Дом, где нет выхода

Чимин не спал третью ночь подряд. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал тишину. В доме было тихо. Слишком тихо. Раньше, даже в самые плохие времена, он слышал дыхание Юнги за стеной. Теперь и оно исчезло – или Чимин перестал его замечать. Он думал о матери. О том, как она пахла – ванилью и чем-то сладким, её духи, которые она покупала на распродажах. О том, как она улыбалась, когда Чимин приносил из школы пятёрки. О том, как она плакала по ночам, зажимая рот подушкой, чтобы сын не услышал. Он думал об отце. Не о том, который убил. О родном.

❈ ═══════❖═══════ ❈

Отец Чимина умер, когда Чимину было одиннадцать. Рак. Быстро. Три месяца от диагноза до похорон. Чимин помнил больничную палату, белые стены, запах лекарств, который въедался в одежду так, что его невозможно было отстирать. Отца, который с каждым днём становился всё меньше — худел, бледнел, исчезал. В последний день он позвал Чимина к себе. Посадил на край кровати. Его рука была холодной и лёгкой, как бумага. – Ты теперь старший мужчина в доме, – сказал он. Голос был тихим, почти неслышным. – Береги маму. Чимин кивнул. Он не понимал тогда, что значит «береги». Думал, что это просто – быть рядом, помогать, не плакать при ней. Он не справился. После смерти отца Чимин замолчал. Не разговаривал две недели. Совсем. В школе учителя вызывали родителей, но мать приходила одна и говорила, что всё наладится, просто дайте ему время. Хёсон плакала. Пыталась до него достучаться. Готовила его любимые блюда, которые он не ел. Сидела рядом, гладила по голове, говорила что-то тёплое, ласковое. Чимин молчал. Он не знал, почему не может говорить. Слова застревали в горле, как кости. Он слышал их в голове – целые предложения, сложные мысли – но не мог вытолкнуть наружу. А потом, на пятнадцатый день, он проснулся утром, вышел на кухню и сказал: – Мама, я хочу малиновый чай. Это была первая нормальная фраза. Хёсон замерла. Повернулась к нему. Глаза у неё были красные, опухшие от слёз. А потом она улыбнулась. Не той улыбкой, которую надевают, чтобы не пугать ребёнка. Настоящей. С надеждой. С облегчением. – Конечно, милый, – сказала она. – Сейчас сделаю. Чимин запомнил эту улыбку. Она грела его несколько лет. Напоминала, что не всё потеряно. Что можно выжить, даже когда мир рухнул. Теперь эта улыбка была мертва. Чимин сжимал кружку с малиновым чаем и смотрел на пустое место напротив. Там, где раньше сидела мама. Где иногда сидел Юнги. Он не плакал. Он разучился плакать после того, как похоронил отца.

❈ ═══════❖═══════ ❈

Когда их маленькая семья переехала к старшему Мину, Чимин сначала надеялся. Мать сказала, что они переезжают в большой дом. Что у него будет новый отец и старший брат. Что всё будет хорошо. Чимин хотел верить. Он так устал быть сильным. Так устал держать всё внутри. Ему хотелось, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность. Чтобы мама снова улыбалась. Чтобы по ночам можно было спать, а не слушать, как она плачет в подушку. Первый месяц был почти хорошим. Старший Мин казался щедрым и заботливым. Он шутил за ужином, дарил маме цветы, обещал Чимину помочь с домашним заданием. Юнги – старший брат – был холодным и молчаливым, но не злым. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов. Чимин подумал: «Может, здесь мы будем счастливы». Он ошибался.

❈ ═══════❖═══════ ❈

Чимин не сразу заметил, что Юнги пытается его защитить. Сначала он думал, что старший брат просто выполняет просьбу отца – присматривать за новым родственником. Потом – что Юнги чувствует вину за отца и пытается её загладить. Но постепенно Чимин начал видеть другое. Юнги возвращался из колледжа раньше, когда знал, что отец в плохом настроении. Он садился в гостиной и смотрел телевизор, чтобы своим присутствием отвлечь отца от мамы и Чимина. Он уводил Чимина на кухню, когда отец начинал повышать голос. Он сидел с ним на крыльце по ночам, когда ни тот, ни другой не могли уснуть. Он не говорил громких слов. Не обещал защиту. Не клялся, что всё наладится. Он просто был рядом. И Чимин привык. Привык к его молчаливому присутствию. К тому, что Юнги оставляет ему малиновый чай по утрам. К тому, что иногда, когда Чимину становилось совсем плохо, Юнги садился рядом и ничего не говорил – и это помогало больше любых слов.

❈ ═══════❖═══════ ❈

Это случилось за несколько месяцев до убийства. Чимин начал замечать, что Юнги смотрит на него совсем иначе. Чимин тогда готовил себе чай. Ночь. Он не спал – опять кошмары, в которых отец душил мать, а Чимин стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. Он спустился на кухню, включил свет. Юнги сидел за столом. Не спал. Смотрел в окно. – Ты чего не спишь? – спросил Чимин. Юнги повернулся к нему. Посмотрел. Долго. Так долго, что Чимин почувствовал себя неловко. – Не могу, – сказал Юнги. – Опять мысли. Чимин кивнул. Поставил чайник. Достал кружку. Когда он обернулся, Юнги всё ещё смотрел на него. Но по-другому. Не как на брата. Не как на соседа по несчастью. Как-то иначе. Глубже. С каким-то странным, почти болезненным вниманием. Чимин тогда отогнал эту мысль. Решил, что ему показалось. Что он слишком много пережил и теперь видит то, чего нет. Но после убийства, после того, как они остались вдвоём в этом доме, он понял. Юнги смотрит на него не как на брата. И никогда не смотрел.

❈ ═══════❖═══════ ❈

Чимин лежал в темноте и думал о Юнги. Это начало напоминать какую-ту нелепую больную привязанность. Думал о том, как тот разбил зеркало. Как стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя что-то. Как приходил домой в крови, с разбитым лицом, и говорил: «Я и не прошу». Он хотел сделать Юнги больно. Каждый раз, когда он говорил «я ненавижу тебя», «ты носишь его кровь», «ты не защитил нас» – он хотел, чтобы эти слова врезались в кожу, как нож. Хотел, чтобы Юнги страдал. Хотел, чтобы ему было так же больно, как Чимину. Но в то же время… В то же время Чимин хотел, чтобы Юнги остался. Не уходил в ночь. Не пил в барах. Не дрался на улицах. Не возвращался в крови. Чимин хотел, чтобы Юнги сидел напротив за столом, пил кофе и смотрел в окно. Чтобы оставлял ему малиновый чай по утрам. Чтобы сидел рядом на крыльце, когда Чимину снились кошмары. Он не хотел больше никого терять. Он уже потерял отца. Потерял мать. Потерял надежду на нормальную жизнь. Юнги был единственным, кто остался. Даже если Чимин ненавидел его. Даже если хотел сделать ему больно. Даже если знал, что их отношения – это не любовь, а что-то тёмное, липкое, больное. Он не хотел оставаться один.

❈ ═══════❖═══════ ❈

Чимин перевернулся на бок, уставился в стену. В голове крутился самый главный вопрос, который он боялся задать себе. "Я хочу причинить ему боль – или хочу, чтобы он причинил её мне?" Он не знал ответа. Может быть, и то, и другое. Может быть, он хотел, чтобы они оба страдали. Чтобы никому не было легче. Чтобы боль стала единственным, что их связывает. Он вспомнил, как перевязывал руку Юнги в ванной. Как пальцы задержались на его запястье дольше, чем нужно. Как Юнги поцеловал его руку – и Чимин не отдёрнул. Он хотел тогда, чтобы Юнги сделал что-то ещё. Что-то, что разрушило бы их окончательно. Чтобы стало либо очень больно, либо совсем ничего. "Я хочу причинить ему боль, – думал Чимин. – Потому что если Юнги будет страдать, значит, он не один. А если он не один, значит, он не умрёт." Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо матери. Её улыбка. Её последние слова: «Не смотри, Чимин, не смотри». Он смотрел. Он всегда смотрел. И теперь он смотрел на Юнги. Ждал, когда тот сломается. Ждал, когда тот докажет, что он такой же, как отец. Или не такой. Чимин не знал, чего ждал на самом деле.

❈ ═══════❖═══════ ❈

Он встал. Вышел на кухню. Заварил малиновый чай. Две кружки. Одну выпил сам. Вторую поставил на стол – напротив. На часах было три ночи. Юнги не спал – Чимин слышал шаги за стеной. Скрип половиц. Иногда – тихую музыку, которую Юнги включал, чтобы заглушить мысли. Чимин смотрел на вторую кружку. "Приди, – подумал он. — Сядь напротив. Выпей чай. Посмотри на меня. Сделай что-нибудь. Что угодно. Только не оставляй меня одного." Юнги не пришёл. Чимин просидел на кухне до утра. Выпил ещё одну кружку. Потом ещё. К рассвету его руки дрожали от кофеина и бессонницы. Он смотрел на дверь, за которой скрывалась комната Юнги, и не знал, хочет ли он, чтобы она открылась – или чтобы осталась закрытой навсегда. Чимин хотел сделать Юнги больно. Потому что если Юнги будет страдать, значит, он не один. А если он не один, значит, он не умрёт. Но он не знал, сколько ещё он сможет выдерживать эту боль. И не знал, что будет, когда она станет невыносимой.