Затеряться в её смертельной красоте

      Прошло три года. Три долгих, медленных года, которые растянулись в бесконечную череду серых, дождливых и иногда солнечных дней. Сейворт остался тем же маленьким городком среди лесов штата Вашингтон, где осенью почти всегда стоял лёгкий туман, а дождь казался частью самого воздуха. Но сами жители изменились. Или, по крайней мере, научились жить с тем, что случилось. Ривен закончила школу, поступила в университет, как и планировала, и теперь училась на факультете искусствоведения. Она рисовала, когда находила время, и её рисунки стали другими — более тёплыми, более светлыми, хотя иногда в них всё ещё проскальзывали тени. Кира работала в местной газете, писала статьи о городских событиях и иногда, когда никто не видел, смотрела на старые фотографии с той ночи. Сэди стала дизайнером, и её платья теперь носили девушки по всему городу. Эллиот преподавал философию в той же школе, где они когда-то учились, и его ученики любили его за странные, но глубокие мысли. Он всё ещё хромал, но уже не пользовался тростью, и его шутки стали менее горькими, более мудрыми. Они встречались почти каждую неделю, собирались в той самой «Корице», пили кофе и смеялись. Иногда они вспоминали. Не часто, но иногда, когда за окном шёл дождь или падал снег, кто-то из них произносил имя Хелен. И тогда в комнате повисала тишина, но не тяжёлая, не давящая, а та, которая давала время пережить, принять, отпустить.       Но никто из них не знал, что Ривен каждую неделю навещала Хелен. Никто. Она скрывала это от друзей, от родителей, от всех. Это была её тайна. Её маленькая, болезненная, необходимая тайна, которую она носила в себе, как занозу. Каждую среду после пар она садилась в свою старую машину, ту самую, серо-голубую, с мелкими царапинами, и ехала через весь город к психиатрической клинике на восточной окраине. Она проходила через металлодетектор, сдавала все колющие и режущие предметы, здоровалась с охранниками, которые уже привыкли к ней, и проходила в ту самую комнату с прозрачной стеной. Хелен всегда ждала её. Она сидела на кровати, медитировала или просто смотрела в одну точку, но когда Ривен входила, она поворачивала голову, и её ледяные голубые глаза вспыхивали тем самым безумным огнём, который не угасал уже три года. Иногда Хелен была спокойна. В такие дни они говорили о погоде, о книгах, о том, что Хелен видела за окном. Иногда она была агрессивна, била по стеклу, кричала, что убьёт всех, кто посмеет встать между ней и Ривен. Но Ривен научилась не бояться. Она сидела напротив стекла, смотрела в глаза Хелен и говорила с ней тихо, спокойно, ровно, как учитель, который пытается успокоить испуганного ребёнка. — Я здесь, — говорила она. — Ты не одна. Я всегда буду приходить.       И Хелен успокаивалась. Не сразу, не всегда, но успокаивалась. Её дыхание становилось ровнее, руки переставали дрожать, и она опускалась на кровать, глядя на Ривен с той странной, нежной улыбкой, которую нельзя было увидеть больше нигде. В тот день, как и всегда, Ривен приехала в клинику в три часа дня. Она прошла через металлодетектор, сдала свои вещи, кивнула охраннику, который уже знал её по имени, и направилась по длинному, белому коридору. Крики пациентов всё ещё доносились откуда-то издалека, но она привыкла к ним. Они стали частью этого места, как запах хлорки и дезинфекции, как холодный свет ламп под потолком. Она подошла к палате, той самой, с прозрачной стеной и табличкой «Особо опасные пациенты», и замерла. Хелен стояла у стекла. Она не сидела, не медитировала, как обычно. Она стояла, прислонившись ладонями к прозрачной стене, и смотрела прямо на Ривен. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах, в этих ледяных голубых глазах, горел тот самый огонь, который Ривен научилась узнавать. Огонь одержимости. Огонь безумия. Огонь любви, которая переросла в ненависть. — Здравствуй, Ривен, — сказала Хелен, и её голос был тихим, ровным, почти ласковым. — Я знала, что ты придёшь. Ривен подошла ближе, остановилась в метре от стекла и посмотрела в глаза Хелен. Она чувствовала, как внутри неё поднимается то самое знакомое чувство — смесь страха, жалости и той боли, которая никогда не проходила до конца. — Здравствуй, Хелен, — ответила она. — Как ты сегодня? Хелен улыбнулась. Улыбка была странной, но в ней сквозило что-то тёмное, что-то, от чего у Ривен по спине побежали мурашки. — Я сегодня хорошо, — сказала Хелен, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Я много думала. О нас. О том, что было. О том, что будет. Ривен смотрела на неё, и внутри неё что-то сжалось. Она знала это выражение лица Хелен. Знала, что за этой спокойной улыбкой скрывается что-то опасное. — Что ты думала? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хелен сделала шаг вперёд, и теперь её лицо было в нескольких сантиметрах от стекла. Её дыхание запотевало на холодной поверхности, и она смотрела на Ривен с той же одержимостью, что и три года назад. — Я думала о том, — начала она, и голос её стал низким, почти мурлыкающим, — как я выйду отсюда. Ривен замерла. — Ты не выйдешь, — тихо сказала она. — Ты знаешь это. — Я выйду, — повторила Хелен, и в её голосе зазвенела сталь. — Рано или поздно я выйду отсюда. И тогда я прикончу тебя, Ривен. Ривен смотрела на неё. На её ледяные глаза, на её бледное лицо, на её губы, которые растянулись в той самой, страшной улыбке. Она слышала эти слова. Слышала их много раз. Но сегодня в них было что-то другое. Что-то более реальное. Более опасное. — Убью с такой грацией, что любой маньяк позавидует, — продолжила Хелен, и её голос стал ещё тише, ещё более бархатным. — Вскрою так, что удивится сам патологоанатом. Ты даже не почувствуешь боли, Ривен. Я обещаю. Я сделаю это красиво. Я всегда делала всё красиво.       Ривен стояла, глядя на неё, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и одновременно холодное. Она не боялась. Или боялась, но уже не так, как раньше. Она посмотрела в глаза Хелен, в эти ледяные, голубые глаза, и сделала шаг вперёд. — Я не боюсь тебя, Хелен, — сказала она, и голос её был твёрдым, почти спокойным. — Ты можешь угрожать мне сколько угодно. Ты можешь кричать, бить по стенам, говорить, что убьёшь меня. Но я не боюсь. Хелен замерла. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — удивление, растерянность, а потом на её губах заиграла та самая мерзкая, почти торжествующая улыбка. — Ты ошибаешься, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько яда, что Ривен почувствовала, как холодок пробегает по спине. — Ты ошибаешься, Ривен. Ты всегда ошибалась. Ты думала, что сможешь спасти меня. Что сможешь изменить меня. Что сможешь забыть меня. Но ты не сможешь. Ты никогда не сможешь. Она сделала шаг назад, и её фигура стала менее угрожающей, почти спокойной. — Я всегда буду здесь, — сказала она. — В твоей голове. В твоём сердце. Ты не сможешь от меня избавиться. Даже когда я умру, я буду с тобой. Навсегда. Ривен смотрела на неё, и слёзы стояли в её глазах. Но она не плакала. Она стояла, глядя на Хелен, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается и исцеляется одновременно. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, что ты всегда будешь со мной. Но это не значит, что я должна бояться. Это не значит, что я должна перестать жить. Хелен смотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, может быть, на зависть. — Ты сильная, — сказала она, и в её голосе не было насмешки. — Сильнее, чем я думала. — Я научилась, — ответила Ривен. — Спасибо тебе. Хелен усмехнулась. На этот раз без злобы. Почти грустно. — Иди, — сказала она. — Иди, пока я не передумала.       Ривен постояла ещё несколько секунд, глядя на неё, а потом развернулась и пошла к выходу. Она не обернулась. Она знала, что если обернётся, то не сможет уйти. Она вышла из клиники, и весенний воздух ударил в лицо, свежий и чистый. Она стояла на крыльце, глядя на голубое небо, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Но она улыбалась. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь всё. Она улыбалась, потому что знала: она жива. Она справится. Она всегда справлялась. Она села в машину, завела двигатель и выехала с парковки. Сзади осталась психиатрическая клиника, а в ней Хелен…

Её нежность была самой опасной ловушкой. Но я не жалею, что попала в неё. Потому что даже в самой тёмной любви есть свет. Тот, который остаётся с тобой навсегда, напоминая, что ты жил по-настоящему...