Печаль изгнанника

Тьма, казавшаяся бесконечной и тяжелой, как могильная плита, начала медленно истончаться. Ноа почувствовал не жжение адского пламени и не ослепляющий свет небесных чертогов, а нежное, прохладное прикосновение ветра, пахнущего горными травами и согретой солнцем хвоей. Знакомый голос, тихий и мелодичный, звал его по имени, пробиваясь сквозь гул вечности. Он с трудом разомкнул веки. Над ним простиралось небо такого глубокого, пронзительного цвета, какой бывает только в горах перед самым закатом. Прямо перед ним, заслоняя собой солнце, стояла Беатрис. На ней было простое белое платье, а в волосах запутался золотистый луч. Она улыбалась — той самой светлой, обезоруживающей улыбкой, от которой в его груди когда-то таял лед. — Ноа... — выдохнула она, протягивая ему руку. Он, собирая остатки сил, поднялся с мягкой, сочной травы. Голова кружилась, а тело казалось непривычно легким, лишенным того свинцового груза, который он нес столетиями. — Ты... ты живая? — прохрипел он, всматриваясь в её лицо, ища следы крови или боли, но видя лишь сияние жизни. Они стояли на бескрайней поляне, окруженной величественными горами, чьи вершины тонули в облаках. Позади них, у кромки леса, виднелся небольшой уютный дом из светлого камня с широкими окнами, выходящими на долину. — Представляешь, — Беатрис рассмеялась, и этот звук был чище любого церковного звона. — Я очнулась там, в доме. А там... там целая анфилада комнат, заполненных чистыми холстами, лучшими красками и кистями, о которых я даже мечтать не смела. Сначала я испугалась, я не понимала, где я, я металась по комнатам и звала тебя... я хотела назад, туда, где остался ты. А потом я вышла на крыльцо и увидела тебя здесь, на траве. Я подбежала, почувствовала твой пульс и просто знала... знала, что ты проснешься. Она нежно коснулась его предплечий, которые теперь были девственно чистыми. — Смотри... у тебя больше нет этих узоров. Ты свободен, Ноа. Ноа осмотрелся. Он не чувствовал за спиной веса тех величественных белых крыльев, которые когда-то были его гордостью и его проклятием. Он знал: тот ангел, которым он был до падения, умер. Но и демон, которым он стал в изгнании, тоже исчез. Небеса совершили высший акт милосердия. Они не вернули его в стройные ряды херувимов и не низвергли в бездну. Они подарили им Покой. Вечный, незыблемый покой, где больше не было места боли, страданиям, людским соблазнам и гнилым душам. Ноа поднялся во весь рост, крепко сжал её ладонь в своей и посмотрел на маленький дом, который должен был стать их крепостью. — Для нашего маленького счастья, — сказал он, и в его глазах впервые за вечность отразился истинный мир, — не хватает только моего портрета. Того самого, настоящего. Беатрис заливисто рассмеялась, увлекая его за собой к порогу. Небеса действительно полюбили их — так сильно, что создали для них отдельный мир. Эти двое никогда не смогли бы по-настоящему жить среди людей на земле, но и друг без друга они бы больше не захотели существовать ни в одном из миров. В то же самое время, далеко внизу, под тяжелым слоем лондонского смога, реальность была куда более жестокой. Громкие крики и шум борьбы в мансарде заставили хозяев пансиона приехать, и позвать людей на помощь. Когда тяжелую дверь наконец выломали, собравшаяся толпа в ужасе отшатнулась. В комнате, залитой кровью, лежали двое: прекрасная молодая художница и мужчина, чье лицо застыло в выражении странного облегчения. Рядом, среди обломков мольберта, нашли изломанное тело леди Гамильтон. Лондон содрогнулся от этой новости. Газеты пестрели заголовками об «Ужасе в мансарде». Пять жизней — две девушки, двое мужчин и один невинный ребенок — были принесены в жертву на алтарь безумия и гордыни. В роскошном особняке Ноа слуги, узнав о кончине хозяина, долго плакали. Но в их слезах не было горечи — это были слезы странного, болезненного счастья. Они видели его муки каждый день, они знали тяжесть его молчания. — Он наконец перестал страдать, — шептал старый дворецкий, закрывая ставни в пустом кабинете. — Он свободен. И мы тоже. Слуги выходили на улицу, растерянно глядя на суету большого города. Они стали свободными, но за долгие годы службы привыкли быть тенями своего господина. Теперь они не знали, что делать со своей жизнью, предоставленные сами себе. Но там, на солнечной поляне, Ноа об этом не знал. Он переступил порог дома, где пахло кедром и свежим льняным маслом. Беатрис уже устанавливала новый холст. История Падшего Ангела и маленькой художницы закончилась так, как заканчиваются лучшие легенды: не победой Света над Тьмой, а их тихим и бесконечным слиянием в месте, где время больше не имеет власти.