Печаль изгнанника

Последняя исповедь в багряных сумерках. Мир вокруг Ноа перестал существовать. Грохот падения Элоизы, запах разлитого скипидара, хруст ломающегося дерева — всё это отошло на задний план. Единственной реальностью осталась Беатрис, которая прижимала ладони к быстро темнеющему пятну на животе. В углу комнаты, среди обломков мольберта, замерло изломанное тело Элоизы — страшный удар демонической силы оборвал её безумную жизнь мгновенно, не оставив времени даже на последний вздох. Но Ноа не смотрел туда. Его руки, видевшие гибель миров, теперь крупно дрожали, пытаясь зажать рану. — Нет, нет... Беатрис, дыши! — его голос превратился в сорванный хрип. — Держись, слышишь? Я вырву твою жизнь у самой смерти! Только не закрывай глаза! Беатрис мягко, из последних сил, коснулась его щеки. Её пальцы оставили на его коже алый след — её последнюю краску. — Не надо, Ноа... — прошептала она, и на её губах появилась кровь. — Посмотри на меня. Это конец... Расскажи мне напоследок... откуда эти чертовы узоры? Ты обещал. Она вдруг тихо, надтреснуто рассмеялась, и этот звук полоснул его по сердцу. — Я так... ждала, когда ты скажешь. Ноа задохнулся от рыдания. Он приник к её лбу, и его слезы смешались с её кровью. — Это летопись моего изгнания, Беатрис, — прошептал он, прижимая её голову к своему плечу. — Каждая линия — это печать Падшего. Ты знала... Я не человек. Я был низвергнут с Небес века назад. И условие моего возвращения было простым и жестоким: я должен был встретить чистую душу, которая откажется от любого богатства, от любого дьявольского соблазна ради истины. Я должен был искусить её, проверить на прочность... и если бы она выстояла, мои крылья вернулись бы ко мне. Он судорожно вздохнул, зарываясь лицом в её волосы. — Я искал такую душу столетиями. И я встретил её. Тебя. Но я... я не посмел предложить тебе соблазн, Беатрис. Ты была настолько прекрасна в своей бедности и чистоте, что я побоялся осквернить тебя своим испытанием. Я предпочел остаться Падшим, лишь бы ты оставалась собой. Ты была моим шансом на спасение... а я стал твоим палачом. Беатрис слушала его, и её дыхание становилось всё более редким. — Пожалуйста, не уходи! — взмолился Ноа. — Я не смогу здесь без твоего тепла. Я снова буду один среди человеческих пороков, в вечной зиме. Я впервые за столетия вспомнил, что значит любить... Не оставляй меня в этой темноте! Беатрис слабо улыбнулась. Её взгляд уже был направлен куда-то сквозь него. — Свет тоже полюбил Тьму, Ноа... — выдохнула она. — Не вини себя. Я счастлива... что в эти секунды... ты со мной. Мой Падший Ангел... Он снова поцеловал её — долго, отчаянно, пытаясь отдать ей всё свое бессмертие, но жизнь утекала сквозь пальцы. Когда он открыл глаза, он увидел, что взгляд Беатрис застыл. Её рука бессильно соскользнула на пол. Свет погас. Ноа замер. Тишина в мансарде стала оглушительной. Он смотрел на её бледное лицо, сохранившее печать милосердия, которое её погубило. И тут осознание обрушилось на него всей тяжестью веков. Ноа запрокинул голову и закричал. Это был вой раненого зверя, рев изгнанника, сотрясающий стены. Он обращался к темным, равнодушным Небесам. — ЗА ЧТО?! — вопил он, и узоры на его теле вспыхнули нестерпимым черным пламенем. — За что вы отняли её?! Она выдержала всё! Она была той самой Душой! Почему вы забираете её сейчас?! Он зашелся в рыданиях, прижимая к себе мертвую художницу. — Это я... я виноват, — шептал он, содрогаясь. — Я — Тьма. Я не должен был приближаться к Свету. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в пепел. Я любил её больше своего спасения... и погубил её своей любовью. Он сидел на полу, баюкая Беатрис, а за окном начинался рассвет — холодный, серый лондонский рассвет. В углу лежало тело Элоизы, разрушенное той самой силой, которой Ноа пытался защитить свой идеал. Тьма победила, но эта победа была горше любого поражения. Ноа Себастьян Риманец остался жив, но теперь его бессмертие стало его главной пыткой, ведь он потерял единственный Свет, ради которого стоило быть человеком. Время в мансарде зациклилось, превратившись в бесконечный кошмар. Ноа не выпускал холодную руку Беатрис, прижимая её к своим губам, к глазам, мокрым от неиссякаемых слез. Прошли часы, но он не замечал, как утреннее солнце медленно ползло по полу, освещая кровь, обломки и бездыханное тело Беатрис. Где-то в углу, среди щепок разбитого мольберта, лежала Элоиза — её тело, лишённое жизни его собственным ударом, больше не вызывало в нём даже тени гнева. Только пустоту. — Заберите меня! — выл он, обращаясь к равнодушному потолку, за которым, как он верил, скрывались те, кто его отринул. — Небеса, вы слышите?! Она была чиста! Она — та самая Душа, которую вы требовали! Она прошла испытание, даже не зная о нём! Почему она лежит здесь, а я, проклятый убийца и гордец, продолжаю дышать этим смрадом?! Отдайте мне её смерть, верните ей жизнь! Он умолял, он торговался, он проклинал свою вечность. Каждое мгновение тишины в ответ на его крики жгло его сильнее адского пламени. Он винил себя в каждом её вздохе, который не случился, в каждой капле крови на белом шелке. Он был Тьмой, которая посмела коснуться Солнца и выжгла его дотла. Сгорающая летопись Внезапно воздух в комнате сгустился, став тяжелым и горячим, словно перед грозой, способной испепелить город. Ноа почувствовал, как по его венам вместо привычного холодного спокойствия потекло жидкое, кипящее пламя. Резкая, невыносимая боль, какой он не знал за все века своего изгнания, пронзила его тело, от кончиков пальцев до самого основания черепа. Он вскрикнул, пытаясь схватиться за край кровати. Его взгляд упал на собственные руки. Черные, витиеватые узоры — летопись его позора и падения — начали пульсировать ослепительным, нестерпимым белым светом. Они словно закипали под его кожей. Ноа задыхался от этой агонии, чувствуя, как древние клейма, выжженные самой Вечностью, теперь буквально вырываются из его плоти. Линии, которые были чернее самой глубокой бездны, на глазах становились бледными, призрачными. Они таяли, превращаясь в золотистую пыль, которая тут же исчезала, оставляя после себя чистую, ровную кожу. — Что... что со мной происходит? — прохрипел он, едва узнавая собственный голос. В груди защемило так, будто невидимый клинок вошел под ребра и провернулся там дважды. Сердце, которое веками билось лишь эхом былой жизни, теперь колотилось в ребра, как пойманная птица. Легкие отказались повиноваться. Каждый вдох давался с таким трудом, словно он пытался дышать раскаленным свинцом. Ноа не понимал, что это — окончательное проклятие или запоздалое прощение. Он не чувствовал прилива божественной силы, лишь всепоглощающую, сокрушительную слабость и боль, которая лишала его рассудка. Силы покидали его стремительно. Его вековая мощь, его демоническая невосприимчивость к боли — всё утекало вместе с исчезающими татуировками. Он больше не чувствовал связи с Тьмой, он перестал слышать шепот теней. — Беатрис... — едва слышно выдохнул он. Он повалился на пол у изножья кровати. Тело содрогалось в последних судорогах трансформации, которую его разум не в силах был осознать. Всё, что он знал о себе, о мире, о своей природе — всё рассыпалось в прах. Перед глазами плыли кровавые круги, смешиваясь со светлеющими узорами на его предплечьях. С трудом, преодолевая сопротивление слабеющих мышц и туман, застилающий взор, он протянул руку. Его пальцы, уже лишенные черных знаков, нащупали ладонь Беатрис. Она была холодной, но это было единственное, за что он мог держаться, пока мир вокруг него стремительно разрушался. Сознание Ноа начало гаснуть. Боль в груди стала невыносимой, а затем внезапно отупела, сменившись странным оцепенением. Последнее, что он почувствовал — это мягкий холод её кожи под своими пальцами. А затем реальность окончательно померкла, и мансарда, залитая утренним солнцем, погрузилась для него в абсолютную, непроглядную темноту.