Затеряться в её смертельной красоте

      Дом Эллиота был маленьким, захламлённым и идеально подходил для тайных собраний. Старые книги громоздились на полу стопками, на стенах висели плакаты с философами и учёными, а воздух пах пылью, мятным чаем и перегретой электроникой. Единственным источником света была настольная лампа на письменном столе, отбрасывающая жёлтый, дрожащий круг на лица собравшихся. Их было трое.       Кира сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и сжимала в руках кружку с остывшим чаем. Её короткие волосы торчали в разные стороны, и под глазами залегли тёмные круги, она не спала уже вторую ночь. Сэди стояла у окна, то и дело отдёргивая штору и вглядываясь в темноту за стеклом. На ней был тот же свитер, что и вчера, и она нервно крутила на пальце кольцо с бирюзой, которое вот-вот готово было сорваться. Эллиот сидел за столом, положив руки на клавиатуру, но не печатал. Он смотрел на экран ноутбука, где был открыт пустой поисковый запрос, и его лицо было бледным, почти серым в тусклом свете лампы. — Она знает, — сказала Кира, нарушая тишину. — Она знает, что мы были у неё в квартире. И теперь знает, что мы за ней следили. Она знает всё. — Мы не знаем этого наверняка, — тихо ответил Эллиот, но в его голосе не было уверенности. — А что тогда было у машины? — Кира резко повернулась к нему. — Она подошла к нам. Постучала в стекло. Улыбнулась. И сказала эти слова. «Машина старая… Асфальт скользкий… В Сейворте так много несчастных случаев». Это была угроза. Прямая, открытая угроза. — Она просто хотела нас напугать, — сказала Сэди, не оборачиваясь от окна. — Чтобы мы отстали от неё. — И у неё это получилось, — горько усмехнулась Кира. — Я трясусь как осиновый лист. Ты тоже. Мы все трясёмся. Сэди наконец повернулась к ним. Её лицо было бледным, глаза красными от недосыпа или слёз, она и сама не знала. — А что мы можем сделать? — спросила она, и голос её дрогнул. — Пойти в полицию и сказать, что девушка нашего друга, которая учится в университете и пекла яблочные пироги, возможно, убивает людей? Нас высмеют. — Или хуже, — добавил Эллиот. — Если у неё действительно есть связи, она узнает, что мы ходили в полицию. И тогда… Он не договорил. Не надо было. Все знали, что будет «тогда». Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Где-то за стеной мерно капала вода, старые трубы в доме Эллиота вечно текли, и этот звук казался бесконечным, как обратный отсчёт. — Мы должны сказать Ривен, — сказала Кира, и голос её стал твёрже. — Мы должны рассказать ей, что Хелен угрожала нам. — Ривен не поверит, — покачала головой Сэди. — Или поверит, но ничего не сделает. Она влюблена в неё. Ты видела, как она на неё смотрит. — Это не любовь, — резко сказала Кира. — Это одержимость. Или страх. Или и то, и другое. Но это не любовь. — А ты откуда знаешь? — тихо спросил Эллиот. Кира открыла рот, чтобы возразить, но закрыла его, так ничего и не сказав. Потому что она не знала. Она не знала, что чувствует Ривен. Она знала только то, что видела: испуганные глаза подруги, дрожащие руки, странную, почти болезненную улыбку, когда та говорила о Хелен. — Что бы это ни было, — сказала Кира наконец, — мы должны её защитить. Даже если она сама не хочет защищаться. — Как? — спросила Сэди. — Как мы можем защитить её от человека, который убивает людей и не оставляет следов? Эллиот поднялся из-за стола, подошёл к окну и встал рядом с Сэди. Оба смотрели на улицу, где фонари освещали пустые, заснеженные тротуары. Деревья стояли белыми, безмолвными стражами, и их тени падали на асфальт длинными, причудливыми узорами. — Мы можем следить за ней, — сказал Эллиот, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Не так, как раньше. По-другому. Мы можем быть осторожнее. Умнее. Мы можем собирать информацию. Доказательства. — И что мы будем делать, когда соберём? — Кира встала с кровати и подошла к ним. — Мы не полиция. Мы не сможем её арестовать. — Мы сможем показать это Ривен, — ответил Эллиот, поворачиваясь к ней. — Мы сможем открыть ей глаза. И тогда она сама сделает выбор. Кира хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Это был единственный способ. Единственный шанс спасти Ривен от самой себя. — Ладно, — сказала она, и голос её был глухим, как из-под воды. — Ладно. Мы будем собирать. Но я не знаю, сколько мы продержимся. — Продержимся, — твёрдо сказала Сэди. — Мы должны. Они снова замолчали. В комнате стало темнее, за окнами начал сгущаться вечер, и редкие снежинки кружились в свете фонарей, как белые, безмолвные мотыльки. Кира отошла от окна и села на стул у стола, обхватив голову руками. Ей хотелось спать. Или плакать. Или закричать. Она не знала. — Эллиот, — сказала она, не поднимая головы. — Ты говорил, что у тебя есть программа для отслеживания её телефона. Она работает? — Работает, — ответил он, садясь за ноутбук. — Я настроил её ещё вчера. Если она включит телефон и выйдет в интернет, я увижу её местоположение. — Он помолчал секунду и добавил: — Но она может отключить телефон. Или оставить его дома. — Тогда что нам делать? — Ждать, — сказал Эллиот, и в его голосе не было надежды. — И наблюдать. Сэди подошла к столу и села на краешек стула рядом с Кирой. Взяла её руку и сжала, молча, без слов. Кира подняла голову и посмотрела на подругу. В глазах Сэди стояли слёзы. — Всё будет хорошо, — прошептала Сэди. — Мы справимся. Кира хотела ответить, но не смогла. Вместо этого она сжала её руку в ответ и уставилась в стену. Через два часа стемнело окончательно. Эллиот закрыл ноутбук и подошёл к окну. За стеклом было темно, и только редкие фонари освещали пустую, заснеженную улицу. Он задернул шторы, включил верхний свет и вернулся к столу. — Нам нужно что-то решить, — сказал он. — Мы не можем сидеть здесь вечно. — А что мы можем? — спросила Кира, и голос её был глухим. — Она найдёт нас. Где бы мы ни были. Она найдёт. — Мы можем уехать, — сказал Эллиот. — В соседний город. К родителям. К друзьям. Куда угодно. — И что? — Кира подняла голову, и в её глазах горел тот самый холодный огонь, который появлялся, когда она была готова бороться. — Она найдёт нас и там. Ты сам сказал: она не оставляет следов. Она везде. — Тогда остаётся только одно, — тихо сказала Сэди. — Мы должны её остановить. Кира замерла. — Что ты предлагаешь? — Не знаю, — честно ответила Сэди. — Но мы не можем просто сидеть и ждать, пока она придёт за нами. — Нет, — согласилась Кира. — Не можем. — Она поднялась и подошла к окну. Отдернула штору и посмотрела на улицу. — Но сначала нужно понять, что мы имеем. Какие у нас есть доказательства? Что мы знаем о ней? Эллиот открыл ноутбук и начал перечислять: — У неё нет алиби на время убийств. Она не появляется в социальных сетях. У неё пустая квартира с царапинами на стенах. Она угрожала нам сегодня. Она жила с Робертом, а все убитые — его друзья. — Этого мало, — сказала Кира, не оборачиваясь. — Полиции нужно больше. Им нужно оружие. Или ДНК. Или что-то, что свяжет её с убийствами. — У нас есть кое-что, — тихо сказал Эллиот, и его голос дрогнул. Кира повернулась к нему. Он смотрел на экран ноутбука, и его лицо было бледным, почти серым. — Что? — Я нашёл это случайно, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Когда искал её по фотографиям. Она удалила почти всё, но одна старая страница сохранилась в кеше. Статья. В местной газете. За три года до того, как она появилась в Сейворте. — И что там? Эллиот развернул ноутбук к ним. На экране была старая, чёрно-белая фотография. Молодая девушка с длинными светлыми волосами, которая смотрела в камеру. Её лицо было бледным, глаза пустыми, почти мёртвыми. Под фотографией была подпись: «Хелен Кроуфорд, 19 лет. Выжившая в пожаре, унёсшем жизни её семьи». Кира замерла. Сэди прижала ладонь ко рту. Эллиот смотрел на них и ждал. — Она потеряла семью, — прошептала Сэди. — Всех. — Это объясняет, почему она такая, — сказал Эллиот. — Почему она ничего не боится. Почему она не привязана ни к чему. У неё никого нет. — Кроме Ривен, — тихо сказала Кира. — Кроме Ривен у неё никого нет. — Она посмотрела на Эллиота. — А что ещё там было? Что-нибудь о том, как произошёл пожар? — Ничего конкретного, — ответил Эллиот. — Только то, что это был несчастный случай. Но я проверил другие источники. В некоторых блогах писали, что это мог быть поджог. Что кто-то специально поджёг дом, в котором жила её семья. — Кто? — спросила Сэди. — Неизвестно, — покачал головой Эллиот. — Но есть одна странность. За месяц до пожара её отец, крупный бизнесмен, подал в суд на нескольких своих партнёров. Имена партнёров в статье не упоминались, но полиция допрашивала их. — Как их звали? — спросила Кира. Эллиот посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. — Рэй Брукс, — сказал он. — Ли Пирс. Мэтт Мэдисон. В комнате повисла тишина. Кира чувствовала, как внутри неё всё обрывается и падает в холодную пустоту. Сэди смотрела на неё широко открытыми глазами. Эллиот закрыл ноутбук и положил руки на стол. — Ты хочешь сказать… что отцы Джейка, Логана и Тайлера были партнёрами отца Хелен? Что они могли быть причастны к пожару? Она мстила за свою семью. — Похоже на то, — кивнул Эллиот. — Но это не оправдывает её. Она убила трёх человек. Она угрожала нам. — Но если она мстила, значит, у неё были причины, — тихо сказала Сэди. — Она не просто так убивала людей. Она… — Это не имеет значения, — перебил Эллиот. — Она убийца. Она опасна. И мы должны её остановить. — А если мы не сможем? — спросила Кира. — Что тогда? Эллиот не ответил. Он смотрел на закрытый ноутбук, на наклейки на крышке, на свои руки, которые лежали на столе. — Тогда она победит, — сказал он наконец. Они сидели в тишине, и в этой тишине было что-то, что заставляло сердце биться быстрее, а дыхание — замирать. Что-то, что уже шло к ним. Тук-тук-тук. Сначала они не поняли. Подумали, что это ветер. Или старые трубы. Но звук повторился. Настойчивее. Громче. Тук-тук-тук. Кира поднялась, медленно, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Она подошла к двери и прильнула к глазку. В коридоре было темно, и она не видела ничего. Но она чувствовала это. Чьё-то присутствие за дверью. Невидимое, но осязаемое, как холодный ветер, который просачивался сквозь щели. — Кто там? — спросила она, и голос её дрожал. Ответа не было. Только тишина, нарушаемая мерным капаньем воды где-то на кухне. Кира закусила губу и отступила от двери. — Это она, — прошептала Сэди. — Это Хелен. — Мы не знаем, — сказал Эллиот, но его голос дрогнул. — Знаем, — сказала Кира. — Мы знаем. Они стояли втроём посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, за которой, они были уверены, стояла смерть. Вдруг за окном мелькнула тень. Сэди вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Кира обернулась и посмотрела на задернутую штору. В проём между тканью и подоконником она увидела силуэт. Высокий, тонкий, закутанный во что-то тёмное. Он стоял неподвижно, словно статуя, и смотрел на их окно. — Она здесь, — прошептала Сэди, и слёзы покатились по её щекам. — Она здесь. Кира медленно, не сводя глаз с окна, подошла к столу, где лежал её телефон. На экране горело уведомление. Она поднесла его к глазам и прочитала: «Не бойтесь. Но я наблюдаю». Кира сжала телефон так сильно, что костяшки побелели, и подошла к окну. Отдернула штору одним резким движением. За стеклом никого не было. Только пустая улица, заснеженные тротуары и мерцающие в темноте фонари.

***

      Хелен подъехала к дому Уинтерсов. Её серебристый седан остановился у самого крыльца, и двигатель заглох с тихим, почти неслышным вздохом. Несколько секунд она сидела в темноте, глядя на тёплые, жёлтые окна, за которыми горел свет. Где-то там, внутри, была Ривен. Единственная, кто имел значение. Единственная, ради кого она готова была разрушить всё, что построила. Она вышла из машины, не закрывая дверь, и подошла к крыльцу. Снег хрустел под её ботинками, и каждый шаг оставлял глубокий, отчётливый след. Волосы её были влажными от тающих снежинок, пальцы замёрзли, но она не замечала холода. Она смотрела на дверь — на старую, деревянную дверь, которую видела уже столько раз, и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная, абсолютная решимость. Она не собиралась ждать. Не собиралась стучать вежливо и ждать приглашения. Она собиралась войти. Любой ценой. Хелен поднялась на крыльцо и ударила в дверь кулаком. Резко. Громко. Не три раза, как обычно, а пять — настойчиво, требовательно, будто за ней гнались.       Внутри дома что-то изменилось. Тишина, которая царила за дверью, стала другой — напряжённой, настороженной. Послышались шаги. Кто-то шёл к двери — медленно, неуверенно, будто боялся того, что увидит за порогом. Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Роберт. Он был в старой футболке и домашних штанах, волосы спутаны, глаза красные. Он, кажется, пытался заснуть, но не мог. Увидев Хелен, он замер. Сначала непонимающе моргнул, будто ему показалось, будто она была галлюцинацией, плодом его больного воображения. Потом его лицо исказилось — удивление, гнев, боль. Все эти эмоции смешались в одно тёмное, бурлящее чувство, которое вырвалось наружу в одном коротком, резком вопросе: — Какого чёрта ты здесь забыла? Его голос дрожал. Не от страха. От злости. От той глухой, тяжёлой злости, которая копилась в нём все эти дни. Хелен смотрела на него сверху вниз. В её ледяных голубых глазах не было ни вины, ни сожаления. Только спокойная, абсолютная уверенность в том, что она делает. — Я пришла к Ривен, — сказала она, и голос её был ровным, как застывший лёд. — Где она? Роберт опешил. Он смотрел на неё, на эту девушку, которая разбила ему сердце, которая разрушила его мир, и не мог поверить своим ушам. — Что? — переспросил он, и голос его сорвался на фальцет. — Ты пришла к Ривен? Какого чёрта ты пришла к Ривен? Ты… ты вообще не должна быть здесь! Он попытался закрыть дверь, но Хелен уже сделала шаг вперёд. Она не толкнула его, не ударила, просто отодвинула в сторону, как надоевшую вещь, и переступила порог. — Позови Ривен, — сказала она, проходя в прихожую. — Мне нужно с ней поговорить. — Ты с ума сошла?! — Роберт схватил её за локоть, пытаясь развернуть к себе. — Ты не имеешь права просто так врываться в мой дом! Это не твой дом! Ты здесь никто! Из гостиной послышались шаги. В дверях появилась миссис Уинтерс, вытирая руки о фартук. Увидев Хелен, она замерла. Её лицо сначала выразило удивление, потом — недоумение, а потом — лёгкий, почти детский страх. — Хелен? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Что ты… что ты здесь делаешь? Роберт, что происходит? — Она ворвалась в дом! — выкрикнул Роберт, всё ещё сжимая локоть Хелен. — Она пришла к Ривен. Из кухни вышел отец Ривен, на ходу застёгивая рубашку. Он был спокойным, но в его глазах уже зажглась та самая стальная искра, которая появлялась у него в минуты опасности. Мистер Уинтерс посмотрел на Хелен, потом на Роберта, потом на жену, которая стояла, прижав руку к груди. — Что здесь происходит? — спросил он, и голос его был жёстким, требовательным. — Хелен, вы знаете, который час? Хелен не ответила ему. Она смотрела на лестницу, туда, где, она знала, сейчас должна была появиться Ривен. Ривен действительно спускалась. Она услышала шум, крик, голос Хелен и сердце её пропустило удар. Она выбежала из комнаты и застыла на верхней ступеньке, глядя на сцену внизу: Роберт, красный от гнева, сжимает локоть Хелен; родители стоят в дверях кухни и гостиной, ошеломлённые и напуганные; и Хелен, посреди всего этого, бледная, спокойная, невозмутимая, как статуя. — Ривен, — сказала Хелен, и её голос стал мягче, почти нежным. Ривен смотрела на неё. На её ледяные глаза, на её бледное лицо, на её руки, которые были опущены вдоль тела. Она чувствовала, как внутри неё борется страх и облегчение. Она не знала, зачем Хелен пришла. Но знала: она должна её увести. Быстро. Пока не случилось чего-то непоправимого. — Идём, — сказала Ривен, спускаясь по лестнице. Она подошла к Хелен, взяла её за руку и, не глядя на брата, не глядя на родителей, потащила её к лестнице. — Ривен! — крикнула мама, и голос её дрожал. — Что происходит? Что ты делаешь? — Потом, мам, — бросила Ривен через плечо. — Я всё объясню потом. Она почти бегом втащила Хелен на второй этаж, в свою комнату, и захлопнула за ними дверь. Повернула замок. Прислонилась к двери спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Хелен стояла посреди комнаты, глядя на неё. Свет настольной лампы падал на её лицо, и оно казалось почти прозрачным, почти нереальным. — Что ты здесь делаешь? — прошептала Ривен, и голос её дрожал. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Ты напугала моих родителей! Ты… — Ты не отвечала на мои сообщения, — перебила Хелен, и голос её был тихим, почти обиженным. — Я волновалась. — Ты волновалась? — переспросила Ривен, чувствуя, как гнев начинает закипать внутри. — Ты приехала в мой дом посреди ночи, ворвалась к моим родителям, чтобы сказать, что ты волнуешься? — Да, — просто сказала Хелен, и в её голосе не было ни капли сомнения. Ривен смотрела на неё и чувствовала, как внутри неё борется злость и странное, почти болезненное облегчение. Хелен действительно пришла. Ради неё. Через весь город. Посреди снежной бури. — Ты не можешь так делать, — сказала Ривен, и голос её стал тише. — Ты не можешь просто врываться в мою жизнь и переворачивать всё вверх дном. Мои родители в шоке. Роберт… — Роберту не нужно было вставать у меня на пути, — спокойно сказала Хелен. — Я пришла к тебе, а не к нему. — Это ничего не меняет! Ривен провела рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается на неё тяжёлым грузом. Она подошла к кровати и села на край, опустив голову. — Зачем ты пришла, Хелен? — спросила она, не поднимая глаз. — Правда? Хелен помолчала. Потом подошла к Ривен и села рядом, так близко, что их плечи касались. — Ты мне нужна, — тихо сказала она. — Я не могу без тебя. Ривен подняла голову и посмотрела на неё. На её бледное лицо, на ледяные глаза, в которых сейчас горело что-то почти человеческое. — Я тоже, — прошептала Ривен. — Я тоже не могу.       На мгновение они замерли, глядя друг на друга, и в этом взгляде было столько боли и нежности, что, казалось, воздух вокруг них сгустился, стал плотным, почти осязаемым. А потом Ривен не выдержала. Она шагнула вперёд, в пространство между ними, и её руки сами потянулись к лицу Хелен. Одним движением, почти отчаянным, она притянула её к себе и поцеловала. Не так, как в прошлый раз. По-другому, жадно, требовательно, будто боялась, что Хелен исчезнет, если она ослабит хватку. Хелен ответила сразу же. Её руки скользнули по спине Ривен, прижимая её ближе. Они стояли в центре маленькой комнаты, в тишине, которую нарушало только их дыхание, и мир за окном перестал существовать. Когда поцелуй прервался, Ривен отстранилась на несколько миллиметров и прошептала: — Ты психопатка. Ты знаешь это? — Знаю, — ответила Хелен, и в её голосе послышалась лёгкая, почти счастливая усмешка. — Но ты всё равно любишь меня. Ривен хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что Хелен была права. Она любила её. Несмотря ни на что. Вопреки всему. За дверью раздались шаги. Тихие, неуверенные, но настойчивые. Кто-то подошёл к двери и постучал. — Ривен, — голос мамы был тихим, но в нём слышалась тревога. — Можно войти? Я хочу понять, что происходит. Ривен и Хелен обменялись взглядами. В глазах Хелен мелькнула тень той самой ледяной настороженности, которую Ривен видела так часто. Она сжала её руку и прошептала: — Всё будет хорошо. Я всё улажу. Только посиди здесь. Она выскользнула из комнаты в коридор, где стояла мама. Нервная, растерянная, с кружкой в руках, которую она держала, будто пыталась найти опору. — Мам, — сказала Ривен, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я объясню тебе всё завтра. Сегодня слишком поздно. — Ривен, — мама покачала головой. — Я не понимаю. Хелен и Роберт… и ты… Что происходит? — Я люблю её, — сказала Ривен, и слова вырвались сами, без подготовки, без раздумий. Мама замерла. Её глаза расширились, и она сделала шаг назад, будто Ривен только что ударила её. — Что? — Я люблю Хелен, — повторила Ривен, и её голос дрожал, но в нём не было сомнения. — Я знаю, что это странно. Я знаю, что это неправильно. Но я люблю её. И я хочу, чтобы ты это знала. Мама смотрела на неё. Долго, внимательно, как смотрела в детстве, когда Ривен впервые сказала, что хочет стать художником, а не врачом, как все в семье. — Ты уверена? — спросила она, и голос её дрогнул. — Да, — ответила Ривен. — Я никогда не была так ни в чём уверена. Мама сделала глубокий вдох, выдохнула и, поколебавшись секунду, кивнула: — Хорошо. Завтра мы поговорим. А сейчас… сейчас пусть она остаётся. На диване в гостиной. Или у тебя. Я не знаю. Но пусть остаётся. На улице такая метель, и уже поздно. Сказав это, она развернулась и пошла вниз по лестнице, оставив Ривен стоять в коридоре. В комнате тихо щёлкнул замок, и Ривен вернулась к Хелен, которая уже стояла у окна и смотрела на падающий снег. — Всё хорошо? — спросила Хелен, не оборачиваясь. — Да, — ответила Ривен, подходя к ней и обнимая сзади. — Всё хорошо.       Они стояли так, и за окном кружились редкие, ленивые снежинки. Мир за стеклом казался далёким, почти нереальным. А внутри этой комнаты было тепло. Впервые за долгое время по-настоящему тепло. Они сидели на кровати Ривен, поджав ноги, и разговаривали почти шёпотом, чтобы их не услышали за стеной. Свет настольной лампы падал на их лица, делая тени мягкими, почти уютными. Хелен говорила о своём прошлом. О пожаре. О том, как она потеряла семью. О том, как ей пришлось начинать жизнь заново в новом городе. Ривен слушала её, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то тёплое и болезненное одновременно. Ей было жаль Хелен. Не страх, не подозрение — искренняя, глубокая жалость к девушке, которая потеряла всё и была вынуждена выживать в одиночестве. Хелен говорила о том, что чувствует, когда просыпается по ночам от кошмаров. О том, как она боится грома. О том, что Ривен — единственный человек, рядом с которым она чувствует себя в безопасности. Ривен слушала, и её сердце сжималось от этих слов. Она видела перед собой не монстра, не убийцу. Она видела сломленную девушку, которая отчаянно цепляется за что-то светлое в своей жизни. За неё. — Ты не представляешь, что значишь для меня, — сказала Хелен, и её голос дрожал. — Я никогда никому не говорила того, что сказала тебе. Никогда. Ривен сжала её руку, чувствуя, как холодные пальцы переплетаются с её пальцами. — Я здесь, — прошептала она. — Я никуда не уйду. Они говорили о книгах. О том, как Хелен любит старые детективы и философские романы. О том, как Ривен рисует, когда не может уснуть. О том, как они могли бы провести выходные вместе — просто сидеть в кафе, пить горячий шоколад и смотреть на снег. О том, как Хелен никогда не праздновала Рождество по-настоящему, и Ривен пообещала, что в этом году они сделают это вместе. Иногда они замолкали, и в этих паузах было больше смысла, чем в любых словах. Хелен смотрела на Ривен, на её серые глаза, на мягкие волосы, на тени под глазами, от хронического недосыпа, которые Ривен прятала под тональным кремом. И в её груди разливалось то самое, запретное, пугающее чувство, которое она не могла контролировать. Ривен чувствовала, как усталость наваливается на неё тяжёлым, тёплым грузом. Глаза слипались, и она уже не могла бороться со сном. — Ложись, — тихо сказала Хелен. — Ты устала. — А ты? — спросила Ривен, и голос её был сонным, почти детским. — И я, — ответила Хелен. Ривен сонно, доверчиво улыбнулась и легла на подушку, чувствуя, как проваливается в темноту. Последнее, что она помнила это холодные пальцы Хелен, которые гладили её волосы, и тихий, почти неслышный голос: — Спи, Ривен. Я рядом. Она уснула почти мгновенно. Дыхание её стало ровным, спокойным, и в слабом свете лампы её лицо казалось безмятежным, почти детским. Хелен смотрела на неё. На её ресницы, которые дрожали во сне, на родинку у виска, на линию челюсти, мягкую, почти невесомую. Она чувствовала, как внутри неё разливается странное, тёплое чувство, которое она никогда не испытывала ни к кому. Любовь. Она не знала, сколько времени прошло. Пять минут. Десять. Может быть, полчаса. Она просто сидела, глядя на спящую Ривен. Остаётся только эта комната. Только она. Только её дыхание. Но потом она вспомнила. Друзья Ривен. Кира. Сэди. Эллиот. Они были там, у машины. Они видели её. Они знали. Они могли рассказать Ривен. Они могли разрушить всё, что она построила. Не потому, что они плохие. А потому, что они боятся. А страх делает людей непредсказуемыми. «Не бойтесь. Но я наблюдаю».       Она сказала это, чтобы напугать их. Чтобы они отступили. Но они не отступили. Они собрались у Эллиота. Они что-то обсуждали. Они были опасны. Не для неё, для неё они никогда не будут опасны. Для Ривен. Они могли открыть ей глаза. Они могли заставить её сомневаться. Они могли отнять у неё единственное, что имело значение.       Хелен осторожно убрала руку с волос Ривен, стараясь не разбудить её. Она поднялась с кровати и подошла к окну. Снег всё так же падал, и в его белом, ровном свете улица казалась пустой и безмолвной. Она не собиралась делать им больно. Пока нет. Но она должна была убедиться, что они не навредят ей. Ривен. Её Ривен. Хелен посмотрела на спящую девушку, и на мгновение в ней мелькнуло сомнение. Но только на мгновение. Она не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Не когда она была так близка к чему-то настоящему. Она открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату, и снежинки закружились в маленьком, белом вихре. Хелен перекинула ногу через подоконник и, прежде чем спрыгнуть вниз, обернулась. Ривен всё так же спала, её лицо было спокойным, безмятежным. Она даже не пошевелилась. — Прости, — прошептала Хелен. — Я вернусь. Обещаю. Она исчезла в снежной пелене.

***

      Хелен приземлилась на мягкий, пушистый снег, и её ботинки утонули в сугробе. Не оглядываясь, она побежала к своей машине, которая стояла в сотне метров от дома, за старыми, заснеженными кустами. Двигатель завёлся с пол-оборота, и Хелен выехала на дорогу, оставляя за собой глубокие следы на свежем снегу. Она ехала к дому Эллиота. Медленно, уверенно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. В её голове не было злобы. Не было желания убивать. Только холодная, абсолютная решимость. Она должна была их остановить. Не навсегда. Всего лишь на время. Чтобы они не успели рассказать Ривен то, что могло разрушить всё.       Она припарковалась в том же переулке, где стояла машина Киры несколько часов назад. Заглушила двигатель и несколько секунд сидела в тишине, глядя на окна квартиры Эллиота. В одном из них горел свет — тусклый, жёлтый, почти незаметный. Он не спал. Он ждал. Или просто боялся заснуть. Она вышла из машины, достала из багажника небольшую спортивную сумку и направилась к подъезду. Входная дверь была старой, с ржавым замком, который не держал уже лет десять. Хелен открыла её одним движением и бесшумно поднялась на третий этаж. Остановилась перед дверью квартиры Эллиота. Прислушалась. Внутри было тихо. Только мерное, ровное дыхание. И чей-то голос, он говорил по телефону, тихо, почти шёпотом. — …да, я понял. Нет, я не знаю, что делать. Она угрожала нам. Да, я знаю… — Эллиот замолчал, слушая собеседника. — Конечно, я не скажу Ривен. Но если она узнает… Хелен нахмурилась. Значит, они планировали скрыть это от Ривен. Они хотели защитить её. От неё? Это было и трогательно, и глупо одновременно. Она достала из сумки связку отмычек и начала работать с замком. Прошло не больше минуты, прежде чем механизм щёлкнул, и дверь приоткрылась. Хелен вошла внутрь, закрыла за собой дверь и заперла её на ключ. Эллиот стоял в гостиной, прижав телефон к уху. Он обернулся на звук и замер. Его глаза расширились, и он выронил телефон из рук. — Хелен? — прошептал он, и голос его дрожал. — Как ты… — Тише, — сказала она, делая шаг вперёд. — Не кричи. Я не хочу делать тебе больно. Я просто хочу поговорить. Эллиот отступил на шаг, и его спина ударилась о стену. — О чём? — спросил он, и голос его сорвался на фальцет. — О Ривен, — сказала Хелен, и в её голосе не было угрозы. Только спокойная, почти усталая решимость. — Вы не должны говорить ей обо мне. О том, что вы видели. О том, что вы думаете. Вы не должны её пугать. — Что ты сделала? — спросил он, и слёзы покатились по его щекам. — Что ты сделала с теми парнями? Хелен не ответила. Она просто смотрела на него, и в её глазах не было ни гнева, ни жестокости. Только спокойная, абсолютная уверенность в том, что она права. — Это не твоё дело, — сказала она. — Твоё дело — защитить Ривен. А ты делаешь ей больно своим страхом. Ты делаешь ей больно своими подозрениями. Ты делаешь ей больно тем, что пытаешься оторвать её от меня. — Ты убиваешь людей! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Ты убиваешь людей, Хелен! — Я делаю то, что должна, — спокойно ответила она. — Я делаю то, что никто другой не может сделать. И если ты скажешь Ривен, она тоже будет знать. И ей будет больно. Ты хочешь сделать ей больно? Эллиот смотрел на неё, и в его глазах застыли слёзы. — Ты чудовище, — прошептал он. — Возможно, — сказала Хелен. — Но я люблю её. И я не позволю тебе разрушить то, что у нас есть. Она шагнула к нему, и он попытался отступить, но некуда было. Её рука не сильно сжалась на его горле, но достаточно, чтобы он замер, парализованный страхом. — Я не хочу делать тебе больно, — повторила она. — Я хочу, чтобы ты замолчал. Всего на несколько дней. Чтобы я могла всё решить. А потом ты будешь свободен. И ты сможешь жить своей жизнью. Без страха. Без меня. — Ты лжёшь, — прохрипел он, и в его голосе не было страха. Только злость. Холодная, тяжёлая злость человека, который понял, что его загнали в угол. — Ты просто хочешь меня убить. Как убила тех парней. Как убьёшь всех, кто встанет на твоём пути. Хелен нахмурилась. Что-то в его голосе изменилось. Исчезла та покорная, дрожащая нотка, которая была там минуту назад. Вместо неё появилась сталь. — Ты не понимаешь, — сказала она, делая шаг к нему. Эллиот усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Хелен на мгновение замерла. — Ты защищаешь только себя, Хелен. Ты используешь Ривен, чтобы оправдать всё, что делаешь. Ты врёшь ей. Ты врёшь всем. И ты врёшь себе. — Замолчи, — голос Хелен стал тише, но в нём появилась та самая ледяная нотка, которая появлялась всегда, когда кто-то заходил слишком далеко. — Не замолчу, — Эллиот сделал шаг вперёд, и теперь уже он наступал. — Ты думаешь, что любишь её? Ты не любишь. Ты одержима. Ты видишь в ней спасение от самой себя. Но ты не изменишься, Хелен. Ты останешься той же. И однажды ты сделаешь ей больно. Так же, как сделала больно всем остальным. Хелен смотрела на него, и что-то внутри неё дрогнуло. Не от его слов. От того, как он их говорил. С такой уверенностью. С такой убеждённостью, будто знал её лучше, чем она сама. «Он прав. Я сделаю ей больно. Я всегда делаю больно тем, кого люблю». Но тут же голос в голове зашептал снова: «Нет. Он врёт. Он хочет отнять её у тебя. Он опасен. Он всегда был опасен». — Ты ничего не знаешь, — сказала Хелен, и голос её дрогнул. — Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, что я чувствую. — Я знаю, что ты убила трёх человек, — спокойно сказал Эллиот. — Я знаю, что ты угрожала нам. Я знаю, что ты врёшь Ривен. И я знаю, что ты не остановишься. Ты будешь убивать снова и снова, пока кто-нибудь не остановит тебя. Он сделал ещё шаг вперёд, и теперь между ними было меньше метра. — И если это должен сделать я — я сделаю. Он бросился на неё. Неожиданно, резко, с той отчаянной яростью, которая появляется у человека, когда ему нечего терять. Хелен не ожидала. Она успела уклониться, но его плечо врезалось в её бок, и она потеряла равновесие, отлетев к стене. Эллиот не остановился. Он навалился на неё, прижимая к холодному кирпичу, и его руки сомкнулись на её запястьях, пытаясь обездвижить. — Ты не победишь, — прошипел он, и его лицо было в сантиметре от её лица. Хелен смотрела на него, и в её глазах не было страха. Только удивление. И злость. Глубокая, первобытная злость, которую она сдерживала так долго, что почти забыла о её существовании.       Эллиот навалился на неё всей своей массой, прижимая к холодной, шершавой стене. Его пальцы, тонкие и цепкие, вцепились в её запястья, пытаясь пригвоздить их к кирпичу над головой. На его лице, искажённом гримасой отчаяния и злобы, блестели слёзы. Он был сильнее, чем казался, не физически, а той отчаянной, животной силой, которая поднимается у загнанного в угол зверя. Хелен не сопротивлялась. Только смотрела на него. В темноте её глаза, казалось, светились холодным, мертвенным светом. А потом она улыбнулась.       Это была не та мягкая, нежная улыбка. И не та вежливая. Это была улыбка, которую она прятала глубоко внутри, там, где жила та самая пустота, которую она так старательно заполняла. Улыбка, от которой у любого, кто увидел бы её, застыла бы кровь в жилах. Она легко, почти небрежно, вывернула запястье. Её рука скользнула вверх, сломав хватку Эллиота, и сомкнулась на его горле. Одним движением, точным и стремительным, она развернула их, и Эллиот с глухим ударом приземлился на пол. Спиной, затылком, всем телом. Хелен нависла над ним, её колено вдавилось в его грудь, прибивая к доскам. Хелен смотрела на его лицо, на его кричащие, полные ужаса глаза, и чувствовала, как та самая ледяная стена внутри неё, которую она так долго и тщательно возводила, начала трескаться. Из трещин вырывался тот самый поток, которому она не давала выхода годами. Её тело двигалось быстрее мыслей.       Она ударила его. Не кулаком, не ладонью, она просто схватила его за плечо и со всей силы вдавила его в пол, а потом нанесла удар в лицо. Короткий, резкий, без замаха. Костяшки её пальцев разодрали кожу на его скуле, и брызнула кровь. Она ударила снова, и снова, и снова, с ужасающей механической методичностью, которая была страшнее любой неистовой жестокости. Эллиот пытался защищаться, но его руки были слишком слабы, слишком медленны. Он видел только её лицо над собой — идеальное, бледное, пугающе спокойное, если бы не глаза. В них не было ничего человеческого. Только та самая абсолютная, ледяная пустота, которую она так долго прятала. Она схватила его за волосы, приподняла голову, а затем с силой ударила затылком об пол. Раз, второй. Глухие, влажные удары. Эллиот захрипел, его тело обмякло, и он перестал сопротивляться. Хелен поднялась на ноги, тяжело дыша. Вокруг было тихо. Только её дыхание, гулкое и рваное, нарушало безмолвие. Она посмотрела на свои руки, на ссадины на костяшках, на чужую кровь, которая темнела на её бледной коже. Потом перевела взгляд на неподвижное тело Эллиота. Никаких чувств. Ни злости, ни удовлетворения, ни сожаления. Только холодная, тяжёлая усталость и внутренний голос, который твердил: «Ты сделала то, что должна была. Он был опасен. Он пытался отнять её у тебя. Он заслужил».       Хелен наклонилась и, схватив Эллиота за ворот футболки, потащила его к выходу. Тело было тяжёлым, но она не замечала веса. Она действовала механически, как робот, запрограммированный на выполнение задачи. Она выволокла его из квартиры, спустила по лестнице, оставляя кровавые следы на ступенях. Внизу, у подъезда, стояла её машина. Она открыла багажник и, не обращая внимания на то, как тело ударилось о металлическую кромку, запихнула его внутрь. Захлопнула крышку и села за руль.       Дорога до заброшенной психбольницы на окраине Сейворта заняла около получаса. Хелен ехала молча, не включая радио, не отвлекаясь на мысли. Она смотрела на заснеженную дорогу, на редкие огни фар, и в голове у неё было пусто. Только тусклая, далёкая цель — закончить начатое. Старое, мрачное здание встретило её темнотой и тишиной. Оно стояло в глубине леса, заваленное снегом, и его чёрные провалы окон казались глазницами мертвеца. Хелен припарковалась у чёрного хода, который знала как свои пять пальцев. Достала из багажника бесчувственное тело и потащила его внутрь. Внутри пахло плесенью, старой кровью и чем-то сладковато-тошнотворным. Она протащила Эллиота по длинному, тёмному коридору, где бетонный пол был испещрён трещинами. Её шаги гулко отдавались от стен, нарушая многолетнюю тишину. Она вошла в одну из комнат, просторный подвал с низким потолком и ржавыми трубами, тянувшимися вдоль стен. В центре стоял старый, врытый в пол стул. Хелен усадила на него Эллиота и достала верёвку из своего рюкзака. Его руки были безвольно согнуты в локтях, голова свисала на грудь. Она привязала его к стулу. Крепко, надёжно, с той же механической точностью, с какой делала это много раз. Верёвка врезалась в запястья и лодыжки, оставляя на коже глубокие красные борозды.       Она отошла на шаг и посмотрела на дело своих рук. Эллиот Харрис висел на стуле, как тряпичная кукла, без сознания, с разбитым лицом и запекшейся кровью в волосах. Хелен стояла над ним, глядя на его безвольную фигуру, и внутри неё наступила та самая тишина, которую она так ценила. Работа сделана. Опасность пока устранена. Она развернулась и пошла к выходу, оставляя Эллиота одного в холодной, тёмной тишине заброшенной больницы.