***
16 апреля 2026 г., 08:29
Глухой, почти осязаемый гул вентиляции нижних уровней Юэй был для Наоко лучшим фоном для работы. На часах светилось 02:14. Мастерская факультета поддержки тонула в полумраке, разрезаемом лишь резким конусом света от галогеновой настольной лампы.
В воздухе висел тяжелый, привычный коктейль из запахов: горелая канифоль, озон от сварочного аппарата и крепкий черный кофе. Наоко склонилась над верстаком. В свете лампы графитовые пряди ее асимметричного каре казались почти серебряными. Ритмично перекатывались мышцы под белой майкой-алкоголичкой. А на открытом левом плече красовалась татуировка — сложный биомеханический узор из шестеренок и поршней.
Красный индикатор на панели у входа мигнул. Электронный замок тяжело щелкнул, принимая пропуск с высшим уровнем доступа.
Наоко даже не вздрогнула. В это время суток в ее лабораторию мог вломиться только один человек.
Дверь отъехала в сторону. На пороге стоял Шота.
От него пахло бетонной пылью, сыростью ночных подворотен и перегоревшим адреналином. Геройский комбинезон был перепачкан пеплом, на скуле запеклась кровь от глубокой царапины, а глаза под спутанными черными прядями горели воспаленным, больным красным светом.
Но хуже всего выглядело его оружие. Знаменитые ленты, обычно плотным кольцом лежащие на плечах, сейчас печально свисали вниз. Ткань была разорвана, местами прожжена до черных дыр, а углеродные волокна торчали в разные стороны, как перебитые сухожилия.
— Уворот не сработал. — Шота хрипло выдохнул и шагнул в мастерскую, прикрывая за собой дверь.
— Я вижу. — Наоко спокойно отложила инструмент и выключила паяльную станцию.
Никаких охов, никаких расспросов о самочувствии. Она знала, что жалость — это последнее, что ему сейчас нужно. Вместо этого она стянула с рук защитные перчатки, бросила их на стол и подошла к кофеварке, которая поддерживала температуру напитка с полуночи.
Шота, шаркая тяжелыми ботинками, прошел вглубь мастерской. Он безошибочно нашел в полумраке старый кожаный диван в углу — продавленный ровно в тех местах, где он обычно сидел, — и тяжело рухнул на него. Суставы хрустнули в тишине комнаты. Он стянул с шеи испорченные ленты, и этот жест казался болезненным, словно он снимал с себя часть кожи.
Наоко подошла бесшумно. В одной руке она держала дымящуюся кружку с кофе — черным, как деготь, без капли сахара. Точно таким, какой он пил еще пятнадцать лет назад, когда заваливался в ее мастерскую после школьных тренировок со своими первыми, неуклюжими прототипами оружия.
— У нас спарринги у 1-А завтра утром. — Шота принял горячую кружку, на мгновение задержав свои длинные, покрытые ссадинами пальцы поверх ее пальцев.
— Через шесть часов, если быть точной. — Наоко забрала с его коленей истерзанный моток лент.
Шота откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза, морщась от яркого света настольной лампы. Наоко отошла к верстаку, перекинув ткань через свое предплечье. Она провела подушечками пальцев по разорванным краям. Шрамы на её костяшках — белесые следы старых ожогов и порезов от работы с металлом — скользнули по испорченному углеродному волокну.
Шота приоткрыл один глаз. Из своего угла он наблюдал за ней. За тем, как уверенно и быстро ее сильные руки прощупывают повреждения. За тем, как двигаются шестеренки татуировки на её коже, когда она натягивает уцелевший кусок ткани. В этой комнате, наполненной запахом озона и ее терпкого парфюма, узел внутри его груди, туго затянутый многочасовым патрулем, начал медленно распускаться.
— Термоядерный ожог третьей степени на внешних слоях и механический разрыв внутренней основы. — Наоко потянула ленту в стороны, проверяя уцелевшие звенья сплава. — Твой противник был с причудой пламени.
— Мелкая сошка с зажигательной смесью. — Шота сделал глоток обжигающего кофе. — Он запаниковал.
— А ты, как всегда, решил принять удар на оружие, вместо того чтобы отступить. — Она повернулась к нему вполоборота.
В полумраке её красно-пурпурные глаза блеснули теплой, но цепкой хитринкой. Она смотрела прямо на него. Не на героя Сотриголову, от взгляда которого дрожали злодеи и студенты, а на уставшего до дрожи в руках мужчину на ее старом диване.
— Я успею починить основу. — Наоко подошла к шкафу с расходниками, доставая катушки с новыми нитями из углеродного нанотрубчатого волокна. — Но придется переплетать весь правый сектор. Пей кофе, Шота. Это надолго.
Мерный, стрекочущий звук аппарата для сплетения нанотрубок заполнил тишину мастерской. Следующие полтора часа Шота провел в состоянии тяжелой, вязкой полудремы. Кофе согрел его изнутри, а монотонная вибрация станков убаюкивала напряженные мышцы.
Из-под полуприкрытых век он неотрывно следил за Наоко.
Она работала с гипнотической сосредоточенностью. Её пальцы — быстрые, точные, покрытые мелкой россыпью бледных шрамов — ловко направляли углеродную нить под иглу экструдера. Каждое движение было выверено годами практики. Шота смотрел, как напрягаются рельефные мышцы на её предплечьях, когда она с усилием растягивала восстановленный сегмент ленты. В неровном свете лампы биомеханический узор её татуировки казался объёмным, словно под кожей действительно вращались стальные шестеренки, приводя в движение этот неутомимый механизм по имени Хадзимэ.
Машина издала короткий писк и затихла. Наоко отрезала лишние нити и провела ладонью по безупречно гладкой, обновленной поверхности белой ткани.
— Волокна деформированы не только от огня. — Наоко склонила голову набок, изучая микроструктуру через увеличительную линзу. — Внутренняя основа растянута до критических значений. Ты рвал их на себя.
— Пришлось компенсировать скорость противника. — Шота потер переносицу, пытаясь отогнать головную боль.
— Ты слишком сильно их натягиваешь, Шота. У всего есть свой предел прочности. У тебя — тоже. — Наоко оторвалась от линзы и посмотрела прямо на него.
В её красно-пурпурных глазах не было упрека, только сухая констатация факта. Она видела его насквозь. Видела его отчаянную, саморазрушительную привычку выжимать из своего тела и экипировки больше, чем законы физики могли позволить.
Шота ничего не ответил. Лишь тяжело выдохнул, принимая эту правду, которую позволял озвучивать только ей.
— Надо проверить эластичность новых волокон на живой цели и реакцию на натяжение. Встань. — Наоко подхватила тяжелый моток лент и направилась к нему.
Шота со вздохом поднялся с дивана. Затекшие ноги слегка отозвались болью, но он выпрямился во весь рост, возвышаясь над ней в полумраке. Он привычно чуть выставил руки вперед, ожидая, что она бросит ему концы лент, чтобы он активировал их и проверил сопротивление материала на разрыв. Так они делали сотни раз.
Но Наоко не стала отходить на безопасное расстояние.
Вместо этого она шагнула прямо в его личное пространство. Запах озона и её терпкого, чуть сладковатого парфюма мгновенно перекрыл запах гари, который Шота принес с улицы.
Прежде чем он успел вопросительно выгнуть бровь, Наоко резким, отточенным движением набросила петлю из свежей углеродной ткани на его правое запястье. Вторая петля молниеносно захватила левую руку.
— Что ты… — Шота начал фразу.
Но договорить не успел. Наоко нырнула под его руку, перекидывая длинный конец ленты через его спину. Ткань, которую она только что сплела, была жесткой, холодной и невероятно прочной. Следующий виток прижал его предплечья к торсу.
Инстинкты подпольного героя закричали об опасности. Мышцы Шоты рефлекторно дёрнулись, чтобы разорвать дистанцию, сбросить путы, перехватить инициативу. Он мог бы сделать это в долю секунды. Но его глаза встретились с её.
Наоко смотрела на него абсолютно спокойно, с той самой едва уловимой хитринкой. Её руки — тёплые, чуть шершавые от работы — скользнули по его груди, затягивая узел. Это прикосновение было таким знакомым, таким безопасным, что тело Шоты предательски расслабилось. Адреналин отхлынул, оставив после себя лишь глухую, пульсирующую усталость и что-то ещё. Что-то горячее и тёмное, зарождающееся внизу живота.
Она знала архитектуру этого оружия лучше, чем кто-либо в мире. Она сама создала этот алгоритм плетения. И сейчас она использовала его против него с пугающей, завораживающей грацией.
Ещё один виток обхватил его бедра, стягивая ткань с такой силой, что Шота вынужденно подался вперед, чтобы удержать равновесие. Его грудь тяжело столкнулась с её плечом. Наоко ловко пропустила конец ленты сквозь карабин на его поясе, фиксируя натяжение так, что он оказался обездвижен практически полностью.
В мастерской повисла звенящая тишина, нарушаемая только их сбившимся дыханием.
Шота тяжело сглотнул. Он был связан собственным оружием, в полностью уязвимой позиции, лишенный возможности контролировать ситуацию. И, к своему собственному шоку, он почувствовал, как колоссальный груз ответственности падает с его плеч. Ему больше не нужно было принимать решения.
Наоко подошла вплотную. Она положила обе ладони ему на грудь, прямо поверх туго натянутых углеродных полос. Шота почувствовал, как тепло её рук проникает даже через плотный материал его комбинезона.
— В этот раз ремонт обойдётся тебе дорого, Шота. И я не про бюджет академии. — Наоко посмотрела на него снизу вверх, и её голос прозвучал обманчиво мягко.
Она чуть потянула за крайнюю петлю на его шее, заставляя его склонить голову ниже. Сердце Айзавы ударилось о ребра с такой силой, что ему показалось, будто это отдается вибрацией в её пальцах. Красные глаза, недавно воспаленные от стирания чужих причуд, сейчас потемнели, сфокусировавшись только на её губах.
Жесткий галогеновый свет выхватывал из полумрака лишь резкие линии: напряженные скулы Айзавы, переплетение ослепительно-белых лент на его темном комбинезоне и графитовые пряди Наоко. Тишину мастерской нарушал только низкий, вибрирующий гул вентиляции и их сбившееся дыхание.
Шота тяжело выдохнул. Этот звук сорвался с его губ вместе с остатками напряжения. Вместо того чтобы сопротивляться натяжению ткани, он медленно, почти лениво откинул голову назад, подставляя беззащитную шею под свет лампы. Это было абсолютное, безоговорочное капитулирование. Углеродные волокна тихо скрипнули, плотнее впиваясь в его предплечья, когда он позволил своему телу обмякнуть в её путах.
Наоко смотрела на эту трансформацию завороженно. Суровый герой подполья растворился, оставив перед ней мужчину, который отчаянно нуждался в том, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность. Хотя бы на одну ночь.
Она скользнула ладонями выше, вдоль его груди, прослеживая путь перекрещенных лент. Её пальцы — уверенные, сохранившие фантомное тепло паяльника — контрастировали с холодным, шершавым сплавом ткани. Шота непроизвольно вздрогнул, когда подушечка ее большого пальца, отмеченная белесым шрамом, задела оголенный участок кожи над воротником комбинезона.
— Твоя броня слишком жесткая. — Наоко нащупала массивный металлический бегунок на его груди.
Резкий звук расходящейся молнии показался оглушительным в тесном пространстве. Прохладный воздух лаборатории коснулся его влажной от пота груди. Наоко раздвинула края плотной ткани, оголяя ключицы и торс, пересеченный старыми шрамами, и без колебаний скользнула горячими ладонями внутрь, прямо на его кожу.
Шота судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. От этого движения его грудная клетка расширилась, и углеродные ленты, стягивающие ребра, безжалостно напомнили о себе, сдавив легкие. Он оказался зажат между непреклонной жесткостью собственного оружия и обжигающим теплом ее рук.
— Я думал, мы проверяем эластичность. — Шота едва заметно усмехнулся, хотя его голос дрогнул и стал на октаву ниже.
— Мы проверяем твою выдержку. — Наоко поднялась на носочки.
Она подалась вперед, впечатываясь своим телом в его, и накрыла его губы поцелуем. Никакой нежности. Только голод, продиктованный бессонными ночами, и привкус отвратительно крепкого кофе, который они пили из одной кружки.
Шота ответил мгновенно, с жадностью изголодавшегося зверя. Он инстинктивно попытался податься навстречу, обхватить ее за талию, прижать к себе, но путы безжалостно дернули его назад. Волокна врезались в бицепсы и бедра, фиксируя руки по швам. Невозможность прикоснуться к ней, зарыться пальцами в её короткие волосы сводила с ума. Эта вынужденная беспомощность била по оголенным нервам круче любого адреналина.
Ему оставалось только ловить её губы, тяжело мыча в поцелуй, и позволять ей делать всё, что она захочет.
Наоко запустила руку в его спутанные, жесткие волосы, оттягивая их назад, заставляя Шоту запрокинуть голову еще сильнее. Он приоткрыл глаза. Сквозь затуманенное зрение он видел ее открытое плечо в считанных сантиметрах от своего лица. В игре теней татуировка на ее коже жила своей жизнью — биомеханические поршни и шестеренки словно двигались, перекатываясь под кожей в такт напряжению ее мышц. Эта деталь почему-то действовала на него гипнотически, выбивая последние мысли из головы.
— Не дергайся. — Наоко разорвала поцелуй, дыша тяжело и влажно прямо ему в губы.
Она провела носом по его щеке, вдыхая запах пыли и опасности, который всегда преследовал его после патрулей, и спустилась поцелуями ниже, к пульсирующей венке на шее. Одновременно с этим её правая рука скользнула по его животу вниз, к тактическому ремню.
Каждый миллиметр, который она проходила, сопровождался звуком трения углеродных лент. Шота дышал так тяжело, словно только что пробежал кросс. Его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Когда Наоко ловко щелкнула застежкой его ремня, он не выдержал и хрипло тихо застонал, запрокидывая голову к потолку.
— Расслабься, Шота. — Наоко коснулась губами его ключицы, пока ее пальцы уверенно справлялись с застежками на его бедрах. — Сегодня тебе не нужно быть героем. Сегодня ты просто мой.
Её слова ударили прямо в цель. Окончательно сдавшись, он закрыл глаза, позволяя темноте, запаху озона и ощущениям её сильных, профессиональных рук полностью поглотить его реальность.
Тяжёлая пряжка тактического ремня с глухим лязгом ударилась о бетонный пол. За ней последовал сухой, резкий треск расходящейся молнии. Наоко потянула плотную ткань его геройских штанов вниз, но углеродные ленты, туго перехватывающие бедра Шоты, не дали им упасть до конца, зафиксировав их чуть выше колен.
Теперь он был открыт ей полностью. Безоружный, связанный, тяжело дышащий в полумраке мастерской.
Галогеновая лампа отбрасывала резкие тени на его напряженный живот, подчеркивая каждую линию мышц, блестящих от легкой испарины. Наоко опустилась перед ним на одно колено. В этом ракурсе, снизу вверх, она казалась хозяйкой положения больше, чем когда-либо. Резкий свет выхватил сбритый висок, графитовые пряди, упавшие на лицо, и тёмный, пульсирующий узор биомеханики на её плече.
Её пальцы, хранящие запах металла и машинного масла, зацепили край его темного белья и издевательски неспешно стянули ткань вниз, освобождая его пульсирующее, болезненно-твердое возбуждение.
Шота резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда прохладный воздух лаборатории коснулся его разгоряченной кожи. Он рефлекторно попытался свести бедра, чтобы скрыть свою уязвимость, но жесткая ткань свежесплетенных лент безжалостно впилась в мышцы, удерживая ноги в разведенном положении.
— Даже не пытайся. — Наоко подняла на него взгляд своих красно-пурпурных глаз, в которых сейчас плясали тёмные искры.
Она уверенно обхватила его своей мозолистой, теплой ладонью.
От этого контраста — безжалостной жесткости пут на его теле и обжигающего, живого тепла ее руки — у Шоты потемнело в глазах. Горло сдавило коротким, утробным стоном, который он даже не попытался сдержать. Наоко плотно сжала пальцы и провела вверх по всей его длине, большим пальцем с силой надавив на самое чувствительное место у основания головки. Движение было медленным, выверенным, как у механика, проверяющего натяжение важнейшей детали.
— Наоко... — Шота выдохнул ее имя, и оно прозвучало как ругательство и мольба одновременно.
Его руки, намертво прижатые к торсу, дернулись. Углеродные нити угрожающе скрипнули, натянувшись до предела. На запястьях от трения наверняка останутся багровые следы, но ему было плевать. Каждое движение её руки вверх и вниз посылало по оголенным нервам электрические разряды.
Она наклонилась ближе. Её губы коснулись внутренней стороны его бедра, обжигая горячим дыханием чувствительную кожу прямо над краем углеродной ленты. Затем она прихватила кожу зубами, оставляя влажный, темнеющий след, в то время как ее рука продолжала свой безжалостный, скользящий ритм.
Шота задыхался. Запах озона смешался с густым, мускусным запахом их тел и предвкушения. Комната сузилась до одной точки, в которой существовали только ее пальцы, методично доводящие его до грани, и невыносимое чувство связывания, не дающее ему податься навстречу. Он хотел перехватить инициативу, хотел впечатать ее спиной в этот верстак, разорвать на ней эту чертову майку, но вместо этого мог лишь беспомощно выгибаться в ее руках, отдаваясь на ее милость.
Она знала это. И она наслаждалась его капитуляцией.
Наоко ускорила темп. Ее хватка стала жестче, интенсивнее, пальцы скользили по влажной коже с нарастающим трением. Второй рукой она уперлась в его бедро, и Шота снова залип взглядом на том, как перекатываются мышцы под татуировкой поршней и шестеренок. Этот вид — ее чистая, утилитарная физическая сила, примененная для того, чтобы заставить его терять контроль, — стал последней каплей.
Его бёдра непроизвольно дернулись вперёд. Ткань лент впилась в кожу с болезненной, отрезвляющей силой, но это лишь усилило экстаз.
— Давай, Шота. Отпусти это. Просто отпусти. — Горячий шепот Наоко обжег его кожу.
Глухой рык сорвался с его губ. Мышцы спины напряглись до каменного состояния, он запрокинул голову так сильно, что на шее вздулись вены, и волна ослепляющей разрядки накрыла его с головой. Он пульсировал в ее руке, изливаясь с тяжелым, надрывным дыханием, в то время как она продолжала крепко держать его, забирая каждую каплю его напряжения себе.
В тишине лаборатории долго был слышен только монотонный гул вентиляции и хриплые, обрывистые выдохи Сотриголовы.
Наоко медленно разжала пальцы. Она поднялась с колен, вытерла руку о техническую салфетку, лежащую на верстаке, и подошла к нему вплотную. В ее глазах читалось глубокое, почти хищное удовлетворение. Она провела ладонью по его мокрым от пота волосам, убирая прилипшие пряди со лба.
— Натяжение снято. Система работает стабильно. — Наоко тихо усмехнулась.
Шота приоткрыл глаза. В них больше не было красного свечения, не было той убийственной паранойи, что преследовала его на патрулях. Только абсолютное, опустошающее спокойствие человека, которому позволили сбросить доспехи.
Он посмотрел на неё снизу вверх, и на его губах мелькнула та самая редкая, опасная полуулыбка.
— А теперь развяжи меня. Моя очередь проверять твой предел прочности. — Шота хрипло сглотнул.
Наоко протянула руку к центральному узлу на его груди, собираясь ослабить натяжение. Её пальцы коснулись переплетенных волокон, но в ту же секунду она почувствовала, как под ее ладонью резко, словно стальная пружина, сократились мышцы Шоты.
Он не стал ждать, пока она его освободит.
Резкий, короткий выдох — и Шота с силой развел плечи. Углеродная ткань, которую Наоко только что привела в идеальное состояние, жалобно скрипнула, но выдержала. Однако Айзава знал архитектуру своего оружия не хуже создателя: он сделал неуловимое движение запястьями, меняя угол натяжения, и петли, лишенные фиксации на его ремне, соскользнули вниз.
Прежде чем Наоко успела осознать, что произошло, Шота перехватил её руки. Его хватка была железной, сухой и горячей. Одним слитным, хищным движением он развернул ее спиной к себе и толкнул вперед.
Наоко охнула, когда ее бедра врезались в край тяжелого дубового верстака. Она инстинктивно уперлась локтями в холодную поверхность, заваленную чертежами и деталями. Металлические инструменты жалобно звякнули, разлетаясь в стороны.
Шота навалился сзади, прижимая её грудью к верстаку. Наоко чувствовала его тяжелое, опаляющее дыхание на затылке. Его тело было как раскаленная сталь — твердое, измотанное патрулем, но теперь наэлектризованное новой, хищной энергией.
Инструменты, лежавшие на краю — штангенциркуль, пара отверток и моток медной проволоки — с резким звоном посыпались на пол. Наоко ощутила холодную, исцарапанную поверхность дубового стола ладонями и предплечьями. Она тяжело дышала, глядя на свои руки.
Шота наклонился к самому её уху. Его голос стал низким, рокочущим ровным басом, от которого у Наоко по позвоночнику пробежала волна мурашек.
— Равноценный обмен, как ты любишь. — Шота прохрипел это, едва касаясь губами её мочки.
Наоко замерла. Её уши мгновенно вспыхнули пунцовым, а в груди разлилось странное сочетание возмущения и дикого, бьющего в голову восторга. Она поперхнулась коротким смешком, который больше походил на рваный вздох.
Перед глазами на мгновение вспыхнул коридор третьего курса Юэй. Запах старых учебников и дешевого кофе из автомата. Наоко, тогда еще с длинными волосами, собранными в небрежный пучок, сидела над его первыми защитными очками, меняя треснувшую линзу.
— Равноценный обмен, Шота. С тебя — порция самого острого удона в забегаловке у вокзала, с меня — этот ремонт. — Наоко тогда лукаво прищурилась, подбрасывая на ладони отвертку.
— Факультет поддержки обязан спонсировать героев, вас финансирует директор Незу... — Шота ворчал, прислонившись к дверному косяку с вечно заспанным видом.
— Ну, вот пусть директор Незу и ремонтирует твои ленты, раз он такой спонсор. — Она фыркнула, картинно отвернувшись и отложив очки в сторону.
Шота тогда обреченно вздохнул, потирая переносицу.
— Ладно... Будет тебе твой удон. Только давай быстрее. У меня завтра экзамен на продление временной лицензии.
Наоко сглотнула, возвращаясь в реальность мастерской. Прошло столько лет, а он использовал её же старую формулу против неё. Она криво ухмыльнулась, чувствуя, как его колено настойчиво раздвигает её ноги.
— Как там говорится... Я не злопамятный, но память у меня хорошая, да? — Наоко хрипло усмехнулась.
Шота ничего не ответил. Вместо этого он грубо перехватил её за подбородок, заставляя повернуть голову. В его глазах, всё ещё тёмных и опасно-пустых после недавней разрядки, вспыхнуло нечто первобытное. Он наклонился, почти сталкиваясь с ней носами, и резко впился в её губы поцелуем.
Это не было похоже на нежность. Это был захват территории. Он смял её губы, проталкивая язык внутрь, пробуя на вкус её дерзость и привкус кофе. Наоко выдохнула ему в рот, её пальцы впились в край верстака так сильно, что костяшки побелели. Она чувствовала, как его щетина царапает её кожу, и этот резкий, приземленный дискомфорт только сильнее разжигал кровь.
Шота разорвал поцелуй так же резко, как и начал, но не отстранился. Его рука соскользнула с её подбородка на затылок, пальцы зарылись в короткие графитовые волосы, пригибая её голову ниже к столу. Наоко покорно уперлась ладонями в дерево, чувствуя под руками холод поверхности и шероховатость чертежной бумаги.
Она почувствовала его колено, которое настойчиво и грубо раздвинуло её ноги шире. Шота прижался к её спине всем телом. Плотная ткань его комбинезона и жесткие края лент терлись о её кожу. Наоко ощутила его твердое, вновь налившееся жаром возбуждение, которое упёрлось ей в поясницу.
Шота обхватил её ладонями за талию, и его пальцы почти сомкнулись на её животе. Его хватка была сухой и грубой, как наждак, оставляя на разгоряченной коже Наоко красные следы. Он не собирался входить внутрь — у него не было с собой защиты, а Шота был слишком рационален, чтобы рисковать её здоровьем или их будущим ради мимолетной вспышки. Но жажда разрядки, подстегнутая её недавней выходкой, требовала выхода.
— Упирайся крепче. — Его голос вибрировал у самого её позвоночника, пробирая до костей.
Наоко судорожно выдохнула. Холод стола, по сравнению с разгорячённой кожей, заставлял мышцы живота дёрнуться, а кожу покрыться мурашками, контрастируя с тем невыносимым жаром, который исходил от него.
Шота пристроился сзади, плотно зажимая свое тяжелое, пульсирующее возбуждение между её бедер.
Наоко зажмурилась, когда почувствовала первое движение. Это было не похоже на обычный секс — это было трение кожи о кожу, влажное, вязкое и невыносимо интенсивное. Он двигался ритмично и мощно, вбиваясь в пространство между её ног, заставляя её плоть гореть от каждого толчка. Его таз тяжело ударялся о её ягодицы, и этот звук — глухой, животный — заполнял тишину мастерской вместе с гулом вентиляции.
Наоко чувствовала, как внутри всё завязывается в тугой узел. Трение его головки о её половые губы и клитор, сжатый её же бедрами, вызывало искры перед глазами. Она закусила губу, стараясь сдержать судорожный вздох, когда он прибавил темп.
Внезапно Шота наклонился вперёд, накрывая её своим телом, словно тяжёлым одеялом. Его рука скользнула к её плечу, пальцы оттянули лямку майки, обнажая кожу прямо над биомеханической татуировкой. Наоко не успела даже охнуть, когда почувствовала резкую, острую боль.
Шота впился зубами в её плечо, оставляя след. Наоко издала короткое «ммфх!», её пальцы до боли впились в край верстака, а тело выгнулось дугой. Это был не поцелуй — это было клеймо.
— Два-один. — Он прохрипел это прямо ей в ухо, обжигая кожу горячим дыханием.
Наоко тяжело дышала, чувствуя, как по плечу разливается пульсирующая боль, смешанная с диким удовольствием. Она не успела прийти в себя, когда услышала знакомый, пугающий шелест.
Его ленты, которые она только что восстановила, ожили. Углеродное волокно послушно метнулось вперёд. Ткань змеёй обвилась вокруг её запястий. Наоко дёрнулась, но ленты только сильнее впились в кожу, фиксируя её руки в растяжке.
— А теперь... Два-два. — И снова эта сводящая с ума опасная полуулыбка.
Наоко почувствовала, как её охватывает дрожь. Она была прижата к верстаку, её руки были связаны её же творением, а Шота за её спиной продолжал свой безжалостный ритм. Ленты на её запястьях были натянуты до предела — точно так же, как он натягивал их на патрулях. Теперь она на собственном опыте чувствовала ту самую прочность и эластичность, которую так недавно проверяла на нём.
Шота ускорился. Его дыхание стало рваным, он толкался всё яростнее, не давая ей передохнуть. Наоко чувствовала, как её ноги начинают подгибаться, но он крепко держал её за бедра, направляя каждое движение. Влага — её и его — смазывала их соприкосновение, делая скольжение почти бесшумным, но невероятно глубоким по ощущениям.
— Шота... — Её голос сорвался на хрип.
Она чувствовала, как напряжение в теле достигло пика. Ленты на запястьях слегка вибрировали от её попыток вырваться, а боль на плече горела ярким пламенем. Когда Шота сделал последний, максимально мощный толчок, прижимаясь к ней всем весом, Наоко прижалась лбом к столу, закусив нижнюю губу и на мгновение задержав дыхание, пока содрогалась в оргазме, чувствуя, как мышцы бёдер сводит судорогой. В ту же секунду Шота глухо коротко что-то невнятно промычал с тихим рыком, его тело напряглось как стальная струна, и он излился между её бедер, оставляя горячие следы на её коже.
Ленты мгновенно обмякли и соскользнули с её рук, становясь обычными полосками ткани. Шота ещё несколько секунд стоял, привалившись к её спине, тяжело и прерывисто дыша ей в затылок.
Мастерская погрузилась в тишину. Только капля пота сорвалась с виска Шоты.
— Ремонт окончен.. — Его голос был сухим, но в нём слышалось странное, почти мирное спокойствие.
***
Бледный предрассветный свет начал просачиваться сквозь узкие окна под потолком, смешиваясь с желтоватым сиянием ламп. Мастерская теперь выглядела иначе: не интимным убежищем, а рабочим пространством. На часах застыло 05:52. Шота стоял спиной к верстаку, медленно застегивая молнию своего геройского комбинезона. Каждое движение давалось ему с трудом — мышцы ныли от непривычного напряжения, а кожа на запястьях и бедрах горела от недавнего трения углеродных лент. Но, вопреки физической разбитости, в его голове впервые за несколько месяцев воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Гиперответственность, вечный контроль и бесконечный список дел, который обычно пульсировал в висках, — всё это выгорело в пламени прошедшей ночи. Он чувствовал себя перезагруженным. Словно Наоко не просто починила его экипировку, а перебрала его самого, заменив изношенные детали. Сама Наоко сидела на краю верстака, скрестив ноги. На её плече, прямо поверх татуировки, уже начал наливаться багровый след от его укуса. Она небрежно держала в руках кружку с остывшим, горьким кофе, наблюдая за ним поверх края керамики. В её взгляде не было нежности — только глубокое, спокойное понимание двух профессионалов, которые знают цену такой разрядке. — Тебе не помешало бы вздремнуть перед уроками. — Она сделала глоток, не сводя с него глаз. — Переживу. — Его голос превратился в едва разборчивый рокот. Он затянул тактический ремень, проверяя надежность креплений. Затем обернулся к столу. Там, аккуратно сложенные, лежали его ленты. Ослепительно белые, безупречно чистые, без единого выбившегося волокна. Его главное оружие. Шота протянул руку и взял моток. Ткань отозвалась привычной тяжестью и холодом. Он медленно, виток за витком, намотал их на шею, пряча подбородок и губы в слоях углеродного волокна. С каждым слоем его образ менялся: усталый, разбитый мужчина исчезал, уступая место Сотриголове — грозе подполья и самому суровому учителю Юэй. Скрытый за тканью, он снова стал непроницаемым. Он направился к выходу, его шаги по бетонному полу звучали четко и уверенно. У самой двери Шота замер, положив руку на электронную панель замка. Он медленно обернулся. На его лице, не скрытом лентами лишь наполовину, на мгновение мелькнула та самая редкая, хищная и пугающе искренняя полуулыбка, от которой у студентов паника и предчувствие новых садистских уловок во имя мотивации для обучения. Улыбка человека, который точно знает, что вернётся сюда снова. — Тестирование прошло успешно. — Он хрипло выдохнул. — Зайду на плановое техобслуживание на следующей неделе. Дверь мастерской с тихим шипением закрылась за его спиной. Наоко осталась одна в утренней тишине, глядя на пустой диван и смятые чертежи на столе. Она медленно улыбнулась в свою кружку и допила горький кофе до самого дна.
