его шелковой рубашки, почти касаясь груди. Чонгук перестал дышать. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это невозможно. Она в Сеуле. Она присылала фото из офиса. Это галлюцинация от усталости. Но прохладные пальцы, скользнувшие по его ключице, были абсолютно реальными. Он медленно поднял руку и накрыл ее ладонь своей. Ее кожа была живой. На указательном пальце блеснуло тонкое золотое кольцо. Глаза девушки в зеркале прищурились в улыбке, скрытой под маской. Чонгук резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Оцепенение спало, сменившись такой дикой, животной волной адреналина, что у него зазвенело в ушах. Он сжал ее запястье. Не больно, но властно. В гримерке было еще человек шесть: двое визажистов, стилист, корди и пара менеджеров, что-то обсуждающих в углу. — Вышли, — низким, ровным голосом произнес Чонгук. Никто не обратил внимания на первое слово, потонувшее в шуме фена, работающего за соседним креслом, где сушили волосы Чимину. Чонгук повернул голову. Его взгляд, обычно теплый за кулисами, сейчас потемнел настолько, что радужка слилась со зрачком. Это был взгляд хищника, который увидел свою добычу и не потерпит конкуренции. — Я сказал — все вышли отсюда. Живо! — рявкнул он так, что его голос эхом отскочил от стен гримерки. Фен мгновенно выключился. Менеджеры обернулись. В комнате повисла гробовая тишина. — Чонгук-а, что случилось? — растерянно спросил старший менеджер, делая шаг к нему. — До выхода сорок минут. Нам еще нужно... — Мне нужно десять минут абсолютной тишины, хён. У меня предконцертная паническая атака. Мне нужно побыть одному, — Чонгук врал, даже не моргнув, его голос звучал напряженно и угрожающе. — Пусть все покинут комнату. Сейчас же. Менеджер, знающий, что с главным солистом в состоянии предсценического стресса спорить бесполезно, быстро замахал руками на стафф. — Так, ребята, перерыв. Выходим, выходим! Оставьте его. Идем в коридор. Чимин, досушимся в соседней. Персонал быстро потянулся к выходу. Девушка в бейсболке сделала вид, что тоже собирается уходить, попытавшись высвободить свое запястье из его хватки. Но Чонгук лишь сильнее сжал пальцы, удерживая ее на месте. Последним вышел менеджер, бросив на Чонгука обеспокоенный взгляд, и прикрыл за собой дверь. Секунду ничего не происходило. Чонгук, не отпуская ее руки, дотянулся до замка на двери и с громким щелчком повернул защелку. Щелк. Комната оказалась отрезана от внешнего мира. Остался только приглушенный гул стадиона, вибрирующий в стенах, и они двое. Аня медленно потянула вниз черную маску. Ее губы растянулись в самодовольной, провокационной улыбке. Она сняла бейсболку, позволяя тяжелым волосам рассыпаться по плечам. — У тебя воротник был кривой, суперзвезда, — прошептала она по-русски, глядя на него сверху вниз. — И фото из офиса было сделано неделю назад. Прости за... Она не успела договорить. Чонгук вскочил с кресла с такой скоростью, что оно с грохотом отлетело назад, ударившись о стену. Он схватил ее за талию и одним мощным, слитным движением развернул, впечатав спиной в туалетный столик. Раздался звон. Несколько дорогих палеток с тенями и кистей со стуком посыпались на пол, но им было плевать. Аня тихо ахнула, когда край стола впился ей в бедра. Чонгук навис над ней, как грозовая туча. Его руки легли по обе стороны от ее тела, намертво запирая ее в ловушке. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась, а глаза буквально горели. — Ты сумасшедшая, — выдохнул он прямо ей в губы. Его голос был хриплым, сорванным, наполненным таким отчаянным желанием, что у Ани задрожали колени. — Ты просто ненормальная. — Ты сам сказал, что ненавидишь засыпать в пустых кроватях, — она нагло улыбнулась, обвивая руками его шею, зарываясь пальцами в идеально уложенные, залитые лаком волосы, безжалостно руша работу стилистов. — Я решила, что Париж — отличное место, чтобы это исправить. Моя сделка закрыта. Я свободна на три дня. Ее слова потонули в его поцелуе. Это не было похоже на их нежные встречи. Это был взрыв. Голодный, свирепый, лишенный всякой осторожности поцелуй мужчины, который месяц жил на одном адреналине и изнемогал от разлуки. Его губы обрушились на ее рот, жестко сминая, заставляя приоткрыть губы. Его язык глубоко проник внутрь, по-хозяйски забирая всё, что ему принадлежало. Аня тихо застонала прямо в его рот, отвечая с не меньшей жадностью. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя холодные металлические заклепки на его кожаных штанах и невероятный жар, исходящий от его кожи. Чонгук словно сошел с ума. Он целовал ее так, будто пытался вдохнуть, впитать в себя, компенсировать каждый пропущенный день. Его руки, большие, сильные руки танцора, скользнули под бесформенную куртку стаффа, безжалостно задирая ее вверх вместе с футболкой. Его горячие ладони легли на ее голую талию, обжигая кожу, скользя вверх, по ребрам, сжимая с такой силой, что на утро наверняка останутся синяки. Он оторвался от ее губ только для того, чтобы сделать судорожный вдох. Его сценический макияж слегка размазался, губы распухли, а в глазах плескалась чистая, неприкрытая похоть. — У нас пятнадцать минут до того, как они начнут ломать эту дверь, — прорычал он, целуя ее в шею, прямо под челюстью, там, где билась жилка. Он слегка прикусил кожу, и Аня выгнулась в спине, задыхаясь от удовольствия. — Тогда тебе лучше поторопиться, Чон Чонгук, — дразняще прошептала она, запуская руки под его расстегнутую шелковую рубашку, проводя ногтями по горячей, влажной от пота груди, чувствуя, как его мышцы каменеют под ее прикосновением. Это было похоже на поджог пороховой бочки. Чонгук глухо зарычал. Он подхватил ее за бедра, без труда отрывая от пола, и одним рывком усадил на туалетный столик, прямо в центр сброшенной косметики. Он встал между ее раздвинутых ног, прижимаясь своим твердым, возбужденным телом к ее бедрам с такой силой, что Аня судорожно выдохнула. Время сжалось до размеров этой душной, ярко освещенной гримерки. За дверью ходили люди. За стенами девяносто тысяч французов скандировали его имя, создавая вибрацию, от которой дрожали зеркала. Но здесь, в эпицентре этого мирового хаоса, существовали только они двое. Он расстегнул пуговицу на ее джинсах с проворством хищника. Аня судорожно расстегивала ремень на Его кожаных штанах, пальцы дрожали от нетерпения, путаясь в тяжелом металле пряжки. Звон пряжки, ударившейся о пряжку ее джинсов, прозвучал в тишине комнаты громче выстрела. Они не тратили время на долгие прелюдии и нежное снятие одежды. Времени не было. Была только чистая, животная жажда, сжигающая их обоих изнутри. Чонгук одним грубым, нетерпеливым рывком стянул ее джинсы вместе с бельем до середины бедер. Его руки, горячие и сильные, тут же легли на ее обнаженные ноги, сжимая их, подтягивая Аню еще ближе к краю стола. Он тяжело, прерывисто дышал, глядя на нее сверху вниз. В его глазах, подведенных черным карандашом, плескался настоящий пожар. Месяц разлуки, тонны стресса, перелеты, сбитые режимы — всё это сейчас выливалось в первобытную потребность обладать, чувствовать, что она здесь, что она реальна. Он прижался лбом к ее лбу. — Если я сейчас сорву голос, скажешь менеджеру, что это твоя вина, — хрипло, на грани стона прошептал он, и его губы изогнулись в хищной, сумасшедшей усмешке. — Я возьму вину на себя, — так же тихо, задыхаясь, ответила Аня, обвивая ногами его узкие бедра, втягивая его в себя. Чонгук глухо зарычал, откидывая голову назад. Вены на его шее вздулись. Он вошел сразу, глубоко, до самого конца, выбивая из легких Ани весь воздух. Она вцепилась пальцами в его плечи, комкая дорогую шелковую рубашку, и сдавленно вскрикнула, но Чонгук мгновенно накрыл ее рот своим, поглощая этот звук. Ритм, который он задал, был безжалостным. Быстрым, рваным, пропитанным адреналином. Стены Стад де Франс вибрировали от гула девяноста тысяч человек. Басы из сабвуферов, проверяемых звукорежиссерами на сцене, эхом отдавались в полу гримерки, и казалось, что этот тяжелый индустриальный бит бьется прямо в их телах, задавая темп. Каждый его толчок вколачивал Аню спиной в огромное зеркало, но она не чувствовала боли, только обжигающий холод стекла, контрастирующий с раскаленным огнем его тела. Она кусала его в плечо, зарывалась лицом в его шею, вдыхая запах его сценического парфюма и пота. Чонгук держал ее так крепко, словно боялся, что если отпустит хоть на секунду, она снова растворится, снова станет лишь пиксельным изображением на экране телефона в Мехико. Его дыхание срывалось. Он шептал ее имя по-корейски, сбиваясь на ругательства от того, насколько сильно ему было хорошо. Это было безумие. Прямо за этой хлипкой дверью ходили люди, менеджеры сверяли тайминги по рациям, а здесь, среди рассыпанной пудры и разбитых палеток с тенями, главная звезда вечера брал свою женщину с такой отчаянной страстью, словно завтра не наступит. — Гук... — простонала Аня, выгибаясь дугой, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, пульсирующий узел. — Я не могу... тихо... — Не будь тихой. Только не со мной, — горячо выдохнул он ей в ухо, ускоряя темп до предела, заставляя ее балансировать на самой грани. — Давай, малыш. Со мной. Она сорвалась первой, впиваясь ногтями в его спину и глухо, протяжно застонав ему в шею. Ее тело задрожало в сильных спазмах. Чонгуку хватило всего нескольких секунд. Он замер, судорожно втянув воздух сквозь стиснутые зубы, прижал ее к себе так сильно, что хрустнули кости, и тяжело, хрипло выдохнул уткнувшись лбом в ее изгиб шеи. Его пальцы, до побеления сжимавшие ее бедра, наконец-то разжались, оставляя на коже горячие, пульсирующие следы. Несколько долгих, оглушительных секунд в гримерке были слышны только их судорожные, хриплые вдохи, сливающиеся с глухим ритмом басов, пробивающимся сквозь бетонные перекрытия стадиона. Чонгук прижимал ее к себе так отчаянно, словно пытался врасти в нее, спрятаться в ней от всего мира. Его бешено колотящееся сердце билось прямо о ее грудь. Внезапно в дверь с силой забарабанили. — Чонгук-а! — голос старшего менеджера, искаженный паникой, прозвучал прямо за тонкой деревянной панелью. — Пять минут до выхода на исходные позиции! Ты как там? Открывай! Режиссер рвет и мечет! Этот звук разрушил их изолированный, раскаленный кокон, мгновенно возвращая в реальность. Аня испуганно распахнула глаза, ее руки, все еще обнимавшие его за шею, напряглись. Но Чонгук не запаниковал. Вместо этого он низко, бархатно рассмеялся прямо ей в ключицу. В этом смехе была чистая, неподдельная, почти мальчишеская эйфория. Вся его колоссальная усталость, о которой они говорили по FaceTime месяц назад, испарилась, выжженная дотла этим взрывом адреналина и страсти. — Я в порядке, хён! — крикнул он в сторону двери, не отстраняясь от Ани. — Дай мне еще минуту! Он медленно оторвал голову от ее плеча и посмотрел ей в глаза. Его зрачки все еще были расширены, губы распухли от укусов и поцелуев, а на скуле остался смазанный след ее тонального крема. — Ты мое спасение, — прошептал он, быстро, жадно целуя ее в губы на прощание. — И моя погибель. — Одевайся, катастрофа, — выдохнула Аня, дрожащими руками отталкивая его, чтобы спрыгнуть со стола. Ее ноги едва держали ее, колени откровенно подкашивались. Начался абсолютный, контролируемый хаос. У них было меньше шестидесяти секунд. Аня судорожно натягивала джинсы, застегивая ремень и поправляя сбившуюся футболку стаффа. Чонгук с дьявольской скоростью заправлял шелковую рубашку обратно в кожаные штаны. Его руки двигались с профессиональной точностью человека, привыкшего переодеваться за сорок секунд между номерами в темноте под сценой. — Твои волосы, — Аня в ужасе посмотрела на него, натягивая на лицо черную маску. Идеальная укладка, на которую стилисты потратили полчаса, была безжалостно разрушена ее пальцами. Пряди торчали в разные стороны, лак раскрошился. Чонгук бросил быстрый взгляд в зеркало, усмехнулся, запустил обе руки в волосы и агрессивно взъерошил их еще сильнее, превращая «идеальный» беспорядок в дикий, гранжевый, влажный стиль. Затем он схватил со столика влажную салфетку, одним движением стер размазанный карандаш под левым глазом и вытер блеск с губ. Он выглядел не как вылизанный поп-идол. Он выглядел как рок-звезда, только что вышедшая из эпицентра урагана. Хищный, опасный, пульсирующий энергией. — Идеально, — констатировал он. Он подошел к двери и повернул замок. Старший менеджер буквально ввалился в гримерку, бледный и покрытый испариной. За его спиной маячили стилисты с расческами наготове. — Чонгук, мать твою, ты нас до инфаркта... — менеджер осекся. Его взгляд метнулся по комнате. Он увидел перевернутые органайзеры с косметикой, рассыпанную по полу пудру, разбитую палетку дорогих теней. Затем он посмотрел на тяжело дышащего, взъерошенного Чонгука, чья шелковая рубашка была подозрительно измята. И, наконец, его взгляд остановился на «девушке из стаффа», которая стояла в углу, надвинув бейсболку на самые глаза и поправляя воротник куртки дрожащими руками. Менеджер, который работал с ними много лет, не был идиотом. Он сложил два и два за доли секунды. Его глаза округлились до размеров блюдец. — Аня-сси?! — выдохнул он, хватаясь за сердце. — Господи Иисусе... Ты же в Сеуле! Аня виновато поклонилась, пряча покрасневшие щеки за маской, но глаза ее смеялись. — Прости, хён, — Чонгук хлопнул менеджера по плечу, сверкая ослепительной, совершенно счастливой улыбкой. — Я уронил стол, когда у меня был приступ паники. Но Аня его вылечила. Я готов. Идем! Он подмигнул Ане через плечо и стремительно, пружинистым шагом вышел в коридор, сопровождаемый свитой ошарашенного стаффа. Аня осталась в гримерке одна. Она оперлась спиной о стену, медленно сползая по ней вниз, пока не оказалась на полу. Она обхватила колени руками, чувствуя, как внутри разливается горячее, пульсирующее, невероятное счастье. Сделка была закрыта. Она пролетела двенадцать часов, спала в самолете, приехала на стадион прямо из аэропорта Шарль-де-Голль, подкупила знакомую девочку-кординатора, чтобы та одолжила ей куртку... И всё это стоило каждой секунды.

***

Десять минут спустя. Девяносто тысяч зрителей на Стад де Франс замерли в едином порыве. Свет на стадионе погас, погружая чашу во тьму, разорванную лишь мерцанием фиолетовых лайтстиков. На огромных экранах загорелся логотип тура, и из мощнейших динамиков ударил первый, пробирающий до костей бит интро. Семь платформ медленно поднимались из-под сцены наверх, в море криков и света. Намджун, стоявший на соседнем лифте, бросил взгляд на младшего. Еще полчаса назад в коридоре Чонгук выглядел так, словно выйдет на сцену на автопилоте, выжимая из себя остатки батарейки. Но сейчас... Намджун даже моргнул. Чонгук стоял на платформе, раскинув руки в стороны. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, а на губах играла дерзкая, абсолютно дикая, первобытная улыбка. От него исходила такая плотная, раскаленная аура доминирования и счастья, что она ощущалась физически даже сквозь грохот стадиона. Платформы зафиксировались. Ударили пиротехнические пушки, заливая сцену огнем. Чонгук открыл глаза и сделал шаг вперед. Это было не просто выступление. Это был разрыв. Он двигался с такой свирепой, кошачьей грацией, что зал буквально визжал от каждого его жеста. Его хореография была острее лезвия, вокал — чище и мощнее, чем когда-либо. Он не просто пел, он пожирал сцену. Растрепанные волосы липли ко лбу, расстегнутая шелковая рубашка обнажала блестящую от пота грудь, а в глазах горел тот самый дьявольский огонь, который зажегся там пятнадцать минут назад в тесной гримерке. Фанаты в фан-зоне сходили с ума, не понимая, что случилось с их макнэ, почему сегодня он излучает такую запредельную, сбивающую с ног сексуальность и энергию. Твиттер уже взрывался тысячами сообщений с хэштегами, посвященными его новому «мокрому и дикому» стилю. Аня стояла на возвышении в безопасной, огороженной зоне рядом с пультом звукорежиссеров. Она стянула куртку стаффа, оставшись в легком черном топе. Ее бедра все еще ныли от жесткого края туалетного столика, а на шее, под распущенными волосами, горел свежий, темный след от его губ. Она смотрела на гигантские экраны, на которых крупным планом транслировали лицо Чонгука. Во время паузы в танце он подошел к самому краю сцены, тяжело дыша. Он обвел взглядом бушующий, влюбленный в него стадион. А затем, совершенно незаметно для непосвященных, но абсолютно очевидно для нее, он повернул голову в сторону звукового пульта. Он нашел ее взглядом даже в этой темноте. Чонгук поднес два пальца к губам, поцеловал их и резким, красивым жестом отправил этот поцелуй прямо в ее сторону. А затем подмигнул. Нагло. Горячо. Победоносно. Звукорежиссер, сидевший рядом с Аней, ухмыльнулся, не отрываясь от своих мониторов. — Не знаю, что вы с ним сделали, босс, — крикнул он ей по-английски, перекрывая рев толпы, — но нам определенно нужно, чтобы вы прилетали на каждый европейский концерт. Он сегодня сожжет этот стадион к чертовой матери! Аня рассмеялась, откидывая волосы с лица, и скрестила руки на груди. — Я подумаю над этим, — пробормотала она себе под нос, не отрывая влюбленного, восхищенного взгляда от мужчины, который прямо сейчас держал весь мир на своей ладони. Но она точно знала, что этот мир принадлежит только им двоим.