Затеряться в её смертельной красоте

      Прошло почти четыре месяца. Снег растаял, уступив место холодным, но уже не таким промозглым дням, а затем и первым, робким лучам весеннего солнца. Сейворт оживал. Из-под серого, мокрого асфальта пробивалась зелёная трава, на деревьях набухали почки, и даже воздух стал другим — свежим, чистым, пахнущим землёй и чем-то новым, что обещало скорое тепло. Школьные дни тянулись размеренно, почти спокойно. Убийства, полицейские допросы, та ночь в заброшенной психбольнице — всё это постепенно уходило в прошлое. Не исчезало полностью, но становилось менее острым, менее болезненным. Как старая рана, которая зажила, но иногда всё ещё ныла, когда менялась погода или когда случайный звук или запах напоминали о том, что было.       Эллиот наконец вернулся в школу. Он ходил с тростью, и его походка стала медленнее, осторожнее, но он улыбался, как и прежде, и шутил, хотя шутки его стали чуть более горькими, чуть более философскими. Врачи сказали, что он сможет ходить без трости, но никогда не сможет бегать или заниматься спортом. Эллиот воспринял это с той же тихой отрешённостью, с какой относился ко всему. «По крайней мере, теперь у меня есть уважительная причина не ходить на физкультуру», — сказал он тогда, и Кира расхохоталась, хотя в её смехе слышались слёзы. Школа готовилась к выпускному балу. В коридорах висели плакаты с надписями «Последний танец», «Выпускной вечер», и ученики всё чаще обсуждали свои наряды, кто с кем пойдёт и какую музыку закажут. Атмосфера была почти праздничной, почти беззаботной. Почти. Ривен сидела на подоконнике в коридоре второго этажа, прислонившись спиной к тёплому стеклу, через которое пробивалось яркое, уже почти летнее солнце. Она смотрела на школьный двор, где несколько учеников сидели на скамейках, смеялись, разговаривали, и чувствовала странное, почти незнакомое спокойствие. Впервые за долгое время она не думала о Хелен. Впервые за долгое время она просто существовала в моменте, не оглядываясь назад и не пытаясь заглянуть в будущее.       Кира стояла рядом, опираясь на перила, и листала ленту в телефоне. Она тоже изменилась за эти месяцы. Её волосы отросли, и теперь они обрамляли лицо мягкими, тёмными волнами, делая её почти неузнаваемой. Она больше не носила вызывающие вещи и не красилась ярко. Что-то в ней стало тише, спокойнее, но тот же огонь в глазах всё ещё горел, когда она чувствовала несправедливость или опасность. Сэди стояла рядом с Эллиотом, помогая ему устроиться поудобнее. Трость стояла рядом, прислонённая к стене, и он опирался на неё, когда чувствовал, что нога устаёт. Но сегодня он стоял прямо, почти не хромая, и улыбался солнцу, которое заливало коридор тёплым светом. — Так что там с костюмами? — спросила Кира, отрываясь от телефона. — Я слышала, вы все уже купили свои наряды? — Я взял классический чёрный, — ответил Эллиот, поправляя очки. — Никаких экспериментов. Мне и так хватает приключений на один год. — А я решила быть смелой, — сказала Сэди, и на её губах заиграла загадочная улыбка. — Заказала платье с открытой спиной. Мне кажется, это будет красиво. — И практично, — усмехнулась Кира. — На случай, если придётся убегать от маньяка. Сэди шутливо толкнула её в плечо. — Перестань! Мы уже не в том фильме. И вообще, я хочу, чтобы этот вечер был идеальным. Без экшенов и драмы. Кира улыбнулась, и в её глазах мелькнула та самая тёплая искра, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что всё наконец-то становится на свои места. — А ты, Ривен? — спросила она, поворачиваясь к подруге. — Ты уже выбрала платье? Ривен оторвалась от окна и посмотрела на друзей. На их лица, освещённые весенним солнцем, на их улыбки, которые стали такими родными за эти месяцы. Она чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Не то, которое было с Хелен. Другое. Спокойное, ровное, как дыхание. — Ещё нет, — ответила она. — Но я думала о чём-то светлом. Может быть, голубом. — Голубой тебе пойдёт, — сказала Сэди. — Подчеркнёт глаза. — Только не как у Хелен, — вырвалось у Ривен прежде, чем она успела подумать. Повисла тишина. Кира и Сэди переглянулись, и в их глазах мелькнула тень тревоги. Но Ривен просто улыбнулась, мягко и без боли. — Просто шучу, — сказала она. — Просто шучу. Все облегчённо выдохнули. Кира хлопнула её по плечу. — Ну ты даёшь! Я уже испугалась, что ты снова в свои воспоминания ушла. — Нет, — покачала головой Ривен. — Я больше туда не ухожу. Теперь я здесь. С вами. Они снова заговорили о выпускном. О том, кто будет танцевать, о том, как украсят зал, о том, что музыка будет живой, а не записанной, потому что кто-то из старшеклассников играл в группе. Эллиот цитировал какого-то философа о том, что выпускной — это «прощание с иллюзиями», и все засмеялись. Даже Ривен улыбнулась. По-настоящему. Впервые за долгое время. Но в тот момент, когда она уже почти забыла о том, что было, и почти поверила, что всё действительно позади, в её кармане завибрировал телефон. Она достала его, посмотрела на экран. Незнакомый номер. Ривен нахмурилась и поднесла трубку к уху. — Алло? — Мисс Уинтерс? — голос на том конце был ровным, официальным, но в нём чувствовалась напряжение. — Это капитан Хэйз из полиции Сейворта. Мы хотели бы, чтобы вы приехали в психиатрическую больницу на восточной окраине. Немедленно. Ривен почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Что? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Зачем? Что случилось? — Мы не можем обсуждать это по телефону, — ответил капитан. — Но мы нашли кое-что... необычное. Вы должны увидеть это сами. Ривен смотрела на экран, который уже погас, и не могла пошевелиться. В голове шумело. Сердце колотилось где-то в горле. — Ривен? — голос Киры вырвал её из оцепенения. — Что случилось? Кто звонил? Ривен подняла голову и посмотрела на друзей. На их встревоженные лица. На солнце, которое всё так же светило за окном. На мир, который только что снова перестал быть безопасным. — Полиция, — сказала она, и голос её был тихим, почти безжизненным. — Они вызывают меня в психиатрическую больницу. Тишина. Кира и Сэди переглянулись, и в их глазах мелькнул тот же холодный страх, который Ривен видела в их взглядах в ту ночь, в той больнице. — Зачем? — спросил Эллиот, и голос его дрогнул. — Они не сказали, — покачала головой Ривен. — Но я должна поехать. — Мы едем с тобой, — твёрдо сказала Кира. — Все вместе. — Ты не поедешь одна, — добавила Сэди. — Мы не позволим. Ривен смотрела на них, на их решительные лица, на их готовность идти за ней, куда бы это ни привело. И она снова почувствовала то самое тепло, которое согревало её в самые тёмные моменты. — Хорошо, — сказала она. — Поехали. Они быстро собрали вещи и вышли из школы, оставляя за собой весеннее солнце, смех и выпускной бал. Впереди была психбольница.

***

      Дорога до психиатрической больницы на восточной окраине Сейворта заняла около получаса. Машина Киры, старая, но верная, мерно урчала, когда они выезжали из города в сторону леса, где ещё несколько месяцев назад находилась та самая заброшенная психбольница, которая навсегда изменила их жизни. Но сейчас они ехали к другой, что всё ещё работала, той, что стояла на окраине, среди таких же голых, но уже покрывающихся зелёной дымкой деревьев. Окна были опущены, и весенний ветер врывался в салон, трепля волосы, но никто не замечал его. В машине было тихо. Слишком тихо. Каждый думал о своём, и в этой тишине было больше напряжения, чем в любых словах. Ривен сидела на заднем сиденье, сжимая в руках телефон, и смотрела на дорогу, которая убегала вперёд, в лес. Она не знала, что их ждёт. Не знала, почему полиция вызвала её именно сюда. Но она знала одно: Хелен снова вошла в её жизнь. Даже после смерти. — Мы почти приехали, — сказала Кира, сворачивая на узкую дорогу, обсаженную старыми соснами.       Здание больницы появилось внезапно. Оно стояло в глубине парка, окружённое высоким, кованым забором, на котором висела табличка «Городская психиатрическая клиника». Это была не заброшенная, мрачная развалина, а вполне ухоженное, хотя и старое, здание из серого кирпича, с аккуратными окнами и ухоженным газоном, на котором уже пробивалась первая зелёная трава. Вокруг росли высокие деревья, и их ветви тихо покачивались на весеннем ветру. Кира припарковалась у главного входа. Они вышли из машины, и холодный, свежий воздух ударил в лицо, пахнущий землёй и чем-то лекарственным, почти стерильным. Ривен посмотрела на здание, на его высокие окна с решётками, на тяжёлую железную дверь, и почувствовала, как внутри неё поднимается тот самый липкий страх, который она так старательно пыталась забыть. — Ты как? — спросила Сэди, подходя к ней и касаясь её руки. — Нормально, — ответила Ривен, но голос её дрогнул. — Мы рядом, — сказал Эллиот, опираясь на трость. — Что бы там ни было, мы с тобой.       Они вошли внутрь. Холл больницы был светлым, почти уютным, с высокими потолками и белыми стенами, на которых висели картины с пейзажами. В углу стоял старый, но ухоженный фикус в горшке, и пахло здесь дезинфекцией, хлоркой и чем-то сладковатым, почти приторным. Но за этой внешней уютностью скрывалось что-то другое. Что-то, что заставляло волоски на затылке вставать дыбом. Сначала они услышали крик. Пронзительный, отчаянный, он разнёсся по коридору, эхом ударяясь о стены. А потом другой. И третий. Стоны, плач, бессвязные слова, которые смешивались в общий гул, создавая какофонию боли и безумия. Ривен замерла на месте, чувствуя, как кровь отливает от лица. Сэди вцепилась в её руку, и её пальцы дрожали. Кира побледнела, а Эллиот инстинктивно сжал трость так сильно, что побелели костяшки. — Господи, — прошептала Сэди, и голос её сорвался. — Что это? — Пациенты, — ответил голос за их спинами.       Они обернулись. За ними стоял высокий, седой мужчина в тёмно-синей форме, с серьёзным, усталым лицом. Его глаза были внимательными, и в них читалась та самая привычная усталость, которая появляется у людей, работающих с чужим безумием каждый день. Он был тем самым капитаном Хэйзом, который звонил Ривен. — Добро пожаловать, — сказал он, и в его голосе не было ни тепла, ни враждебности. Только спокойная, профессиональная отстранённость. — Спасибо, что приехали так быстро. — Что здесь происходит? — спросила Ривен, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Зачем вы меня вызвали? Капитан Хэйз посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Мы нашли кое-что, что, по нашему мнению, вы должны увидеть, — сказал он. — Но сначала нам нужно провести небольшую процедуру. — Какую процедуру? — спросила Кира, шагнув вперёд, заслоняя Ривен. — Стандартные правила безопасности, — ответил Хэйз. — Вы находитесь в психиатрической клинике. Все посетители должны пройти проверку. Мы просим сдать все колющие и режущие предметы, а также пройти через металлодетектор. Это обязательное условие. Он указал на стойку у входа, где стоял охранник, и на рамку металлодетектора, которая тускло поблёскивала в свете ламп. — Это обязательно? — спросил Эллиот, и в его голосе слышалось раздражение. — Боюсь, что да, — кивнул Хэйз. — Правила есть правила. Они переглянулись. Кира пожала плечами. — Ладно, — сказала она, первой подходя к стойке. — У меня всё равно ничего нет. Только телефон и ключи.       Она положила телефон, ключи и мелочь из карманов в пластиковый лоток, который протянул охранник, и прошла через рамку. Металлодетектор не издал ни звука. Следующей подошла Сэди. Она тоже положила свои вещи в лоток — телефон, брелок с ключами и маленькую булавку, которую носила на воротнике куртки. Рамка пискнула, и охранник жестом попросил её поднять руки. Он провёл ручным сканером по её телу, но ничего не нашёл. Эллиот прошёл с трудом, опираясь на трость. Он неохотно положил её на стойку, и охранник осмотрел её, прежде чем позволить забрать обратно. — Доктор сказал, без неё я передвигаюсь с трудом, — сухо заметил Эллиот. — Знаю, — кивнул охранник. — Она у вас на учёте. Проходите. Последней была Ривен. Она подошла к стойке, чувствуя, как взгляды всех присутствующих прикованы к ней. Она положила телефон, ключи и маленький ножик, который носила в кармане «на всякий случай» с той ночи, в лоток. Охранник посмотрел на него и поднял бровь. — Зачем вам это? — спросил он. — Привычка, — ответила Ривен, и голос её прозвучал глухо. Охранник кивнул, забрал ножик и положил его в отдельный контейнер. Ривен прошла через рамку, и металлодетектор не издал ни звука. Она подошла к друзьям, чувствуя, как пустота в карманах делает её почти беззащитной. — Всё, — сказал капитан Хэйз, когда они закончили. — Теперь мы можем пойти туда, куда я вас пригласил. Следуйте за мной.       Он развернулся и пошёл вглубь здания, туда, откуда всё ещё доносились крики пациентов. Стоны, смех, плач, бессвязные слова — всё это смешивалось в единый гул, который давил на уши, на сознание, на сердце. Ривен смотрела на стены, которые, казалось, впитывали в себя эти звуки, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное и липкое. Но она сделала шаг вперёд. За ней двинулись друзья. Они шли по длинному, белому коридору, мимо закрытых дверей, за которыми иногда слышались голоса, мимо медицинского персонала в белых халатах, мимо пациентов, которые бродили по коридорам в больничных пижамах, глядя перед собой пустыми, бессмысленными взглядами.

***

      Капитан Хэйз повёл их по длинному, бесконечному коридору. Стены здесь были уже не белыми, а серыми, с облупившейся краской, и лампы под потолком горели тусклым, болезненно-жёлтым светом, который делал всё вокруг похожим на старый, выцветший снимок. Крики пациентов стихали, уступая место тяжёлой, гнетущей тишине, нарушаемой только их шагами и редким, далёким стоном, который доносился откуда-то из глубины здания. — Куда мы идём? — спросила Ривен, чувствуя, как внутри неё нарастает тревога. — Почему так далеко? — Вы должны это увидеть, — ответил капитан Хэйз, не оборачиваясь. — Я не могу объяснить словами. Это нужно увидеть своими глазами. Кира шла за ним, и на её лице застыло выражение, которое появлялось у неё, когда она пыталась справиться со страхом с помощью сарказма. — Ну, отличное начало, — пробормотала она, оглядываясь по сторонам. — Заброшенная психбольница, теперь работающая. Мы что, коллекционируем психиатрические клиники? Осталось посетить ещё пару, и можно будет открывать туристическое агентство. — Кира, — шикнула на неё Сэди. — Не сейчас. — А что? — Кира пожала плечами, но голос её дрожал. — Я просто говорю: мы уже были в одном таком месте. В прошлый раз всё закончилось... ну, ты знаешь. Очень весело. Эллиот, опираясь на трость, шёл рядом с Кирой. — Если в конце нас ждёт клоун с бензопилой, я официально подаю в отставку из нашей компании, — сказал он, и в его голосе слышалась та же нервная ирония. — Ты не можешь подать в отставку, — парировала Кира. — Ты наш штатный философ. Кто будет цитировать Ницше, когда нам станет страшно? — Я могу цитировать Ницше и в одиночестве, — ответил Эллиот. — Это даже лучше. Никто не перебивает. Они прошли мимо двери с табличкой «Особо опасные пациенты. Доступ строго ограничен». Кира остановилась на секунду и прочитала её вслух. — «Особо опасные», — протянула она. — Ну, это обещает быть интересным. Надеюсь, они не выдают своим пациентам бейджики с надписью «Я псих». — Кира! — снова шикнула Сэди, но её голос дрожал от сдерживаемого смеха. Капитан Хэйз остановился перед массивной железной дверью, которая выглядела так, будто могла выдержать ядерный взрыв. Она была толстой, с тяжёлыми засовами и кодовым замком. Он достал ключ-карту, приложил её к считывателю, и дверь с громким, скрежещущим звуком начала открываться. — Господи, — прошептала Кира, глядя на дверь. — Мы что, в тюрьму идём? — Это палата для особо опасных пациентов, — ответил Хэйз, не оборачиваясь. — Таких, кто представляет угрозу для себя или окружающих.       Он шагнул внутрь, и ребята последовали за ним. За дверью оказалась ещё одна небольшая комната с прозрачной, пуленепробиваемой стеной, за которой находилась палата. Свет был тусклым, почти приглушённым, и пахло здесь стерильностью и лекарствами. Ривен замерла, когда увидела, что находится внутри палаты. За стеклом, на узкой кровати, сидела Хелен.       Она была жива. Она сидела со скрещенными ногами, с закрытыми глазами, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. Волосы, всё такие же светлые, почти прозрачные, падали на плечи мягкими волнами. На ней была больничная одежда — простая, белая, безликая, но даже в ней она выглядела так же прекрасно, как и в тот первый вечер, когда Ривен увидела её на лестнице. Она медитировала. Глубокая, ровная, она дышала спокойно, и в этой её позе не было ни агрессии, ни безумия. Только тишина. Только покой. Как будто она была не в палате для особо опасных, а где-то далеко, в своём собственном мире, куда никто не мог проникнуть. Ривен почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она смотрела на Хелен, на её живое, настоящее лицо, и не могла поверить своим глазам. Она видела, как Хелен упала в снег. Она видела кровь, которая растекалась по белому. Она слышала выстрелы. Она была уверена, что Хелен мертва. Но она была жива.       Слёзы хлынули из её глаз. Горячие, солёные, бесконечные. Она не могла остановить их. Она стояла, глядя через стекло на ту, кого любила, кого оплакивала, кого пыталась забыть все эти месяцы, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. И в то же время — исцеляется. — Она жива, — прошептала Ривен, и голос её сорвался. — Она жива... Кира стояла рядом, и её лицо было бледным, почти серым. Она смотрела на Хелен, на её спокойное, медитирующее лицо, и не могла вымолвить ни слова. — Это невозможно, — наконец выдавила она. — Мы видели... мы видели, как она упала. Мы видели кровь. Мы слышали выстрелы. — Она выжила, — тихо сказал капитан Хэйз. — Первая пуля прошла навылет, не задев жизненно важные органы. Вторая задела плечо. Она потеряла много крови, но врачи успели. Она была в коме почти три месяца. И только недавно пришла в себя. — Но зачем вы держите её здесь? — спросил Эллиот, и его голос дрожал. — Почему вы не сказали нам раньше? — Потому что мы не знали, — ответил Хэйз. — Её личность была установлена только после того, как она пришла в себя. И когда мы поняли, кто она, мы решили, что вы должны знать. Но мы не могли рисковать. Она всё ещё опасна. Даже в таком состоянии.       Ривен не слышала ни Хэйза, ни друзей. Она смотрела на Хелен сквозь прозрачную стену, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то, чему она не могла дать названия. Смесь шока, боли, неверия и той самой любви, которую она так старательно пыталась забыть, но которая никуда не исчезла. Она сделала шаг вперёд, почти касаясь лбом стекла. Её пальцы, дрожащие, легли на холодную поверхность, оставляя на ней влажные отпечатки. — Хелен... — прошептала она, и голос её сорвался.       И в этот момент Хелен открыла глаза. Не резко, не с той хищной, мгновенной внимательностью, которая была ей свойственна раньше. Медленно. Как будто она чувствовала, что на неё смотрят, и это чувство вырвало её из глубины её собственного мира, из той тихой, безмятежной медитации, в которой она пребывала. Её голубые, ледяные глаза встретились с глазами Ривен.       На мгновение Хелен замерла. В её взгляде мелькнуло что-то — узнавание, удивление, а потом... что-то тёмное и опасное, что заставило Ривен отшатнуться. Хелен резко, с пугающей скоростью, подорвалась с кровати. Она была быстрой, как всегда, как кошка, как хищник, как сама смерть, которая решила, что время отдыха закончилось. Её кулак с силой ударил по стеклу. Звук был глухим, но оглушительным — удар, от которого зазвенело в ушах. Стекло было пуленепробиваемым, и оно не дрогнуло, но от этого удара по нему разбежалась тонкая, едва заметная паутинка трещин. Хелен прижалась лицом к стеклу, и её дыхание запотевало на холодной поверхности, оставляя мутные, влажные пятна. — Ты! — прошипела она, и в этом шипении было столько ярости и боли, что Ривен отступила ещё на шаг. — Ты пришла! Ты посмела прийти сюда! Её глаза горели безумным, ледяным огнём. Она вцепилась пальцами в край стекла, царапая его ногтями, и её голос сорвался на крик, который разнёсся по всей палате, просачиваясь сквозь стены, заставляя волосы вставать дыбом: — Я ВСЕХ ВАС УБЬЮ! ВСЕХ! Я ВЫПОТРОШУ ВАС! Я ПОРВУ ВАШИ КИШКИ! ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ СПРЯТАТЬСЯ ОТ МЕНЯ! Она била по стеклу кулаками, и каждый удар был глухим, тяжёлым, полным той самой животной ярости, которую Ривен видела в ту ночь в заброшенной психбольнице. Её лицо, искажённое гневом, было бледным, почти прозрачным, а глаза горели тем самым безумным огнём, который делал её одновременно прекрасной и чудовищной. — Ривен! — кричала она, и в её голосе слышалась боль. — Ты не уйдёшь от меня! Ты моя! Ты всегда будешь моей! Я найду тебя! Я ВСЕХ ВАС НАЙДУ! Кира схватила Ривен за плечи и оттащила от стекла. Её лицо было бледным, глаза расширенными, и она смотрела на Хелен с тем же ужасом, что и в ту ночь, когда они бежали по коридорам заброшенной больницы. — Ривен, отойди! — крикнула она, но Ривен не сопротивлялась. Она просто смотрела на Хелен, на её искажённое яростью лицо, на её руки, которые били по стеклу, оставляя на нём кровавые следы от разбитых костяшек. Её пальцы были разбиты в кровь, но она не замечала боли. Она смотрела на Ривен, и в её глазах была та же одержимость, которая сжигала её изнутри. Капитан Хэйз шагнул вперёд, заслоняя обзор. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. — Видите? — сказал он, и в его голосе звучала та самая стальная нотка, которая появлялась у людей, привыкших иметь дело с опасностью. — Именно поэтому я не разрешил вам зайти к ней. Она особо опасна. Даже в таком состоянии. Даже после того, что с ней случилось. Ривен смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Она слышала крики Хелен, её безумные, полные боли и ярости слова, и чувствовала, как внутри неё что-то разрывается. — Что с ней? — спросила она, и голос её дрожал. — Почему она такая? — Она не пришла в себя до конца, — ответил Хэйз. — Врачи говорят, что травма головы, которую она получила, когда упала, повредила участки мозга, отвечающие за контроль импульсов и эмоций. Она не может контролировать свою ярость. Она не может отличить реальность от своих галлюцинаций. Она живёт в своём мире, где все — враги. — Но она узнала меня, — прошептала Ривен. — Она сказала моё имя. — Да, — кивнул Хэйз. — Вы — единственная, кого она узнаёт. И это делает вас ещё более уязвимой. Хелен продолжала бить по стеклу. Её крики становились всё более хриплыми, голос садился, но она не останавливалась. Она смотрела на Ривен, и в её глазах была та же одержимость, которая сжигала её изнутри. — Ривен! — крикнула она в последний раз, и её голос сорвался на хрип. — Я люблю тебя! Я всегда буду любить тебя! Ты моя!       Она медленно сползла по стеклу, оставляя на нём кровавые разводы, и опустилась на колени. Её плечи вздрагивали, и из горла вырывались глухие, прерывистые рыдания. Ривен стояла, глядя на неё, и чувствовала, как внутри неё борется несколько совершенно разных чувств. Страх, жалость, любовь и та самая боль, которую она так старательно прятала все эти месяцы. Она хотела подойти к стеклу. Хотела коснуться его. Хотела сказать Хелен, что всё будет хорошо. Но она не могла. Потому что знала: это была не та Хелен, которую она любила. Это была её тень. Её одержимость. Её безумие. Кира обняла Ривен за плечи и прижала к себе. — Пойдём, — прошептала она. — Пойдём отсюда. Тебе не нужно это видеть. — Я не могу оставить её, — прошептала Ривен, и слёзы текли по её щекам. — Я не могу просто уйти. — Ты должна, — твёрдо сказала Кира. — Она не та, кого ты знала. Она опасна. Для тебя. Для всех. И ты не сможешь ей помочь. Никто не сможет.       Ривен смотрела на Хелен, на её сломленную фигуру у стекла, на её руки, разбитые в кровь, на её рыдания, которые эхом разносились по палате. И она знала: Кира права. Она не могла помочь. Она могла только смотреть. И уйти. Она позволила Кире увести себя. Они шли по длинному, белому коридору, и за их спинами всё ещё слышались крики Хелен. Они стихали, становились тише, но не исчезали. Они оставались где-то там, в памяти, в сердце, в той части души, которую нельзя вырезать.       Когда они вышли из больницы, весеннее солнце ударило в лицо, и Ривен почувствовала, как свежий воздух обжигает лёгкие. Она остановилась на крыльце, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Её плечи опустились. Слёзы высохли на её щеках, оставляя солёные дорожки. — Что теперь? — спросила Сэди, подходя к ней. Ривен открыла глаза и посмотрела на небо. На голубое, чистое небо, в котором медленно плыли белые облака. — Теперь мы будем жить, — сказала она, и в голосе её не было уверенности, но была решимость. — Мы будем жить дальше. Что бы ни случилось.       Она повернулась к друзьям — к Кире, Сэди, Эллиоту, которые стояли рядом, готовые поддержать её в любой момент. И она улыбнулась. Не счастливо. Не грустно. Просто — принимая. Как принимают дождь. Как принимают зиму. Как принимают жизнь, которая продолжается, даже когда кажется, что она закончилась.