Затеряться в её смертельной красоте

      Ривен сделала глоток чая. Он был горячим, сладковатым, с ноткой ванили и корицы — тем самым, от которого хочется закрыть глаза и провалиться в уют, забыв обо всём на свете. Она сидела на диване, таком мягком, что, казалось, проваливалась в него с каждым выдохом, и смотрела на Хелен, которая устроилась напротив, в старом кресле с высокой спинкой, поджав под себя ноги. Хелен была прекрасна.       Она всегда была прекрасна, но сегодня в ней было что-то особенное — уязвимое, почти нежное. Волосы распущены, падают на плечи светлыми, блестящими прядями, на губах лёгкая, чуть застенчивая улыбка, в глазах — мягкий, тёплый свет, который Ривен видела так редко. На Хелен была простая, белая футболка и тёмные, свободные штаны, в которых она казалась моложе, почти беззащитной. Она прибралась, — думала Ривен, пряча взгляд за чашкой. — Специально для меня? — Вкусно? — спросила Хелен, и голос её был таким же мягким, как свет в комнате. — Да, — Ривен кивнула, стараясь, чтобы улыбка выглядела искренней. — Спасибо. Ты... ты не говорила, что у тебя так уютно. Хелен усмехнулась, и в этой усмешке мелькнула та самая, знакомая ирония, которую Ривен так любила и так боялась. — Я не люблю хвастаться, — сказала Хелен. — Лучше, когда люди приходят и удивляются сами. Она поднялась с кресла, подошла к маленькому столику, где стояла вазочка с печеньем, и взяла одно. Коснулась его пальцами, словно проверяя, свежее ли оно, и, не глядя на Ривен, спросила: — Тебе нравится? — Что? — переспросила Ривен. — Квартира. — Хелен обвела рукой пространство вокруг. — Как тебе? Ривен огляделась. Комната была небольшой, но уютной. На стенах висели чёрно-белые фотографии, снятые, наверное, самой Хелен, деревья, облака, тени. На полке стояли книги, аккуратно расставленные по корешкам, и несколько свечей, которые, судя по всему, зажигали только для неё. Никаких царапин, никаких следов разрушения. Только идеальный порядок. — Очень... — Ривен запнулась на секунду, подбирая слово, — ...уютно. Я не ожидала. — А чего ты ожидала? — Хелен села обратно в кресло, но теперь чуть ближе, на краешек, и смотрела на Ривен с тем же мягким, почти ласковым любопытством. Ривен почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Она проверяет меня? — пронеслось в голове. — Она знает. Но она заставила себя улыбнуться, невинно, почти глуповато, как делала в детстве, когда хотела, чтобы взрослые перестали задавать вопросы. — Ну... — протянула она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Я думала, у студентов всегда беспорядок. Моя мама говорит, что в моей комнате — «арт-хаос». А у тебя всё так идеально. Как будто ты ждала гостей. Хелен усмехнулась, и в этой усмешке Ривен почувствовала что-то странное не то насмешку, не то одобрение. — Твоя мама умная женщина, — сказала Хелен. — «Арт-хаос» — это почти как философия. — Так и есть, — Ривен пожала плечами. — У меня есть система. Никто её не понимает, но она есть. Хелен наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то, что Ривен не могла прочитать. Слишком тёплое. Слишком понимающее. — А друзья? — спросила Хелен, и голос её стал чуть тише, почти шёпотом. — Твои друзья тоже говорят, что у тебя «арт-хаос»? Ривен замерла. Вопрос был невинным. Совершенно невинным. Но в нём было что-то, что заставило её кровь похолодеть. Она знает. Она точно знает… — Они говорят, что я... странная, — ответила Ривен, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но они привыкли. — Странная — это хорошо, — Хелен откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях. — Странные люди всегда интереснее. Она замолчала на секунду, и в тишине, повисшей в комнате, было слышно, как за окном падает снег. Редкие, тяжёлые хлопья ударяли в стекло, и этот звук казался почти музыкой, почти колыбельной. — Ты когда-нибудь была одна? — спросила Хелен, и в её голосе не было ни подозрения, ни агрессии. Только тихое, почти детское любопытство. — Одна? — переспросила Ривен, не понимая. — В квартире. Одна. Когда никого нет, и ты знаешь, что никто не придёт. Что никто не увидит, что ты делаешь. Ривен смотрела на неё, и внутри неё боролись страх и растерянность. Она не знала, куда Хелен клонит. Не знала, что ответить. Но она знала одно: она должна быть невинной. Должна играть роль той, кто ничего не знает о пустых квартирах, о царапинах на стенах, о вторжениях. — Нет, — ответила Ривен, и голос её прозвучал почти уверенно. — У меня всегда есть кто-то. Родители. Роберт. Друзья. Я никогда не была одна в квартире. Хелен кивнула, и на её губах заиграла тонкая, едва заметная улыбка. — Наверное, это хорошо, — сказала она. — Быть одной страшно. Она поднялась с кресла и подошла к окну. Снег всё так же падал, и в его белом, ровном свете её силуэт казался почти призрачным, почти нереальным. Она стояла, сложив руки за спиной, и смотрела на улицу. — Я часто бываю одна, — сказала она, и голос её был тихим, почти задумчивым. — И знаешь что? Я привыкла. Ривен смотрела на неё, на её прямую спину, на светлые волосы, которые падали на плечи, и чувствовала, как внутри неё поднимается странное, почти болезненное чувство. Не страх. Не любовь. Что-то другое. Стыд. За то, что она здесь, в этой уютной квартире, пьёт чай и делает вид, что ничего не знает. За то, что друзья сказали ей правду, и она не может на неё ответить. — Хелен, — сказала Ривен, и голос её дрогнул. Хелен обернулась. Медленно. Грациозно. В свете уличного фонаря её глаза казались почти прозрачными, почти пустыми. — М? — Ты... — Ривен запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле. — Ты одна здесь? Совсем одна? Хелен усмехнулась. Грустной усмешкой. — Теперь нет, — сказала она. — Теперь ты здесь. Она подошла к дивану и села рядом, так близко, что их плечи почти касались. Ривен чувствовала запах её шампуня — мятный, свежий, такой знакомый и такой пугающий. Она смотрела на Хелен, на её бледное лицо, на её глаза, которые сейчас были не ледяными, а почти человеческими, и не знала, что чувствовать. Она знает, — стучало в голове. — Она знает, что это были мои друзья. Она знает всё. Но она не говорит. Она ждёт. Играет со мной. — Расскажи мне о своих друзьях, — сказала Хелен, и в её голосе не было ни агрессии, ни подозрения. Только мягкое, почти нежное любопытство. — Я хочу знать о них. О людях, которые тебе дороги. Ривен замерла. Её сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как ладони становятся влажными. Она просто хочет узнать. Хочет, чтобы я рассказала. Чтобы я сама выдала их. — подумала Ривен. — Они... — начала Ривен, и голос её дрогнул. — Они обычные. Просто школьные друзья. — Напомни, как их зовут? — мягко настаивала Хелен. Ривен смотрела в её глаза. Голубые, такие красивые и такие страшные. Она знала, что не может сказать. Не может назвать имена. Но она также знала, что если откажется, это будет выглядеть подозрительно. — Кира, — сказала она, и имя вырвалось почти против воли. — Сэди. Эллиот. Хелен кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, что Ривен не могла прочитать. Не холод. Не гнев. Что-то почти удовлетворённое. Почти нежное. — Красивые имена, — сказала она. — Ты счастлива с ними? Ривен моргнула, не понимая. — Что? — Ты счастлива, — повторила Хелен, и её голос стал тише, почти шёпотом. — С этими людьми. С Кирой. С Сэди. С Эллиотом. Они делают тебя счастливой? Ривен чувствовала, как её горло сжимается. Она не знала, что ответить. Потому что правда была в том, что да. Они делали её счастливой. И именно поэтому она боялась. Боялась за них. Боялась за то, что Хелен может сделать. — Да, — выдохнула Ривен. — Они мои друзья. Хелен улыбнулась. Той улыбкой, которая была страшнее любого крика — мягкой, почти ласковой, и в то же время такой пугающей, что у Ривен мурашки побежали по спине. — Хорошо, — сказала Хелен, и в её голосе не было угрозы. Только тихое, почти материнское удовлетворение. — Ты заслуживаешь хороших друзей, Ривен. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Она поднялась с дивана, подошла к маленькому столику и взяла печенье. Вернулась, села рядом и, глядя прямо в глаза Ривен, сказала: — Я хочу, чтобы ты знала. Если твои друзья когда-нибудь попадут в беду, я помогу им. Ривен почувствовала, как внутри неё всё оборвалось. Она предлагает помощь. Или угрожает? — Спасибо, — выдавила она, не зная, что ещё сказать. Хелен улыбнулась, и в этой улыбке было что-то почти нежное. Она протянула руку и коснулась плеча Ривен. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое заставило Ривен замереть. — Ты дрожишь, — сказала Хелен, и в её голосе звучала забота. — Замёрзла? — Немного, — солгала Ривен. — Хочешь, я дам тебе плед? — Нет, спасибо, я в порядке. Хелен кивнула, но руку не убрала. Она оставила её на плече Ривен, и это прикосновение было тёплым, почти успокаивающим. И в то же время оно было напоминанием, о том, кто здесь главный. О том, кто знает, кто наблюдает, кто ждёт. Они сидели так несколько минут. В тишине, нарушаемой только падающим снегом и тиканьем часов на стене. Ривен смотрела на свои руки, сжимающие чашку, и чувствовала, как внутри неё борется страх и облегчение. Страх перед тем, что Хелен знает. Облегчение от того, что она пока не действует. Что она задумала? — думала Ривен. — Она знает, что это были они. Она знает всё. Но она ничего не говорит. Она просто... ждёт. — Ривен, — голос Хелен вырвал её из мыслей. — М? — Ты когда-нибудь думала о том, что такое доверие? Ривен подняла глаза. Хелен смотрела на неё внимательно, но в этом внимании не было холода. Только мягкое, почти изучающее любопытство. — Доверие? — переспросила Ривен. — Я... думала. — И что ты поняла? — Что это сложно, — честно ответила Ривен. — Иногда доверяешь людям, а они подводят. Иногда не доверяешь, а они оказываются самыми верными. Хелен кивнула, и на её губах заиграла та самая тонкая, едва заметная улыбка. — Ты умная, — сказала она. — Умнее, чем кажешься. Ривен не знала, был ли это комплимент или предупреждение. — Я просто... — начала она, но Хелен перебила. — Знаешь, я тоже думала о доверии, — сказала она, и её голос стал задумчивым. — Я поняла, что доверие — это как лёд. Тонкий. Хрупкий. Если наступить слишком сильно, он треснет. Она посмотрела на Ривен, и в её ледяных глазах мелькнуло что-то, что Ривен не могла прочитать. — Главное — знать, где наступить, чтобы не провалиться. Повисла тишина. Ривен смотрела на Хелен, на её бледное лицо, на её глаза, в которых горел тот странный, почти тёплый огонь, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она говорит о том, что знает. Она говорит, что знает. Она ждёт, когда я сорвусь. — Я не понимаю, о чём ты, — сказала Ривен, и голос её прозвучал почти искренне. — Ты понимаешь, — мягко ответила Хелен. — Ты просто боишься сказать. Она поднялась с дивана и подошла к окну. Снег всё так же падал, и в его белом, ровном свете её силуэт казался почти призрачным. — Знаешь, что я поняла, Ривен? — сказала она, не оборачиваясь. — Я поняла, что ты боишься. Не меня. Того, что я могу сделать. Того, что я знаю. Ривен замерла. Сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как воздух в комнате становится плотным, почти осязаемым. — Я не боюсь тебя, — выдавила она. — Ложь, — тихо сказала Хелен. — Но я не обижаюсь. Она обернулась, и на её губах заиграла та самая мягкая, почти нежная улыбка, которую Ривен видела так редко. — Знаешь, что я поняла ещё, Ривен? Я поняла, что ты не уйдёшь. Ривен смотрела на неё и не могла сказать ни слова. — Почему? — спросила Хелен, и в её голосе не было агрессии. Только любопытство. — Почему ты здесь? Ривен молчала. Она не знала, что ответить. Потому что правда была слишком сложной, слишком тёмной, чтобы произносить её вслух. Она здесь, потому что боится. Потому что любит. Потому что не может уйти. Потому что хочет узнать правду. Потому что боится узнать правду. — Потому что ты меня позвала, — наконец сказала Ривен. Хелен усмехнулась, и в этой усмешке было что-то почти тёплое. — Хороший ответ, — сказала она. — Я запомню его. Она подошла к Ривен и села рядом. Так близко, что их плечи касались. И в этом прикосновении было что-то, что заставило Ривен замереть. — Ты в безопасности, — прошептала Хелен, и её голос был мягким, почти ласковым. — Здесь, со мной, ты в безопасности. Я не сделаю тебе больно. Никогда. Ривен смотрела на неё, на её ледяные глаза, которые сейчас казались почти тёплыми, и чувствовала, как внутри неё борется страх и надежда. — Я знаю, — прошептала она, хотя не была в этом уверена. — Ты ничего не знаешь, — улыбнулась Хелен. — Но ты узнаешь. Если захочешь. Они сидели так, в тишине, нарушаемой только падающим снегом и тиканьем часов на стене, и Ривен смотрела на Хелен, на её бледное лицо, на её глаза, которые сейчас казались почти человеческими, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Она знает, — думала Ривен. — Она знает всё. Но она не призналась. Она не могла. Потому что признание означало бы конец. Конец этой игре. Конец надежде. Конец тому, что было между ними. — Спасибо, — сказала Ривен, поднимаясь с дивана. — За чай. За уют. За... всё. Хелен тоже поднялась, и на её лице застыла мягкая, почти нежная улыбка. — Ты всегда можешь прийти, — сказала она. — Я всегда буду ждать. Ривен кивнула, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то странное, почти болезненное. Она вышла в прихожую, надела куртку, взяла сумку. У двери она остановилась и обернулась. — Хелен... — М? — Ты... — Ривен замялась, подбирая слова. Хелен смотрела на неё долгим, внимательным взглядом. — Что ты хочешь сказать? — сказала она. — Неважно. Ну, я пойду… Ривен вышла за дверь, и снег тут же облепил её лицо, волосы, ресницы. Она стояла на крыльце, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри неё борется страх и облегчение. Она знает. И всё равно отпустила. Она сжала ключи в руке, села в машину и, не оглядываясь, поехала домой. В голове стучало: «Ты в безопасности. Здесь, со мной, ты в безопасности». И она не знала, верить ли этим словам. Или бояться их.

***

      Снег к утру не кончился. Он всё так же падал. Крупный, пушистый, ленивый, укрывая город белым, безмолвным одеялом. Мир за окнами казался замерзшим, неподвижным, будто кто-то нажал на паузу и забыл выключить. Деревья стояли наряженные, как невесты, и даже старые, облупившиеся дома на Мейпл-стрит выглядели почти красивыми в этом белом, стерильном свете. Машина Киры стояла в переулке, в сотне метров от подъезда Хелен.             Старый серый седан был почти незаметен среди сугробов, дворники не работали уже час, и лобовое стекло покрылось тонкой, ледяной коркой, сквозь которую едва можно было разглядеть улицу. В салоне было холодно. Двигатель заглушили ещё в семь утра, чтобы не привлекать внимания, и теперь они сидели втроём, закутавшись в куртки и шарфы, и грели дыханием замёрзшие пальцы. Изо рта шёл пар, и окна запотели, превращая салон в маленький, влажный кокон. — Я замерзла, — прошептала Сэди, сидевшая на заднем сиденье. Она натянула капюшон так, что были видны только глаза, и поджала ноги под себя, стараясь согреться. — Мои пальцы отваливаются. Я их больше не чувствую. — Твои пальцы на месте, — буркнула Кира, сидевшая за рулём. Она сжимала в руках термос с горячим кофе и время от времени отпивала маленькими глотками, грея ладони о металл. — Ты драматизируешь. — Я не драматизирую, — возразила Сэди. — Я реалистка. Реалистка с отмороженными пальцами. — Если ты замёрзла, могла бы надеть нормальную куртку, а не эту... — Это дизайнерская вещь, — обиженно сказала Сэди. — Она стоит как твоя машина. — Моя машина стоит двести баксов, — усмехнулась Кира. — Так что твоя куртка — говно. Сэди хотела возразить, но Эллиот, сидевший на пассажирском сиденье с ноутбуком на коленях, поднял руку, призывая к тишине. — Тихо, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. — Она выходит. Кира и Сэди мгновенно замолчали. Все трое уставились на подъезд. Тяжёлая деревянная дверь с облупившейся краской медленно открылась, и на крыльцо вышла Хелен. Она была одета в длинное чёрное пальто, застёгнутое на все пуговицы, и тёплый шарф, обмотанный вокруг шеи несколько раз. Волосы были собраны в низкий, небрежный хвост, на лице ни грамма косметики, только бледная, фарфоровая кожа и ледяные голубые глаза, которые, казалось, видели всё, даже сквозь пелену снега. В одной руке она держала сумку с книгами, в другой — ключи от серебристого седана. — Ничего себе, — прошептала Сэди. — Она выглядит... нормально. Как обычная студентка. — Она и есть обычная студентка, — заметил Эллиот, но в его голосе не было уверенности. — Угу, — хмыкнула Кира. — Обычная студентка с пустой квартирой, царапинами на стенах. Хелен подошла к машине, открыла дверь, бросила сумку на пассажирское сиденье и села за руль. Двигатель заурчал мягко, ровно, и машина медленно выехала со двора, оставляя за собой глубокие следы на свежем снегу. Кира завела свой двигатель, старый мотор чихнул, кашлянул и завёлся с третьей попытки, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. — Мы похожи на шпионов, — сказала Сэди, пристёгиваясь. — Только плохих. — Мы лучшие, — отрезала Кира, выжимая сцепление. — Мы шпионы-неудачники, которые случайно раскрывают дела века. Это наш бренд. Она выехала из переулка и медленно поехала следом за серебристым седаном, держась на расстоянии двух машин. Снег всё так же падал, и видимость была плохой, но Хелен ехала не быстро — спокойно, уверенно, будто никуда не торопилась. — Как думаете, она знает, что мы за ней следим? — спросила Сэди, глядя на мелькающий впереди серебристый силуэт. — Надеюсь, что нет, — ответил Эллиот, не отрывая глаз от ноутбука. Он настроил GPS и теперь следил за маршрутом Хелен на карте. — Она едет в сторону университета. — Логично, — кивнула Кира. — У неё занятия. Она же студентка. — Или она едет прятать труп, — мрачно предположила Сэди. — Сэди, — вздохнула Кира. — Ты слишком много смотришь трукрайм, угомонись. — А ты слишком мало, — парировала Сэди. — Если бы ты смотрела, ты бы знала, что убийцы часто ведут себя как обычные люди. Ходят на работу, в магазин, в университет. — Ещё неизвестно, — сказал Эллиот, но голос его дрогнул. — Мы не знаем этого, — тихо сказала Кира. — Пока не знаем.       Машины двигались по заснеженным улицам, и город проплывал за окнами — сначала старые, обшарпанные дома, потом маленькие магазинчики, потом парк, засыпанный снегом, где дети лепили снеговиков и кидались снежками. Жизнь шла своим чередом, не замечая маленькой драмы, которая разворачивалась в старом сером седане. Хелен припарковалась на университетской парковке, ровно в том месте, где обычно ставила машину, ближе к выходу, чтобы не идти долго. Она вышла из машины, взяла сумку, поправила шарф и направилась к главному корпусу, не оглядываясь. Кира припарковалась в другом конце парковки, за большим, заснеженным внедорожником, чтобы её машину не было видно. Она заглушила двигатель, и в салоне снова стало тихо и холодно. — И что теперь? — спросила Сэди. — Мы будем сидеть здесь весь день? — Будем, — твёрдо сказала Кира. — Мы должны знать, что она делает. Где бывает. С кем встречается. — Это может занять несколько дней, — заметил Эллиот. — Или недель. — Может, — согласилась Кира. — Но мы не отступим. Она посмотрела на друзей — на Сэди, которая куталась в свой «дизайнерский» пуховик и стучала зубами, на Эллиота, который уже открывал ноутбук и настраивал программу для отслеживания телефона Хелен. И на мгновение ей показалось, что они все сошли с ума. Что это безумие, сидеть в холодной машине и следить за девушкой, которая, возможно, ни в чём не виновата. Но мы должны, — подумала она. — Ради Ривен. Ради правды. — Ладно, — сказала она, потирая замёрзшие руки. — План такой. Я остаюсь здесь и слежу за парковкой. Эллиот, ты ищешь информацию в сети. Сэди, ты... — Я смотрю в окно и пытаюсь не замёрзнуть насмерть, — перебила Сэди. — Именно, — усмехнулась Кира. — Ты у нас главная по выживанию.       Они сидели в тишине, глядя на заснеженное здание университета, и ждали. Снег всё так же падал, и мир казался белым, безмолвным, застывшим в ожидании чего-то неизбежного. Внутри университета, на третьем этаже старого корпуса, Хелен сидела в лекционном зале и смотрела на профессора Уилсона, который что-то рассказывал о византийских мозаиках. Она слушала вполуха, иногда делала пометки в тетради, но мысли её были далеко. Они здесь, — думала она, глядя на снег за окном. — Друзья Ривен. Следят за мной. Она знала это с того самого момента, как вышла из подъезда. Чувствовала их взгляды, как физическое прикосновение — липкое, неуклюжее, почти детское. Они не умели скрываться. Они были так наивны, что это почти трогало её. Кира, — мысленно перебирала она. — Сэди. Эллиот. Она повторила их имена, пробуя на вкус. Они пришли в её дом. Они трогали её вещи. И они рассказали Ривен. Хелен улыбнулась. Ривен знает. И она пришла ко мне. Не убежала. Пришла. Попила чай. Посмотрела мне в глаза и солгала. Она чувствовала странное, почти тёплое удовлетворение. Не гнев. Не разочарование. Скорее — любопытство. Ривен оказалась сильнее, чем она думала. Умнее. Хитрее. Она играла свою роль — роль невинной, ничего не подозревающей девочки и играла хорошо. Но Хелен видела её насквозь. Она видела дрожь в её руках, когда Ривен брала чашку. Видела, как её глаза на секунду задерживались на трещине в стене, которую Хелен специально не заделала. Слышала, как сбивалось её дыхание, когда она спрашивала про друзей. Она знает, — думала Хелен. — И всё равно пришла. Потому что любит меня. Или боится. Или и то, и другое.       Она не знала, что чувствовать. Это было странное, новое чувство — смесь нежности и холода, желания защитить и желания сломать. Она хотела, чтобы Ривен была рядом. И в то же время хотела показать ей, что значит быть с ней. Но я не сделаю ей больно, — повторила она про себя. — Я обещала. И я сдержу слово.       Она взяла ручку и на полях тетради, рядом с конспектом о византийских мозаиках, вывела: «Ривен». А потом зачеркнула, не потому что передумала, а потому что боялась, что кто-то увидит. Она слушала лекцию, делала заметки, кивала в нужных местах, а мысли её снова возвращались к Ривен. К её серым глазам, которые смотрели на неё с таким страхом и таким любопытством. Хелен не знала, что ответила бы сейчас, если бы Ривен спросила снова. Но она знала одно: она сделает всё, чтобы Ривен осталась с ней. Даже если для этого придётся уничтожить тех, кто стоит между ними. Кира. Сэди. Эллиот.       Она мысленно вычеркнула их имена. Они не должны были лезть в её дом. Они не должны были трогать её вещи. Они не должны были знать о её тайнах. Но они знали. И это делало их опасными. Хелен подняла голову и посмотрела в окно. Снег всё так же падал, и где-то там, внизу, в старом сером седане, сидели трое подростков, которые считали себя шпионами и не догадывались, что уже стали добычей. — Скучная лекция, — прошептала она едва слышно, и в этом шёпоте не было ни скуки, ни усталости. Только холодная, ледяная предвкушающая улыбка. Она знала, что сегодняшний день будет долгим. И что к его концу она сделает то, что должна была сделать с самого начала.